Жизнь, смерть. И баллончик краски

Однако, его внезапно привлекает другое: темный, приличного размера синяк, заживающий на плече мальчишки. Заживающий очень странно, неравномерно – почти черный посередине и куда светлее по краям. Такое он видит впервые, он – отец девочки, что каждый день приходила домой с новой ссадиной, девочки, которую в школе называют «боевиком».

Называли.

Изо всех сил прогоняя вон неуместные воспоминания, Арсений поднимает взгляд чуть выше мальчишьих плеч. На шею.

«Гусиная» - отмечает он. И тут же понимает: нет. Шея у мальчишки самая обычная. А длинной кажется из-за опущенных плеч – худых до невозможного. И больничной рубашке, висящей мешком.

«Могли б и по размеру подобрать»

И снова одна его мысль прерывается другой. Потому что «они» подобрали все верно, что по размеру, что по длине. Просто Не на такие плечи рассчитывают с таким ростом. Койка высокая, взрослая. А мальчишка сидит, касаясь ногами пола.

Как он не заметил, что несет такую каланчу? Хотя...

«Какая каланча? Ветка. Колышек. Кошмар. В нем килограммов пятьдесят-то есть?»

Мальчишка пробует опереться перебинтованными ладонями о кровать и снова дергается, морщась от боли. Сидит молча, не спускает с Арсения взгляд блестящих глаз, который тот не может прочитать, как ни пытается.

Что это за блеск? Слезы боли?

«Ладони все изрезал, до сих пор кровоточат...»

Или, может, страха? Шока? Ужаса?

«Как тут быстро оклемаешься – на высоте пяти этажей висел. И родителей рядом нет. Врачихи, черт бы их побрал. У мальчишки шок, а они, только откачали – и сразу данные им надо. Вот бросится он сейчас мне на шею, заревет, а я и успокоить как следует не смогу... Что еще ему сказать, кроме того, что уже сказал там?»

В голове Арсения проносятся десятки успокаивающих фраз, которые он когда-либо слышал и произносил: объективно обнадеживающих – для коллег, вызывающих глупую улыбку – для приятелей, полных нежности – для Оли со Светой. Но на языке вертится лишь одна, не особо-то утешительная.

— Ты бы залез под одеяло. Пол холодный.

Ни капли сочувствия в голосе – просто дельный совет незнакомцу от незнакомца. Он явно выбрал не тот тон.

Но во взгляде болотистых глаз что-то меняется, что – Арсений понять не успевает. Он вдруг видит, как мальчишка отталкивается руками от кровати, слышит сдавленное мычание – и вот он, перед ним. На расстоянии вытянутой руки.

Еще более длинный и худой, чем казался, пока сидел. Взъерошенный и босой. На ледяном полу!

«Господи, да вы его руки видели?! А ноги, что это за ветки? А бледный какой...»

Шокированный от вида бинта на ладонях - куда более красного вблизи - он позабыл смотреть в глаза их обладателю.

И очень зря.

Какое-то движение. Вспышка. Внезапная темнота, окутавшая все и вся. Ужаснувшись тем, как его на мгновение лишили зрения, Арсений силится открыть глаза. Свет, внезапно, яркий. Щека горит огнем.

— Какого?

Раздается грохот – костыли упали на пол. Рефлекторно прижав ладони к щекам, Арсений не сразу понимает, что произошло.

— Ты...

Фраза застревает в горле, перекрывая новым приступом тошноты. Рука прижаты ко рту; к голове, волна за волной, подкатывает боль. Мужчина различает в пелене перед глазами худое лицо.

И понимает, как сильно ошибся. В глазах подростка блестели не слезы. В них блестел металл.

* * *

— Больно? — осведомляется мальчишка с, кажется, искренним любопытством.

Даже если б Арсений знал, как ответить, он бы молчал. Ожидая, что будет дальше.

— Ничего, синяков не останется – слышит мужчина сквозь шум в ушах, – Я так только, для галочки.

В коротковатой для него больничной рубашке, мальчишка встал прямо напротив Арсения. По тонкому лицу прошла судорога – боль почувствовал не только мужчина.

— Уж прости, тебе надо было врезать. Как тебя там, Арсений Константинович?

— Ты сдурел? — все, что смог выдавить из себя мужчина, куда-то в ладонь. Приступы тошноты, как и накаты боли, никуда не делись, он пытается сдерживать себя, как может, но невысказанный вопрос вырывается наружу:

— Ты охренел, малолетка?

— Я-то? — на худом лице не двигается ни единая мышца, — Нет. Это ты охренел. Лезть куда не просят.

Боль накатывает удушливой волной, комната медленно, неумолимо начинает вращаться. Арсений стискивает зубы – не столько от злости на неблагодарного ребенка, сколько ради желания удержать перед глазами хоть что-то из этого сумасшедшего калейдоскопа. Прилетело ему несильно, совсем чуть-чуть, но прилетело по голове. По больной голове.

— Так ты, значит, хотел свалится? — шипит мужчина, стараясь сфокусировать взгляд на расплывающимся лице.

Болотисто-зеленые глаза темнеют.

— Тебе какая разница, чего я хотел? Тебя кто просил лезть, а?

— Вопли, — на каждой фразе Арсения может вывернуть, выдавливать их ему приходится с трудом, — Ты вопил там, как будто тебя режут, а теперь говоришь...

Прямо перед глазами Арсения пролетает что-то белое, с красным. Перебинтованная ладонь.

— Еще захотел?

— ...А теперь говоришь мне что я влез, куда не надо? — дыхание у мужчины становится все тяжелее, — Не вдаришь ты мне! И так еле держишься, чтоб не запищать от боли.

— Захочу – так вдарю, — выпалил парень, изо всех сил стараясь не морщится, — Уж тебе-то вдарю, не беспокойся. Ты заслужил. Ты все испортил!

Мужчина слышит каждое из слов мальчишки, но они вдруг перестают складываться в что-то осознаваемое - им мешает боль, которая свободно гуляет по всему телу, от груди до бока. Судорога в животе сигналит: его вот-вот вывернет, но рассудок опровергает вопль. Больничные простыни в безопасности. Желудок безбожно пуст.

Когда Арсений ел в последний раз, и что он ел?

Наружу вырывается пара рвотных позывов, после которых тело обмякает, и Арсений внезапно чувствует, как это неплохо – лежать неподвижно. Вспыхнувшая болью голова продолжает ныть, но ему ли привыкать к боли? А инстинкт самосохранения, внезапно подавший голос, одобрительно шепчет: «в этой темноте безопасно».

С окутанными пеленой глазами, пытаясь бороться со сковавшей его дурнотой, мужчина пробует услышать, что ему говорит мальчишка.

А слышит тишину.

Подросток затих – видимо, надоело общаться с воздухом. А может, ушел? Сбежал?

Арсений находит в себе силы открыть глаза. И, тяжело дыша, оказывается под прицелом болотисто-зеленых глаз. В крапинку.

– Ты хоть понимаешь, что наделал? – холодно произносит мальчишка.

Нет, не понимает. Не находит в себе сил, чтобы понять, чтобы думать – и понимать. Но фраза у него вылетает непроизвольно, без каких-бы то ни было усилий.

— А ты понимаешь, кому только что врезал?

— Закрой рот! Ты сейчас отдышишься, встанешь и пойдешь. А у меня...

Дрожь в голосе, что еще не успел сломаться, в мгновение ока выдает с потрохами всю наигранность поведения. А потому мальчишка, прервав спектакль, снова испепеляет мужчину металлическим блеском глаз. Мгновенно потускневшим от слез.

— Думаешь, я просто так туда приперся, типа делать мне нечего, пришел, упал - и заорал? Да я ночей не спал, просил, чтобы это закончилось! И оно бы закончилось, один шаг – и все! Если бы не ты!

Дрожащий голос срывается. В истерике,