Апрель в Белграде

Ты что, влюбилась?

Я думала, если ты будешь обладать частичкой меня, То я смогу оставить остальные 2-3 части,

Но это так не работает.

— Не-е-е-е-ет, — стонет Алена и надолго закатывает глаза, вытягивая вперед руки, как будто вслепую идет на источник звука. — Он же изменяет ей. Он только что ее имя перепутал с Василисой, — она пялится некоторое время на свою презентацию, а потом многозначительно на маму. — Ты слышала. Я слышала. А его телка не слышала.

— Они показали, что она его сильно любит и ничего не замечает, — мама увлеченно смотрит на экран своего компьютера, но следит не за сериалом, а смотрит дома на «KupujemProdajem». Сериалы она всегда включает фоном, в одной из тридцати включенных вкладок, чтобы кто-нибудь болтал и убивал тишину.

Да мама Алены никогда не слушает эти сериалы. Работы всегда много. То кому-то найти дом, то продать его, то квартиру, то подешевле, то на верхушке горы Алена приходит до школы или после, занимает свободное место за компом, которое удачно оказывается свободным (ее коллега вечно где-то мотается, но только не в офисе) и занимается своими делами. Как сейчас, делает сраную презентацию, которую у Насти не доделала.

С Настей они говорят, и в живую, и вконтакте, и в инсте, но Алена не заваливается к ней в квартиру, а Настя не заваливается к ней. Она уважает личное пространство, которое Алена вдруг построила вокруг себя и сказала: «Так было всегда!», хоть и не совсем понимает.

Ей понимается только то, что Алена пошла в хор и обрезала все проводки, которые вели ее к нормальной социальной жизни. А теперь, какчтопочему Ларина психанет и расскажет как-нибудь.

Для начала, себе бы рассказать. Для начала бы психануть, она же умеет громко орать и материться. Умеет. Хлебом не корми, дай подраматизировать. Но она не уверена.

Не уверена, что нужно это делать сейчас. Не уверена, тонет или сама хочет доплыть до дна, коснуться, оттолкнуться и поплыть обратно. А легкие будут сильнее, чем обычно. Она ждет задыханий.

Она же поймет, когда начнет задыхаться?

Презентация. Алена закрывает глаза и противно сжимает зубы.

— Василиса же была у нее на приеме. Тупизм, — она снова отворачивается от своего экрана к маме. — У нее на лице было написано: «Я спала с твоим мужем», — пародирует Алена какую-то героиню низким и ужасным голосом. — Но нет. Как же еще растянуть серию. Только тупизмом — тянет Алена и начинает клацать по клавиатуре текст, который должна была набрать минуту назад.

— Тупизмом, да, — отстраненно отвечает мама, которая тоже погрузилась в свою работу.

— Кстати, — Алене, собственно, плевать. Ей бы поболтать. — Я знаю, куда хочу в медицине, — и откидывается на спинку большого черного стула, который ей не по размеру.

— И куда?..

— Стоматологом.

У Лариной, как у самого обычного ребенка, были эмоциональные скачки по пути взросления; как на ярмарке, когда идешь и бросаешься к каждой привлекательной сладости, а потом видишь еще ярче, еще вкуснее! И бросаешься в противоположную сторону. То космонавтом, то президентом, то писателем, архитектором, доктором и вот, уже год она говорит про медицину.

Какое интересное решение.

А еще интереснее, что повлияло на это решение?

— Походила к стоматологу и загорелась?

Именно так и было.

— Ну, я все поняла, рассчитала, осознала. Знаешь, сколько они зарабатывают?

— А у людей во рту тебе приятно будет ковыряться? — мама с легкостью отшучивается, по-прежнему занимаясь общением с клиентами в мессенджере.

— Да что там ковыряться? Сделал дырку, залепил и тебе еще заплатили, — Алена закрывает глаза, поджимает нижнюю губу, пожимает плечами. — Странно, но прикольно.

— А писать стихи, песни?.. — у Жанны есть какая-то сверхъестественная способность делать две вещи одновременно, но говорит она медленно и спокойно. Аккуратно. Можно ведь и ошибиться, либо в первом деле, либо во втором.

Мама не особо замечает застывшее дыхание Алены, потому что начинает печатать быстрее и присматриваться к экрану. Она не любит носить очки, а стоило бы. Она говорит, что они ее старят, а с линзами долго возиться.

А писать стихи — не модно. Не платят. Недостаточно таланта. Хорошо жить, написывая строчки — редкость. Нужно слишком много желания и музыки в голове, и нужно постоянно, поэтому — нет. Не надо. Насрать. Это больнее. Больнее, чем сверлить зубы. Стихи — дома, в закрытой комнате, в золотом дневнике. Золотой дневник — не жизнь, это отравляющие фантазии, в которые иногда так хочется заплыть и залечь.

И Алена уплывает. Но она не ругает себя за это.

Лишь бы другие не замечали и просто не замечали.

— Ну, я пишу. В чем проблема? И буду писать, — бубнит Алена себе под нос и не видя перед собой презентацию. В глазах плывет золотая книжка. Или дневник. Она по-разному его называет. — Одной рукой сверлить, другой писать, — вспоминает она гениальное решение и наклоняется к маме.

— И просверлишь что-нибудь не то.

— Подарю им стихи, компенсирую.

Жанна отвлекается, не удержавшись и рассмеявшись.

— Так и назовешь клинику: «Сверлить не умею, но почитайте мои стихи!».

— Все, отстань, — Алена как-то наигранно обиженно улыбается и сохраняет презентацию. Пусть недоделанную; все равно ее к понедельнику. Посылает себе на мейл, закрывает браузер, смотрится в черный экран, в телефон. — Я пошла.

— Иди.

Мама с места целует ее через воздух, и Алена делает то же самое, прежде чем выйти.

За пределами стен — другой мир. За пределами других стен — мир совсем другой. Смотря какие четыре стены, кто в них, кто за ними И куда ты после них пойдешь. Алене в школу. И знаете, как бывает, когда расстанешься со своим другом на улице и идешь в своем направлении — улыбка после прощальных объятий стирается. Губы медленно возвращают свою прежнюю форму. Никакую. Прямую и холодную.

Почему тепло не остается чуть дольше? Алена думает об этом. И сама не знает. Она тоже моментально замерзает и перестает улыбаться, взяв телефон и уткнувшись в него. Причин улыбаться же нет.

Репетиция перед уроками — не причина улыбаться. Это причина спокойного и кирпичного лица, не больше. Так что иди в школу, как ни в чем не бывало. Иди и смотри в свой ебанный телефон, прячься вконтакте, в бесполезных переписках, потому что это легче, чем смотреть в лица.

Она листает ленту, хотя никогда ее не листает. Настя была в сети сегодня в шесть утра, а сейчас где-нибудь в тренажерке или спит после тренажерки. Диалог умер после вчерашнего дня.

Марии писать нечего, она придет на репетицию. Милена Алена бьет себя мысленно по голове, за желание написать всем подряд от скуки, когда ей всего лишь надо дойти до гимназии тридцать метров от маминого офиса.

Гимназия снаружи пустует. В кабинетах проходит последний урок первой смены. Когда заходишь в небольшой дворик через черные железные ворота, то оказываешься внутри буквы «П». Справа, слева — можно заглянуть в окна и увидеть торчащие головы. Впереди — окна, в которых видно коридоры первого и второго этажа. То есть, не видно, там же белые занавески. Алене хватает две секунды, чтобы все по привычке оглядеть и зайти внутрь. По лестнице, по красной лестнице, и затормозить перед залом.

Травкин где-то поблизости? Его ждать перед дверями, как хозяина? Сходить в учительскую? Или он в зале?

Ноги медлят, но несут ее к залу. К счастью, старая деревянная дверь не скрипит. Да и все равно. Огроменный зал пустой. Обстановка привычная. На рояле — валяются ноты, ручки черная сумка. Пахнет его присутствием. Травкин где-то поблизости. Голова сама собой оборачивается, словно он должен был стоять за спиной, чтобы испугать и поржать, когда она испугается. Идиотка, зачем ему это делать? Ларина вздыхает и заходит внутрь, убедившись, что дверь осталась открытой.

В абсолютно пустом зале она никогда не находилась.

И если чувство чужака душит ее в переполненном помещении, то отсутствие тел и взглядов ее совсем сдавливает и вызывает звон в ушах. Если собирается куча народу и она, потерявшаяся ненужная иголка в куче — ей явно здесь не рады. Если никого нет — значит тебе здесь точно нечего делать.

Она же даже стоять не умеет правильно. Не умеет быть решительной. Не умеет брать телефон в руки, потому что тут — нельзя. Тут святое место. А если Травкин? Если он увидит, что она в телефоне?

И что тогда? Он тебя веником из хора выгонит? Что за бред

Он увидит, что она как все. А ей не хочется.

Пусть так и есть, но ей не хочется. Перед ним она усирается и старается быть совершенно оригинальным произведением не искусства, эх, идиотизма. Зато оригинальным. Надо бы перестать так сильно стараться и бояться. Он же не кусается. Он же просто учитель.

Рюкзак Ларина оставляет на стуле в первом ряду. Оборачивается. За открытой дверью — пустой коридор. Ладно. Открытое окно ее привлекает. Постояв там, она еще раз оборачивается. С каждой секундой ей все сильнее хочется уйти.

С каждой секундой ее кто-то подгоняет. С каждой секундой отсутствие всех и присутствие только ее — сдавливает виски.

Или она совсем двинулась мозгами.

Теперь рояль ее привлекает.

Рояль, на котором она не умеет играть. Она ни на одном инструменте не умеет, но так много раз сидела на концертах и так много раз касалась клавиш и струн, как чего-то хрустального и особенного, что как будто умеет.

Кончики пальцев ведут по поверхности пыльной, закрытой крышки, не оставляя следа. Взгляд так же скользит по нотам, но ничего не понимает. Ни чьи это ноты, ни для кого и когда С глубоким вздохом Ларина приземляется на банкетку и выпрямляет спину, прислушиваясь к тишине. Травкин опаздывает, но это его дело. Имеет право.

Лучше бы не приходил, залетает мысль в голову, как зараза, и Алена больше не обращает внимание на эти мысли. Непонятные, необоснованные, необоснованные!

Конечно, у всех есть одна и та же причина, по которой никто не жаждет его появления. Это же Травкин! Да нахер его!

Но у Лариной это не та причина, по которой другие глаза на него закатывают.

Хочу петь и не хочу петь.

Нравится внимание Камиллы и не нравится.

Хочу видеть Травкина и не Нет, точно не хочет.

Тишина привыкает к дыханию Алены. Она незаинтересованно, со скрипом открывает крышку, смотрит на все эти клавиши и разворачивается к ним передом. Смотрит на них устало, как на китайскую азбуку. Травкин касался всех клавиш? И была ли одна, которой он никогда не касался На какую он жмет чаще всего? И как выглядят его пальцы вблизи? Никчемные мысли плывут, как трупы по спокойной реке, и Алена не обращает внимания. Касается указательным пальцем случайной клавиши, и раздается высокий продолжительный звук: Ларина закрывает глаза и пытается считать секунды. Следующая клавиша рядом столько же секунд.

Она пробует нажать на черную. Потом на белую слева. И на черную. Видит разницу в звучании, сама для себя приподнимает брови и пробует еще раз. А потом, как гром в ясную погоду, в голову ударяет знакомая мелодия.

Она все-таки умеет играть. Кое-что. В начальной школе, кажется, в классе пятом, они учили Jingle Bells на металлофоне. Как же там Первая ми Нет, два раза ми, ми, потом ре Пусть Алена и понятия не имеет, где тут начальная «до», она помнит расположение клавиш.

Ударяя по клавишам, звук получается не на сто процентов правильным и чистым, но мелодичным Вспомнила! Ларина не замечает свою победную улыбку на лице. Чем дальше играется, тем шире она становится.

— Выпрямись, я умоляю тебя, — недовольно и брезгливо тянется его голос по залу, и Алена тут же вздрагивает и убирает руки от клавиш, будто бы они горячие, а на дверях висела табличка «Травкин отрубит руки, если тронете его инструменты». Рояль не его, а школы. Но оно всегда стоит здесь и за ним всегда сидит он, так что Правила ясны. Алена все равно шугается. Он только выворачивает из коридора в зал, а глаза уже текут кровью от жуткого зрелища: неровная осанка

Что бы он не сделал, Алена, скорее всего, подпрыгнет и умрет внутри. Столько лет молчания (всего три года) и проглатываний мыслей, на языке, в глазах, чтобы все в один момент потерять прослушиванием в его, его! Хор Все старания напрасны.

И конечно, она выпрямляется не сразу.

Сначала нужно осознать, что он вошел в зал и идет прямо к заветному роялю; что на нем его любимая светло-розовая рубашка, и что да, он сказал выпрямиться.

Его (ее) любимая рубашка. Откуда ей знать его любимые рубашки?

Она выпрямляется. Она помнит, как он заставил сделать это в прошлый раз, потянув назад плечи. Какого хера ты не поешь, Ларина? Больно. У его голоса такой же пронзительный эффект для позвоночника.

— Здравствуйте, я не хотела, если что, — кое-как поднимается Ларина на ноги и начинает нервно растирать ладони, — я вообще не играю, не умею играть

— Сядь, — он не доходит до рояля и бросает свою папку на него на ходу, издалека. Профессионально. Как электричеством бьет его интонация в полной тишине. Зачем? Ларина думает, зачем ей садиться, и тратит время на размышление. — Сядь, — растягивает он фразу раздраженно и лениво, потому что приходится повториться.

Его вечное недовольное лицо и приподнятые брови, в ожидании исполнения приказа. Долго у них будут продолжаться такие отношения? Какие отношения? Которые у него со всеми учениками? Лечись, Ларина.

Ей не очень хочется садиться и быть ниже него в два раза, но она быстро возвращает свой зад обратно на банкетку и пытается не поворачивать к нему голову, а коситься.

Что он вечно пристает? Что ему вечно надо от Лариной?

— Мало выпрямила.

— Я не могу больше.

— Можешь.

— Если больше, то спина болит, — отвечает Ларина с поднятым подбородком и взглядом вперед. Продолжительный выдох. Лопатки жутко болят вместе с плечами, если долго сидеть в правильной позе.

Дмитрий Владимирович укладывает локти на поверхность рояль, оказывается в поле зрения, и Ларина переводит взгляд к нему. Он слышит биение сердца у нее в животе?

— А знаешь, почему спина болит? — начинает он издевательски, но с учительской заботой. Господи, эта его непонятная смесь неизвестных ингредиентов в поведении сводит с ума. — Потому что ты всю жизнь ходишь, как знак вопроса. Надо думать об этом. Не только, когда поешь. В старости твоя спина тебе «спасибо» не скажет, — он отлепляется рояля, делает медленные шаги к банкетке, помещает руки в карманы и останавливается. Ларина уже наклоняется в сторону, подальше от него. — Брысь отсюда.

И она с радостью подскакивает, Травкин садится, обходит уже тикающую бомбу по кругу и встает где-то рядом, оборачивается. Неловкость у нее течет в крови. Что, блин, делать? Если что-то не то сделаешь, он же повысит свой ленивый и пьяненький голос, и Алена затупит на пару минут и пустит корни в паркет.

Она хочет, чтобы он не повышал на нее голос.

Но об этом мечтают все. И не повышает он только на любимчиков. Камилла шепчет ей мозг, и она закрывает глаза, успокаиваясь. Надо послать ее к херам, пожалуйста.

Травкин увлеченно играет какой-то красивый бред на клавишах. Алена вертит языком во рту, начинает в открытую пялиться, потому что никаких указаний он не давал, и говорит себе красивыйкрасивыйкрасивыйкрасивыйкрасивый. Какие черты лица, какие непонятные взъерошенные черные волосы. Какие губы, которые видно только тогда, когда он молча играет. Какой все, что с ним связано.

Алена рассматривает его серьезным взглядом, со слегка сдвинутыми бровями. Она раскладывает информацию по полочкам и не пускает слюни. Их нечего пускать, он ведь всего лишь красивый. Этого недостаточно.

А внутри, что внутри! Паскуда талантливая.

Красивая талантливая паскуда.

В уши пробиваются знакомые ноты. Ларина меняется во взгляде и сдвигает брови еще больше. Травкин в наглую играет Jingle Bells, которую расслышал в коридоре. Намного быстрее и профессиональнее Алены, ясень пень, но какого

— Я играл это однажды на утреннике. Мне было шесть лет.

Он продолжает играть, а Алена начинает улыбаться. Как уже улыбалась пять минут назад, когда сама играла дурацкую песню.

— И Вы до сих пор помните ноты? — восхищается она, не сводит взгляда.

— Я ни одни ноты не забываю, — а он даже не смотрит и следит за пальцами. — Один раз сыграешь и все. Даже если в голове не откладывается, то руки помнят.

— Я играла это тысячу раз в начальной школе и не помню, — вспоминает Ларина, рисуя картинку двенадцатилетней себя за партой с металлофоном. Музыка останавливается в ее голове. В ее ушах. В зале.

Травкин останавливается. Продолжает сидеть и разбирать бумаги, которые кинул на рояль.

— Позанимайся музыкой двадцать лет и вспомнишь.

Двадцать лет! Да он действительно сумасшедший в свои тридцать с чем-то. Люди, увлеченные работой с головой, всегда привлекают Ларину, потому что она сама захлебывается в своей писанине. Тут же дергает уголком рта. Пора бы ответить на вопрос, который она засунула в дальний ящик: почему Травкин? Что в нем? Он увлечен. Пленен, заражен любимым делом, и это пленяет и заражает Ларину.

Ах, эти гении, влюбленные в себя и в то, что делают.

Я тоже по этой теме, Дмитрий Владимирович, но, сказав Вам это, я Вам понравлюсь нечестным способом. А все, что я хочу — честности.

— Давай распевку.

Ларина на автомате начинает его доремифасолясидо и даже не смотрит на него, что странно, потому что она всегда пользуется моментом. У нее в голове незаконченный разговор с самой собой.

Я же понравлюсь Вам, говорит она убито стене и опускает взгляд ниже, Вы же любите всех, кто любит творчество и любит Вас особенно, Ларина слабо повторяет его жест и кладет себе руку на живот, это нечестная симпатия. Я не хочу играть с Вами в игры, в улыбки, в безобидные и обидные шутки.

Ля-ля-ля, его пальцы долбят по следующей октаве. Выстрелы, к которым Алена привыкает и держит тошноту в горле. Рукой держит живот и чувствует там выстрелы.

Осталось представить, каково бы это было. Быть любимкой.

Умерла бы. Умерла.

Ну, и без этого каждый день смертный час.

— Ладно. Ложись. Времени нет.

Ладно. Что?

Музыки нет. Травкина за пианино нет. Оживленных тупых комариков в голове — нет. Убил? Это Рай?

— Бери книгу, положи на грудь и все то же самое, — в ее руках оказывается книга. Тут нет поблизости книг! Это его? Откуда он ее взял? Краем глаза Ларина замечает название: «Музыка, 3 класс». Ясно. Понятно. Чего?

— Куда ложиться? — сглатывает она и старается произнести вопрос уверенно, будто бы они каждую репетицию подобным занимались, только места меняли. Вот и вопрос. Куда теперь?

На рояль?

— На пол.

— Ладно.

Да какой ладно

Алена пытается лечь где-нибудь подальше, но и не слишком далеко, чтобы он не думал, почему так далеко. Двигается так, словно добровольно участвует в позорном розыгрыше. Сейчас он скажет, что она дура и прикажет вставать.

— Книга должна не двигаться. Будет двигаться — получишь подзатыльник.

— Ладно.

Ладно, ужас. В прошлом году если бы какая-нибудь гадалка на улице ей предвидела данную картину, она бы сильно охренела, усмехнулась и убежала.

Прибежала. Молодец. Сказала, что хор скучный. Ну, че как, Ларина? Весело?!

Так она и поет, а он топает ногами и шикает.

— Ты не поешь животом! Пой животом.

— Я пою.

— У тебя книжка поет, — он не выдерживает и опять поднимается с банкетки. Откуда в нем столько желания и голосовых связок? Ларина начинает ерзать, потому что лежать на полу и смотреть в потолок, пока Травкин что-то там ждет от тебя — неловко. — А должна диафрагма.

Если можно кивнуть лежа, то именно это Алена и делает, смотря прямо в потолок, а не на Дмитрия Владимировича, который садится на корточки и смотрит: на куст, который растет не правильно. А-а-а-а-а, дебилизм! Закопай меня, раз уже встал тут!

— Давай сейчас.

— Без Вас? — без клавиш, то есть.

— Без меня, — мягко и с широкой улыбкой. Как будто шизофренику объясняет.

Немного подумав о том, всегда ли у него была загорелая кожа и когда он успел загореть, на каком море и с кем он там был, Ларина опять начинает издавать звуки.

Его брови с каждой секундой все больше и больше сдвигаются.

— Да расслабься ты. Расслабь плечи, шею, ну, — прерывает он ее грубым тоном, пока ходит вокруг с руками в карманах. — Только в этом проблема. Поешь вся зажатая, — он застывает, чтобы изобразить Ларину и скривить лицо, — Нервничаешь. Каждый раз одно и то же. Ты что, влюбилась в меня? Давай сначала.

А сначала уже никак.

Сначала — это значит не попасть в гимназию вообще, чтобы не влюбиться. Но где же наша машина времени, чтобы начать сначала?

Подавиться лежа она не рискнет. Однажды Алена так пила, лежа перед ноутом, и вода потекла не в то горло. Вся кровать и весь ноутбук были мокрые, пока она прокашливалась.

Самое гадское, что он шутит между делом. Язвит. Это же несерьезный вопрос. Риторический. Травкин не серьезно. Он не может быть серьезен. Будь он серьезен, после вопроса он бы заткнулся и многозначительно посмотрел на Ларину. И начался бы тупой русский сериал, который сегодня Алена осуждала вместе с мамой.

Травкин продолжает ее дальше поливать, критиковать, жестикулировать, показывать, куда тянуть живот, где опора — Алена привыкает. Странно, но привыкает. Все остальное — не так больно уже. И не так громко.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.