Фрактал Мороса

Ликас был свидетелем драки, когда группа литовцев напала на десятерых поляков. В порыве шовинизма они яростно дубасили потенциальных носителей американских ценностей.

Ликас не знал историю, генетическая память пока не прибивала его ни к одному берегу. Он жалел поляков, не зная о том, как они в 1919 году отхватили Вильно22. Он сочувствовал просто из солидарности, потому что сам дрался с полнокровными наследниками жимайтов23.

Он был еще совсем мальчик и судил по-детски.

– Ты знаешь, что Вильнюс вернули Литве советские военные в 1939 году? – спросил как-то у Ликаса Юргис.

Все чаще в детских разговорах появлялись политические темы.

– Ну и что?

– А теперь литовцы ненавидят нас и Союз. Это же неблагодарность!

– Я за свободу. А в Союзе ее нет.

– Какой тебе свободы нет?

– Никакой, – Ликас сам не знал, какой.

Для него был один закон – закон улицы. Свобода и формальность ее ограничений были просто словами. Он вообще не формулировал для себя понятие «закон». «Есть закон: ночью спать – днем бодрствовать. Есть закон: утром завтракать – днем обедать». Только сейчас, в тринадцать лет, он начинал задумываться и пересматривать свои понятия на этот счет. Так же понятие «свобода» для него было только «свободой» от родителей, от обязанностей. Обязанностей у него и так не было никаких, так же как и привязанностей и моральных обязательств, хотя он и не был лишен эмпатии.

В пятом классе он теснее сошелся с Симонасом и Йонасом. Это тоже были ребята, которые мечтали уехать из Литвы в Москву. Симонас был поляк, попавший в Каунас случайно из-за смерти родителей. Взявшие его родственники назвали себя потомками Гогенцоллернов24, и он быстро перенял их манеру. Называл себя герцогом в изгнании и мечтал продвинуться по партийной линии.

Йонас был более адекватный мальчик. Его отец и мать развелись, и он надеялся вернуться в столицу. Он прожил в Москве большую часть жизни и не знал ни слова политовски. По документам он был просто Ваня Чернов25.

Русская школа оставалась оплотом социализма, она словно бы стояла на обочине пылящей дороги. Конечно, отдельные учителя вроде химика смущали покой, но в целом ученики видели общий настрой республики сквозь закопченное стекло.

* * *

Был ноябрь. Влажный, холодный. С короткими темными днями и мутными ночами. Йонас с Ликасом сидели на батарее в подъезде йонасовского дома, голодные и замерзшие.

– Сейчас бы мяса кусок да музыку.

– У гинтарасовской кодлы есть магнитофон.

– А у нас хрена лысого…

– Мне мать никогда не купит, – вздохнул Йонас.

– А отец может прислать из Москвы?

– Он сюда ничего не пришлет. Требует, чтобы я приехал. Сказал: «Придешь – будет все, а матери ни копейки не дам».

– А алименты?

– Не знаю, не слышал.

– Он как вообще, нормальный?

– Да, он клевый. Он за демократию, равные права, за Европу. Говорит, что КПСС прогнило и там старые пердуны.

– А ты за кого?

– Я тоже за демократов.

– Завидую… – буркнул Ликас.

– А чего завидовать?

– Если бы я понимал, кто такие демократы, кто коммунисты, я бы тоже кого-то выбрал.

– Понятно все. Демократы за народ, за молодежь, коммунисты – деды слабоумные, в маразме.

– Мне вот мало твоего мнения, чтобы поверить. Даже тут вообще нельзя верить…

– Эй, уроды малолетние! – раздалось из распахнувшейся двери квартиры, – валите к черту! засрали все, мрази!

Ликас встал и молча пошел на улицу, Йонас зябко сунул руки в карманы и двинул за ним, плавно двигая бедрами, почти не поводя плечами.

Йонас хотел было перейти на повышенный тон и отстоять свою политическую точку зрения, но соседский окрик сбил его, и последнее слово осталось за Ликасом как-то само собой, по-философски, даже красиво.

Они остановились в оранжевом ромбе света, падавшем на землю из окна булочной.

– Ну и куда идти теперь?

– Куда?.. Туда!

Их гоняли изо всех подъездов, угрожали милицией.

– Тогда по домам что ли? – сплюнул Йонас.

– Да, холодно, и жрать охота. На самом деле можно и в церкви посидеть.

– Ты ее к котельной подключишь?

– Костер разожжем на полу.

– Утро вечера мудренее. Орейвуар.

– И вам того же.

С этого вечера Ликас стал мечтать о магнитофоне.

Он даже знал, что хотел. Это был только-только появившийся латвийский VEF 286, стереомагнитофон, двухкассетник. Он стоил пятьсот рублей. Семейный бюджет за три месяца. Нда…

* * *

Пол в церкви местами был разобран. Штукатурка барочных нефов скрючилась, шелушась, и стала похожа на сомкнутые черные крылья бабочек, зимующих в темноте безвременья. Орган давно сломан, его словно раздавили, и трубки торчали с хоров ребрами Левиафана.

Ликас, Юргис и Йонас принесли сырую картошку, соль, спички.

Над одним из приделов не было крыши, там и решили жечь костер. В этой церкви прошло все детство Ликаса, Юргиса и других ребят. Здесь они прятали «клады», делали тайники, играли «в войну», курили, за эту цитадель шли битвы между дворовыми бандами…

Отец Ликаса когда-то рассказывал, что церковь строил польский католик-архитектор. И не так уж долго она была открыта. Это не была старинная церковь. Ей не повезло иметь историю. Советская власть уничтожила ее настоящее, но не будущее.

– Мать, тварь! – сплюнул Йонас. – Ни копейки не дает. – В Москву хочешь?

– Еще бы. Как мы там жили! И сама ведь, шлюха, переспала с кем-то, отец ее и выгнал. Он бы не за дело не выгнал. У меня в Москве все: отец, бабушка, дедушка, за городом дача, собака своя была…

– За каким рожном ты поехал?

– Пожалел ее, ну и из любопытства…

– Меня тоже мать в Москву не пускает, – произнес Ликас.

– А ты там чего забыл?

– Там бабушка. Она классная…

Юргис молчал, он деловито закапывал в мерзлую пыль картошины, раскладывал сверху розжиг. Спички долго не давались, затем одна, пятая или шестая, зашипела, дымясь, осветила алым, пригашенным светом безголовый придел. – Я выйду, – сказал Юргис.

– Чего забыл?

– Ветерка.

– За колонну зайди.

– Обалдел? Знаешь же, я в церкви не могу… – Юргис вышел, шаги его тихо раздавались в холодном воздухе.

Огонь горел. В гробовой тишине Ликас и Йонас увидели человека. Он стоял перед ними и смотрел в упор. Вздохнул, не произнеся ни слова, ушел прочь.

Время замерло. Вернулся Юргис.

– Чего с вами?

Ликас и Йонас обернулись на него одновременно, отходя от остолбенения.

– Что случилось? Ликас?!

Ликас услышал вопрос сквозь пульсацию крови.

– Ты никого не встретил? – спросил он Юргиса голосом, которого сам не узнал.

– Нет.

– Кто это был? Ты же видел? – глухо произнес Йонас, смертельно бледный.

Юргис, обескураженный, шепотом начал выяснять, что случилось. Безмолвного человека видели оба, то есть он не был галлюцинацией. Только Ликас утверждал, что человек был гигантского роста, Йонас – что обычного.

Костер тушил Юргис. У Ликаса дрожали руки. Он вообще не помнил за собой такого оглушающего страха. Гнев, ненависть, обида – это было, но ужас такой – нет.

– Пойдем скорей, скорей! – зашипел он Юргису сквозь тошноту. В ушах шумело так, что он мог упасть и не способен был взять себя в руки.

Йонас на ватных ногах шел рядом, ему, очевидно, было плохо, но он неожиданным усилием воли справился с собой.

Юргису было жутко и смешно. Его-то никто не напугал, но последствия настораживали. «Что они видели? Тень на стене от костра. Случайного бездомного», – думал он. И радовался, что сам не наткнулся на него, когда ходил один.

Ликаса начало отпускать, только когда он, простившись с друзьями, пошел по довольно людной улице к дому. У подъезда старухи Агне и Габия зло сверкали стеклянными северными глазами. И это было очень по-родному.

Он уснул под утро, измученный сумасшедшим сердцебиением. Кошмарный сон был неглубоким и смешивался с явью.

– Вставай в школу! Орал всю ночь, – ворчала мать.

* * *

– Пап, а наша церковь в честь какого святого? – спросил вечером Ликас у отца. У них был период примирения, и они общались.

– Не помню.

– А с ней не было странных каких-нибудь историй?

– Что странного? Разорили, разграбили коммуняки. Такие, как твоя мать.

– Может, в ней повесился кто?

– Призрака, что ли, там увидел?

– Нет.

– Уроки лучше учи, церковник…

* * *

Советское воспитание не оставляло места мистицизму, но Ликас снова и снова крутил в голове воспоминание о гигантском человеке.

Через несколько дней пошли в церковь. В компании был еще Симонас с приемником и сигаретами. Все как-то очень развеселились, и страха не было. Симонас вообще не знал о том случае.

И тем не менее именно он сказал через полчаса: «Слушайте, мне кажется, на нас кто-то смотрит». Он произнес это между делом, между шутками, но все замолчали, не переглядываясь. Ликас совершенно четко ощущал на себе взгляд.

– Пойдемте-ка отсюда, – сказал Йонас, видя, что Ликас бледнеет. Никто не стал спорить.

Каждый раз впоследствии, пытаясь вспомнить облик безмолвного, Ликас не мог сконцентрироваться и понимал, что фантазирует. Была борода или нет? В чем он был одет? По-старинному? Как сейчас носят? Отбрасывал он тень, ведь в приделе горел костер? Нет, Ликас не мог ответить.

Точно было одно – это фигура, четкий контур, а цвет… Монохромный.

«Ну что я, пионер, будущий коммунист, неужели я боюсь эту фигуру, плоскую, черную? Все видели, как я позеленел от ужаса. Да черт бы со всеми. Я себе докажу, что не боюсь». Неизвестность наполняла его ужасом, а отчаянный характер требовал реванша над собой любой ценой.

И он пошел в церковь один. Прямо на следующий день.

Ноябрьские дни и днями-то не были. Он шел в сумерках сквозь снежную морось после школы. «Пусть у меня сердце разорвется, но я увижу еще раз безмолвного. Я спрошу, кто он!» А сердце действительно разрывалось. Ликас чувствовал физический страх, такой, что слабость разливалось по всему телу. «Что я, обморочная коза26, что ли?»

Он потянул дверь пристройки, где летом прятал велосипед. Она всегда скрипела, а сейчас открылась без звука, порталом в другой мир. Переступил порог, прошел в центральный неф. Его мутило. «Это сон. Это не наяву. Это сон».

В церкви было пусто. Непоправимо пусто. Просто пусто. Пусто настолько, что сразу отпустило. Здесь никого не было и не могло быть. И было совсем не страшно. Вот останки костра, обертка сигаретной пачки.

Ликас поднял взгляд, посмотрел на стены придела, вернулся в центральный неф. Вышел на улицу. Голубь, тряся головой, шел к дворовой помойке. Крики малышей со стороны горки. И музыка, музыка откуда-то: «Это ”Плач” Кшиштофа Пендерецкого, хотя нет, показалось…». Ликаса снова обдало липким холодом, когда пот выступает от того, что замерз. Он сел на грязный бордюр. Затем встал и пошел к дому.

* * *

У родственников Симонаса, у которых Симонас жил, имелся гараж с подвалом. После истории с церковью полячка удалось раскрутить, и он тайно достал ключи от гаража. Тем более что зимой на машине в его семье не ездили. Теперь компания переместилась туда.

– Гаражный призрак не придет сюда? А то мы так обделались в этой церкви, что вспомнить срам! – хохотал Юргис. Он здорово вырос этой осенью и стал заметно взрослее.

– Мы его ключом гаечным в харю! – заливался Симонас.

– А ведь мы так и не поняли, что это было…

– Йонас, это коллективная обсираловка.

– Наверно, в Библии написано, что это.

– Возьми, почитай.

– Ты ее хоть раз в глаза видел, Библию эту?

– У моей бабушки есть, – отозвался Йонас, – Я даже листал ее.

– А что читать не стал?

– Мутно очень. И много. Там «Ветхий завет» и «Новый завет». И все очень древним языком.

– Еще «Третий завет», – буркнул Симонас.

– Тора что ли жидовская? – все заржали.

– Ты дебил, Юргис!

– А что там в этих заветах? Заветы Ильича27?

– Нет, там вроде как заветы Бога Отца, потом заветы

Бога Сына, а третьи – Бога Святого Духа. Мне так мать говорила. Их Мережковский28 придумал.

– Заветы Ленина Мережковский придумал?

– Наверно, я не знаю, – шмыгнул носом Симонас.

– То есть их три, этих завета? – спросил Ликас. – Все думают, что два, а их вроде как три?

– Хрен знает…

– У меня тоже есть завет, – весело прошептал Юргис.

– Чо?

– Завет нарушать старые заветы! – он звякнул чем-то в темноте подвала.

– Огурцы, что ли, нашел соленые?

– Самогон!

– Вы охренели, дядькин самогон жрать собрались?

– Да он, небось, и забыл про него!

– Жаба, что ли, задушила для друзей? – Ликас с хлопком содрал белую пластмассовую крышку. Первым сделал сначала маленький, а потом, без паузы, большой затяжной глоток. Он ожидал, что пойло будет обжигающе отвратным, но самогон был сносный. Ликас прикрыл глаза, наслаждаясь горечью и спиртовым духом, как только можно наслаждаться мерзостью в тринадцать лет.

Следующим отпил Юргис, потом Симонас и Йонас. Закусывать было нечем. Кто-то закашлялся. Йонас начал икать и выскочил на улицу есть снег.

Через двадцать минут все четверо были в стельку.

– Меня зовут Виталий, я вижу духов!!! – кричал Ликас с хриплым ревом. Он бросился с кулаками на Йонаса, они стали бороться, кататься по полу в беззлобном одурении. Симонас, покачиваясь, начал с философски-ослиным выражением осматривать банку с самогоном. Оставалось чуть меньше половины. Он с грохотом поставил трехлитровку мимо полки, и банка разлетелась вдребезги, обдав его запахом сивушного спирта. Йонас и Ликас лежали на полу. Йонас уже не подавал признаков жизни, Ликаса рвало.

Он очнулся где-то через час от холода. Буржуйка29 погасла. Йонаса не было. Симонас и Юргис спали, сидя на деревянных ящиках, привалившись к стене. Ликас пошел к дому, с трудом разбирая дорогу.

* * *

– Мразь! От кого ты родила этого урода!? – кричал отец. – Твой папаша алкаш, и этот ублюдок весь в него! – послышались звуки ударов. Ликас не знал, кто кого бил.

– Ты ни хрена не занимался им! – кричала мать. Ее визг пронзал холодный воздух квартиры. Дальше Ликас не разбирал. Ему хотелось пить, но встать, чтобы не наткнуться на родителей, он не мог. Вчера он был пьяным впервые и теперь впервые ощущал все прелести похмелья. Голова готова была лопнуть, и эти крики, эти звуки ударов… Ликас не знал, сколько сейчас времени, его кушетка стояла в коридоре однушки, окон не было, часов тоже. Синтетическое одеяло верблюжьего цвета пахло потом и грязью. В юности мир окрашен контрастными цветами. Нищета, грязь, запахи бедности штемпелем пропечатывали память. «Плечо. Почему так болит плечо?» Он высунулся из-под одеяла, осмотрел руку. Во все плечо растеклась багровая гематома. Он ума не мог приложить, откуда она. Дорогу домой Ликас не помнил. Возможно, упал, или когда дрались с Йонасом. Но он был почти уверен, что это ударила мать. Так оно и было. Когда Ликас притащился, мать стояла со сломанной деревянной полкой, пытаясь ее приделать к стене…

* * *

Белая изморозь замерла в безветрии. Маленькое кафе открылось на перекрестке. Оно светилось огоньками бумажных плафонов, недоступное Ликасу. Утро. Пронизывающее влажностью раннее утро. Сегодня воскресенье. Школа закрыта. Ликас ушел из дома рано, буркнул, что их везут на экскурсию. Не было сил оставаться дома с отцом и матерью.

Теперь он один бродил в своей тоненькой черной курточке по спящему району. Булочная сегодня не откроется. Симонас больше не пустит в гараж. Так деревья живут под открытым небом. Они тянут вверх мокрые черные руки, ловя ими холод.

Ликас наткнулся на машину такси во дворе. «Такси… Ничего себе. Кто-то ездит на такси, да еще в такое время». Он сел поодаль на детской площадке, чтобы понаблюдать за тем, кто сядет в машину.

Минут через семь из подъезда вышел Альгирдас. Альгирдас! Взрослый красивый парень с тонкими паучьими руками неимоверной силы, с которым они, бывало, дрались, который иногда позволял себе участвовать в забавах нищих ребят из русской школы. Сам он учился в литовской. Ему, наверно, пятнадцать или шестнадцать лет. Он нес кожаный дорожный чемодан, а за ним шла мать. Стройная изящная литовка с благородными чертами лица. На ней было лилово-дымчатое пальто, сапожки на каблуках. «Наверное, вся моя жизнь стоит дешевле, чем это пальто. Почему все, что со мной ни происходит, превращается в пытку? Почему моя мать – страшная тупая корова, отец – нищий полоумный дегенерат? Бабушка только… У меня есть бабушка в Москве. Вот бы к ней…»

Ликас не общался с бабушкой с лета. Ему очень хотелось написать письмо, но он стеснялся ошибок и боялся испортить впечатление о себе. На междугородний звонок денег у него уже не было.

Он смотрел вслед уходящей машине, след этот затягивал туманный холод. Встал с края песочницы, побрел к Неману.

На обочине на берегу стоял УАЗик-грузовичок. «Угнать бы, поездить и погреться…». Но Ликас ни разу не сидел за рулем, он понятия не имел, как завести машину, тем более без ключа. «Эх…» Ни разу он не видел в этом месте таких машин, да еще и без присмотра.

Ликас ориентировался здесь с закрытыми глазами. Вот слева спуск к воде. Правее, метрах в ста, сейчас промозглый и грязный летний пляж, помертвевший ракитник, ивняки. Ликас заглянул в кабину. Ничего особенного. Вскочил на подножку, подтянулся и перемахнул через бортик закрытого брезентом кузова. В кузове стояли то ли баллоны, то ли бочки. В полумраке он читал: «столовая», «цемент», «ремонт», «посуда».

«Похоже, какой-то мусор. Где-то ремонт, и вывозят старье. Но, может быть, хоть что-то ценное осталось». Ликас попробовал приподнять бочку с надписью «посуда». Она была неимоверно тяжелая. Ушибленная рука болела, но он подтащил к краю. Попытался открыть. Бесполезно. Аккуратно начал спускать бочку на землю. От напряжения он забыл, что замерз. Грязная бочка стального цвета, высотой примерно метр, с плоской крышкой. Вот он уже в прибрежных кустах. Кусок заржавевшего металла удачно попал под руку. Подцепил крышку, дернул ее резко, с силой. Наконец-то. Черт возьми! Опять здесь какое-то дерьмо! Опять не везет! В бочке осколки. Керамические черепки разбитых старых тарелок.

«Чертовы черепки!» Он с досадой пнул железный бок хранилища белых столовских сервизов.

– Ууу!!! – почти зарычал от обиды. «Хоть что-то хорошее? Хоть что-то хорошее будет?». С ненавистью Ликас жахнул на место крышку. Пнул бочку так, что она упала на бок. «Катись в Неман!» Он по откосу скатил бочку в воду. Плюнул и пошел в свое одинокое невезение.

Неман, еще не подернутый льдом, вздохнул, принял подарок и проводил Ликаса черным ухмыляющимся взглядом.

* * *

«Здравствуйте, дорогая бабушка! Как ваше самочувствие и ваши дела? Ходите ли вы в гости к тете слушать пианино? Передавайте ей привет, когда увидите. Обнимаю вас и очень люблю. Мечтаю вернуться, увидеть вас. Иногда мне кажется, что я живу в какой-то сказочной стране, где камни легче воды30, где кругом руины Великого княжества Литовского, скелеты в форме барокко. Как бы я хотел собрать эти камни янтарные и привезти в Москву. Но сказка эта злая. И я не знаю, как из нее вырваться. Ваш внук Ликас».

Это письмо не было отправлено. Оно не в конверте. Это листок в зеленой тетради. А вот еще одно: «Здравствуйте, дорогая бабушка. С новым 1988 годом! Обнимаю, жду встречи. Желаю счастья в новом году. Ваш внук Ликас».

Вот так. Не все можно произнести.

Я кидаю камни в море. Не в Балтийское – в Черное. Это лето полно веселых разъездов и встреч. И то и дело, возвращаясь домой, я возвращаюсь в коробке Мороса. К письмам и дневникам, отчетам, автобиографиям. И я читаю жизнь по обрывкам этих бумаг.

… «Мама, Виталий не поедет учиться в Москву. Мы все решили, он пойдет в ПТУ по профилю отца. Не звони и не серди Миколаса. 1989 год».

«Протокол. Копия. 13 января 1991 года. Вильнюс. Я, майор юстиции Дариус Мачеюс, в соответствии со статьей… Кодекса об уголовных преступлениях республики Литва, составил настоящий протокол о том, что несовершеннолетний Виталий Миколо Морос, 10 сентября 1974 года рождения, проживающий по адресу: Каунас…, литовец, принимал участие в штурме здания парламента города Вильнюс совместно с представителями партии «Единство», проявил агрессию к своей Родине и посягнул тем самым на территориальную независимость Литвы». Свидетели: фамилии, подписи, печать.

* * *

Желтый коридор. Желтый коридор. Свет желтый, но он не греет. Человек в форме. Можно обернуться, посмотреть звание. Но обернуться нельзя. Ноги идут сами, их нельзя, не получается почувствовать. Здесь холоднее, чем на заснеженной площади. Наверное, не холоднее, но холоднее. Наручники. Хотя он не сопротивлялся, и в этом нет необходимости. Коридор. Они идут вдвоем с человеком в форме. Уже минут двадцать или тридцать. Час. Коридор не кончается. Если считать по ударам сердца, то точно час.

Допрос. Нет, его никто не избивал. Никто не издевался. Ликас сам не понимал, почему его охватил такой ужас. Он не был трусом, терять было нечего.

* * *

Отец уже два года был членом «Саюдис». Новый год они встретили тревожно. Казалось, все примирились в семье. О политике не говорили, Ликаса ни в чем не обвиняли и не мучили. Ему было семнадцать тогда. Мрачный одинокий мальчик. Он не отвечал на вопросы, не здоровался и не прощался. Никто не знал, где он брал деньги. В ПТУ, где когдато учился отец, почти не было русских. С литовцами жилось тяжко. Он не жаловался. Ликас ждал лета, а там – Москва и бабушка. Он бывал у нее уже три раза. И всегда уезжал с неохотой.

Первого января сели вместе за стол. Чокнулись.

– За свободу! – рявкнул отец.

– За свободу сидя, – пробурчала мать, понимая, что с такими жирами лишний раз вставать не резон.

Засыпая вечером, Ликас впервые за очень долгое время был спокоен. Не то чтобы счастлив, счастлив он не был, но ощущение семьи и благополучия согрело его перед сном. Он был сыт, он был дома, и никто не ругался.

Пятого января отец и мать получили зарплату, свои коллективные сто рублей без аванса, а седьмого началось непоправимое. Мать пришла в булочную на углу улицы, ту самую с оранжевым светом, падавшим ромбом на снег. Старушка Северия странно смотрела на нее из-за прилавка.

– Мне булочек, как всегда.

– Ах, пониа31, у нас теперь все дороже!

Это назревало. Уже год в воздухе висело ощущение надвигающегося урагана. Все относились к происходящему поразному. Кто-то, как Миколас, требовал перемен, независимости, прихода европейских правил экономики; кто-то, как Ликас, был против в пику остальным. Такие, как мать, были заодно с родными из России. В основном работники оборонных предприятий, заводов и фабрик союзного значения категорически отрицали суверенитет Литвы.

Родители Юргиса, мать Йонаса были за партию «Единство», отец был в противостоящим лагере, в «Саюдис».

Как бы там ни было, 7 января цены на хлеб в Каунасе выросли втрое.

– Сука! Вот чего ты добился! – кричала мать на отца. – Вот они, твои европейские прутскены32! – Миколас бросился на нее со стулом. Звон стекла, дверца серванта, задетая ножкой, слезами посыпалась на пол. Ликас не разнимал их. Он схватил куртку, шарф и выскочил в подъезд. Через полчаса отец, не замечая его, вылетел на улицу. Дома он не ночевал.

* * *

Бойцы «Альфы» выехали из Пскова. Кругом было смятение. «Единство» пыталось взять штурмом Верховный совет в Вильнюсе. Отец не вернулся. Весь этот и следующий день Ликас блуждал по городу, пытаясь найти своих, но никого из приятелей не было. В конце концов, днем 11 января он встретил мать Йонаса. Она шла на станцию.

– Пониа Сауле, лаба дена33!

– Лаба дена, Ликас! – они говорили на литовском. Все уже были в Вильнюсе, там назревала революция. Сауле так и сказала: «революция».

– Наши уже там, ты едешь?

– Конечно, – он хотел пойти с Сауле, но здравый смысл пересилил. Он был слишком легко одет и помчался домой за свитером и шапкой.

Мать варила себе кофе. Ликас никогда не видел, чтобы она варила кофе, да еще и вечером. Она не слышала, как сын вошел, и продолжала вести себя так, как ведут в одиночестве. Огромная грузная почтальонша в засаленной майке с крошечной чашкой кофе на подоконнике. Наталья Васильевна смотрела, не отрываясь, пустым взглядом в северные снежные дали. И вдруг она запела. Чуть ниже, чем нужно, не очень громко. «Не искушай меня без нужды». Эта страшная тупая туша издавала такие чудесные звуки. «Я не могу придаться вновь раз изменившим сновиденьям».

Ликас взял вещи и вышел. На станции была толпа.

– Электрички по расписанию не ходят!

– Расписание изменили!

– Да отменены! – раздавалось отовсюду растерянное.

Вильнюс был заблокирован. «Что, если двинуть на автовокзал?» – Ликас пошел на остановку. Там под козырьком собиралась группа людей. «Какие у всех лица… Растерянные, злые, радостные». Ликас, по жизни мрачный, хотел быть вместе со злыми лицами. Шестеро мальчишек, один из которых точно был из русской школы, стояли у газетного ларька.