Мандала

Мандала.

Я роза Сарона, я лилия, растущая в долине.

Ты, возлюбленная, среди женщин других,

словно лилия меж терновника!

Мой возлюбленный, ты среди других

словно яблоня между лесными деревьями.

В тени моего возлюбленного

сидеть для меня наслаждение.

Плоды его для меня сладки.

Я как гостья на пиршестве твоём,

и ты открыл мне свою любовь.

Подкрепи изюмом меня, освежи меня яблоками,

потому что я от любви изнемогаю.

… Вот он идёт, перепрыгивая через горы…

“Вставай, моя ненаглядная, пойдём со мной!

Смотри, уже прошла зима,

дожди прошли и миновали…”

… Он среди лилий отдыхает, набираясь сил,

пока день делает последний вдох и убегают тени.

(Песнь песней Соломона 2:1-6, 8, 10-11, 16-17)

Было бы легче, продолжай она рисовать, но уже несколько месяцев ничего не выходило – всё казалось не тем. Она брала кисть, но рука тут же опускалась. Заставляла себя сделать хотя бы пару мазков – кисть летела на пол, разбрызгивая краски. Иногда удавалось сделать наброски, но и те оставались незаконченными. Они выстроились вдоль стены в молчаливый ряд, и Даша надеялась, что однажды, в какой-то волшебный миг, они сольются в цельную картину – как капли дождя в безбрежный океан.

Её не отпускала мысль: он обещал ей встречу в марте. Но март прошёл, и вот уже апрель спешил к середине, а чуда так и не случилось. Она так ждала этот март… А если это ожидание – ловушка? Что если этот март никогда не наступит, как не наступил в этом году? Ждать следующий? И следующий?! Но он всё ещё стоял перед глазами – высокий, отлично сложенный, темноволосый, с чертами силы и мужественности в лице. Он завораживал харизмой и мощью. Её тянуло к нему, как магнитом. Где-то она вычитала: «таинственен, как сказочный лес, и первороден, как грех» – он воплощал собой стихию. Он умел смеяться и радоваться, как ребёнок, и быть неприступным и грозным, как скала. Диапазон его натуры рождал в ней и трепет, и восхищение. Таким она его и запомнила.

Дарья больше не могла смотреть на свои картины – они напоминали о тягостном ожидании, и она раздала их все. Опустевшая комната-мастерская теперь напоминала чистый лист, с которого хочется начать заново. Те картины были написаны с любовью и солнечным вдохновением. Люди говорили, что на них так хорошо смотреть – будто от них действительно становится теплее. Но в Дашиной душе завывала вьюга, обдавая сердце ледяной стужей. Внутри всё сжималось от боли, и днём она давилась ею, а ночью плакала в подушку, стараясь не разбудить соседей. Когда апрель закончился, Даша выбросила эту подушку вместе с мусором – и ей стало легче. Новая оказалась удобной, вкусно пахла, и на ней спалось слаще.

Солнце садилось. День закончился, не оставив места для фантазий, что по вечерам оборачиваются иллюзиями. Ещё один день. Все чаще по вечерам, сидя у окна с чашкой кофе, она думала о том, что ей на самом деле одиноко. Что цепляется за работу лишь потому, что там есть связь с людьми, и она будто бы кому-то нужна. На самом деле ей не хотелось никуда выходить, хотелось быть одной в тишине, прислушиваться к себе – и уловить тот миг, когда, вот-вот, и рука сама потянется к кисти.

Этот день погас, как и многие другие. Зима снова сменилась весной, полной надежд. За ней пришло лето, полное ожиданий, и осень – с ознобом разочарований, снова зима – укрывшая их белоснежным покровом, сковавшая изнутри. И снова весна. Они расстались прошлой зимой, Даша сама оборвала эту связь. Так больше не могло продолжаться: то, что он знал о ней, он использовал против неё. Его знание человеческой натуры направить бы на благо, а не на манипуляции.

По телевизору бубнило что-то не особенно интересное, солнце, наконец, перестало слепить глаза, спрятавшись за дом напротив. Вечер накрывал город. За день было сделано много дел, но впереди ещё предстояла работа. Ранняя весна не балует красками, и потому чистое голубое небо кажется особенно прекрасным. Задумавшись, Дарья уронила голову на подушку и задремала. Видения в полусне путались между собой, укачивая на своих волнах. Её рука соскользнула и коснулась другой. От этого прикосновения она тут же проснулась. Её окутывала темнота – будто это она разбудила её, чтобы, оставшись наедине с собой, Дарья ответила на главный вопрос: «А чего хочешь ты, Даша? О чём мечтаешь? Чего боишься? Куда ты идёшь? Куда ты вообще идёшь?» Услышать ответ – значит взять на себя ответственность: за мечты, желания, страхи – посмотреть им в лицо. Хватит ли у неё мужества?

К ночи она вышла с псом на прогулку. Ветер стих. Над городом повисли серые облака, оставляя на небе тёмно-синие проталины, сквозь которые мерцали звёзды. Пошёл дождь, а она всё ещё не привыкла брать с собой зонтик. Взъерошенный пёс, отряхиваясь, деловито сновал между кустами вдоль дороги. Накинув капюшон, Дарья пошла следом. Тучи затянули небо, скрыв звёзды – звёзды-шестерёнки, острыми лучами вонзавшиеся в сердце, дразня пробуждающейся надеждой. Она все-таки ждала его. Что-то внутри шептало: этой весной будет встреча. И весна пришла. Ранняя весна.

После дождя воздух стал прозрачным, дышалось легко. Капли висели на ветвях деревьев, как бусины, украшая пушистые ели сверкающими прозрачными стразами. Забавно, ведь привычнее видеть снег на ёлке, а не капельки дождя! Ели замерли, словно дождь им и впрямь не по душе. Яркие фонари в кристально чистом воздухе, даже те, что прятались в переплетающихся ветвях, ещё обнажённых, тонких и гибких, казались спустившимися на землю звёздами, такими близкими… Снова звёзды. Даша ничего не могла с собой поделать: рисовала звёзды почти на каждой картине. Даже если это были цветы, они всё равно походили на звёзды: аквилегии синие, белые, звёзды хойи, нарцисса саронского. «Звёздная ночь» Ван Гога была её любимой картиной. Её завораживала сакральная геометрия природы и яркие краски. Наверное, поэтому больше всего волнения приносила весна – в ожидании красок, цветов, зелени и… судьбоносной встречи.

Ей нравилось, что цветы и звёзды похожи на мандалы. Она понимала: в искусстве, как и в науке, действуют свои законы – чистая космическая математика, как в мандалах. Но ей всегда больше нравилось рисовать, чем разбираться в формулах. Сейчас казалось, что она стоит в центре своей мандалы, а сослуживцы колледжа искусств, студенты, продавцы из знакомых магазинов – где-то далеко, на концах её длинных и острых лучей. И вся ее жизнь вращалась в кругу этой мандалы из года в год, изо дня в день.

И вдруг судьба подбросила Даше сюрприз, заставив ее очнуться ото сна: в бухгалтерии колледжа появилась новая сотрудница – её давняя подруга времён студенчества, Галя Журавлёва. С Галиной они расстались нехорошо. Выяснять отношения не стали – всё было понятно без слов. Ещё со школы Галя была безответно влюблена в парня из класса на два года старше. Он уехал учиться раньше, и она, как только закончила школу, сразу последовала за ним. Поступить в колледж искусств – рядом с языковой академией, где учился её возлюбленный – получилось лишь через год. Тогда она и попала в одну группу с Дашей. К тому времени у парня уже была невеста, но это не мешало ему встречаться с Галей. Дарья ничего об этом не знала – Галя не рассказывала, из осторожности. Так продолжалось год или два, пока Галиному «перцу» не наскучило это постоянство. Однажды Галина решилась пригласить его на день рождения и познакомила с Дашей, и он стал открыто волочиться за последней. К тому времени невеста уже стала женой, и молодожёны жили в одной из новостроек.

После этого они перестали общаться. Через год после, окончания колледжа, Галя уехала в Волгоград – почему туда, Даша не знала. А сама она в свою очередь застряла на второй год из-за своей первой любви – стремительной и трагичной. И вот спустя почти двадцать лет Дарья по простому рабочему вопросу зашла в бухгалтерию. Ее отправили к новой сотруднице, а та, сидя за столом над бумагами, приподняв голову и снимая – почему-то темные – очки, пристально смотрит на нее и говорит:

– Не узнаешь меня, Даша?

Взгляд – до боли знакомый, от которого ей стало не по себе. Как тут сразу узнать? И вдруг эта женщина-призрак улыбается, резко меняясь в лице:

– Даша, это я, Галина Журавлева… Ну, вспомнила? Так и думала, что не узнаешь!

С тех пор они стали часто встречаться: Галя приглашала то кофе попить, то пообедать, то погулять. Даша не горела желанием, но отказать было неловко. Она все ждала, когда та заговорит о возлюбленном или о чем-нибудь из студенчества, но ничего такого не происходило: о том парне не говорили ни слова. Если разговор случайно приближался к опасной теме, Галя ловко уводила его в сторону, словно боялась тронуть что-то хрупкое. Со временем напряжение рассеялось. Дарья решила, что не стоит ворошить прошлое, и позволила себе радоваться возобновлённой дружбе. Галя продолжала носить темные очки, ссылаясь на излишнюю чувствительность глаз от работы за компьютером. И незаметно подходил год их новой дружбе.

За это время у Даши случился стремительный, но глубокий роман. Она влюбилась без оглядки, рисовала до изнеможения, захлёбываясь от чувств, и была уверена: вот он – тот самый, которого она ждала всю жизнь. С Галей они тогда почти не виделись, и, казалось, подруга относилась к её увлечению с пониманием. Но в тот вечер, убегая от подруги на последнее свидание со своим возлюбленным, Даша обернулась на пороге – и вдруг поймала себя на мысли: Галя ни разу не улыбнулась, когда речь заходила о мужчине её мечты. Может быть, она уже знала всё заранее? Знала, чем всё кончится? От этого Даше было ещё больнее осознать, что любовь снова обернулась иллюзией. А она была готова к новому, настоящему – как вдруг в какой-то момент поняла, что её чувства не взаимны, а его любовь – мираж. Всё, что шло за этим, только подтверждало: она видела лишь то, что хотела видеть…

Галя была рядом. Нет, она не квохтала над ней, как сначала подумала Даша – с досадой, с оттенком злорадства: мол, теперь подруге тоже одиноко, и наступило равновесие! Даша чувствовала искренность ее сочувствия и поддержки – тёплой и ненавязчивой. Она всегда оказывалась рядом вовремя: звонила, говорила нужные слова, появлялась, когда становилось особенно тяжело. И в какой-то момент Дарье стало стыдно. Но всё равно что-то стояло между ними – невидимая преграда. Недосказанность? Однажды Даша не выдержала:

– Галь, скажи честно… Ты ведь всё-таки обижаешься на меня – за то… Ну, за то самое. Такое ведь не прощают. Мы молчим об этом, но это неправильно. Меня это тревожит… мучает, если хочешь.

Галя махнула рукой, не дав договорить:

– Брось. Забудь. Всё в прошлом. И всё.

Может, и правда?.. Раз она так говорит. Ведь она здесь, она вернулась, значит, ей действительно лучше.

Весна разгоралась, становилось теплее, и даже холодный ветер больше не заставал врасплох. Этот вечер в конце апреля выдался на удивление приветливым, не обдавал холодом, и после работы подруги устроились на скамейке в парке недалеко от колледжа. С горячим кофе и фруктовым чаем стало и вовсе уютно. Они сидели молча: Даша витала в облаках, а Галины очки, как обычно, смотрели прямо перед собой.

И, как у них водилось, первой заговорила Даша:

– Как примириться с этой весной после такой долгой зимы? Станет ли она её частью, её продолжением… или обернётся чудом? Как это узнать? Столько месяцев холода и одиночества. Встречу ли я его – такого же застывшего в ожидании, уже не чувствующего холода? Потому что привык к нему и ничего другого не помнит… – Она закрыла глаза. – Солнце греет, а ветерок ещё холодный. В этом вся весна. Я застыла, окаменела, потому и не могу рисовать. Уже трава зеленеет, деревья – в зелёных облаках, даже тюльпаны цветут, а я – не могу.

– Сама себя послушай: говоришь, как рисуешь. Когда всё начало зеленеть, ты стала спокойнее. Скоро всё зацветёт – и ты, хочешь не хочешь, возьмёшься за кисть. Подожди немного, – голос Гали звучал как всегда низко и чуть равнодушно. Она смотрела вперёд, через тёмные очки, уголки губ были опущены. Потом, подняв голову, сказала: – Небо всё ярче. Всё идёт так, как и должно. Так что перестань киснуть… или разреши себе это наконец. Наревись – и отпусти. У тебя всё впереди.

– А у тебя разве нет? Посмотри на себя… словно живое надгробие.

– Со мной все понятно. Безответная любовь и ещё тлеющая надежда не делают человека живым.

– И что, крест на себе ставить?

Галя повернулась к подруге, и та почувствовала через непроницаемые стекла укоряющий взгляд, вселяющий чувство безысходности, от которого хочется спрятаться, убежать. Вместо этого Дарье стало невыразимо жаль подругу. Она посмотрела в её очки, потянулась и обняла.

– Отстань, отлепись сейчас же! – Галя попыталась вырваться, но Даша не отпускала. Та обмякла в объятиях. Наконец, они обе откинулись на деревянную спинку скамейки. Очки снова смотрели прямо перед собой. Небо затянуло серыми облаками, опустились сумерки: апрельские вечера еще коротки.

– Галя, он снова приснился мне, – после недолгой паузы заговорила Даша. – Этот силуэт. Высокий. Прекрасный! Почему-то стоит под фонарем, его самого не видно, только очертания. Стоит, не двигается, но я знаю: он меня видит. Его взгляд… горячий лёд. Как вспомню – мурашки по коже. Неужели он всё ещё думает обо мне?

Очки повернулись к ней.

– Это ты за него держишься. Отпусти, пора уже. Тогда и будет тебе счастье.

– Кто бы говорил, – буркнула Даша.

– Э!.. – укоризненно повысили тон очки, но смотрели прямо перед собой. – Мне прямо жаль твой талант, ты направляешь энергию не туда. Неудивительно, что рисовать не получается. Или, – Галя резко повернулась, – или нарисуй его, такого вот, под фонарем, чтоб взгляд чувствовался, и звезды добавь, ночь ведь. И подари мне эту картину!

Даша удивилась.

– Зачем?

– Затем, что это фантазия. Это собирательный образ, что-то вроде того. Будет у меня хотя бы его “портрет”.

– Вот, значит, как выходит, – Дарья опустила голову. – Я опять всё придумала. Сама его себе придумала…

Галина потрепала ее по плечу.

– Не переживай, тебе и надо придумывать. Рано или поздно из этого может получиться шедевр. Так что придумывай сколько влезет и не ругай себя за это.

Улыбка под очками была такой теплой, что Даша приободрилась.

– Спасибо, Галя.

Подул северный ветер – похолодало. Листочки поблёскивали зелёными огоньками в свете фонарей, а небо стало тяжёлым, тёмным. Подруги кутаясь в шарфы, разошлись по домам.

И всё шло хорошо: они встречались, пили кофе, согреваясь ещё холодными весенними вечерами. Но однажды Галина позвонила раньше обычного. Такого прежде не случалось, и Дарья, поспешно закончив занятия, направилась в парк. Подруга сидела на скамейке, сжимая в ладонях стакан кофе, и, как всегда, смотрела куда-то вперёд. Когда Даша села рядом, та кивнула ей, не отрывая взгляда от какого-то невидимого объекта.

– Небо сегодня какое-то странное, не находишь? – вдруг сказала она.

Дарья подняла голову. Небо было затянуто тяжёлыми, низкими тучами, окутавшими город сумраком. Она ответила:

– Ну, сегодня и правда грустно. А ты это по горизонту за деревьями определила?

Ей хотелось пошутить, поднять подруге настроение, однако чувство юмора не было ее сильной стороной. Та продолжала сидеть неподвижно.

– Кофе, наверно, остыл.

Темные очки повернулись к Даше и остановили на ней свой непроницаемый взгляд.

– Бог с ним, с кофе. Прошу тебя, просто говори что-нибудь, рассказывай, а я посижу, послушаю. Очень надо!

– Хорошо… – Она на мгновение задумалась. – Вот я гуляла с собакой… Не поверишь, вышла, было уже половина второго ночи! Иду, музыку слушаю… Обожаю: улица почти пустая, ночь, и ты словно во сне. Вдруг передо мной неслышно перебегает дорогу чёрная кошка, а позади автомобиль едет, и в свете фар эта кошка кажется еще более… мистической! Я иду в наушниках: виолончель, арфа, скрипки вторят… – Она улыбнулась, вглядываясь в серое небо. – Струны моей души звучат в унисон этой музыке. Экстаз! Как будто мир приоткрыл завесу тайны только для тебя…

Она замолчала.

– Эй, Галь… Ты чего?

Галина, всхлипывая, уткнулась лбом в плечо подруги и разрыдалась. Даша обняла ее и терпеливо, недоумевая, ждала. Наконец, Галя успокоилась, сняла очки, вытерла одноразовым платком слезы и начала поправлять макияж, глядя в карманное зеркальце.

– Всегда удивлялась и завидовала, – сказала она. – Сколько бы тебе ни было, ты всё равно легко смотришь на жизнь. Порхаешь, как бабочка. А мужики, как мотыльки – летят на твой огонёк.

Даша приподняла брови: от мечтательного выражения лица не осталось и следа.

– Это комплимент, или мне сейчас обидеться надо?

– Никогда мне не быть такой… Ни в душе, ни в сердце. Я, наверное, уже родилась старухой. Не умею ни простить, ни отпустить.

– Опять двадцать пять. Снова жалеешь, что расплакалась? Думаешь, моя сила в лёгкости, а твоя – в том, чтобы быть всегда несгибаемой?

– Даш, я не об этом, – Галя убрала зеркальце. Очки остались лежать на скамейке. – Я по-разному пробовала… И так, и эдак. Не выходит…

Галина замолчала.

– Что не выходит?

– Простить. Ни тебя, ни его. Ненавижу вас обоих! И себя за это ненавижу.

У Дарьи внутри всё похолодело.

– Галя, столько лет прошло… – Заговорила она глухим, еле слышным голосом. – Я виновата, знаю… – Потом голос её стал твёрже. – Но если есть хоть что-то, что я могу сделать, скажи! Я сделаю!

– Перестань. – Галя надела очки. – Ничего не исправишь. Забудь. Это мои проблемы. Считай, что я в отместку оставила за собой право иногда заставлять тебя чувствовать себя виноватой. Прости, порой так и хочется это сказать, прямо взорвусь, если не скажу. Вот, не сдержалась, прости.

Даша, опустив глаза, вздохнула.

– Тогда скажи… Зачем ты вернулась? Зачем возобновила со мной отношения через столько лет? Ты же сама говорила, что согласилась на работу в бухгалтерии, когда узнала, что я преподаю здесь. Это что, план мести? Ну… мсти. Только давай уже тогда остановимся, если всё это правда. Хватит мучить друг друга. Чего ты хочешь?

Галя спустила очки на нос и посмотрела на нее. Даша подумала, что у подруги такие красивые глаза и глубокий взгляд: есть ли в этой глубине предел, и найдется ли он для этой бездонной тоски? Ей вдруг захотелось встать и уйти, но Галя тихо сказала:

– Даш… прости.

Она даже взяла её за руку.

– Это было слишком. Больше не буду, правда. Я сегодня… я увидела призрака. И всё внутри… всколыхнулось. До тошноты! – Дарья не двигалась. – Сядь, пожалуйста. Я была неправа. Забудь, что я наговорила. Это… мимолётное помешательство.

 И Галина рассказала, что тогда, когда они ещё встречались, рядом с её возлюбленным постоянно вертелся какой-то парень. Галя не обращала на него внимания, даже имени его не осталось в памяти. Он не существовал для нее, но время от времени раздражал тем, что приходилось искать ему подружку на вечер. Ненадолго он даже увлекался какой-нибудь из них, но быстро терял интерес и снова появлялся рядом. Галине казалось, что её память не сохранила даже его лица. И тем сильнее был шок, когда однажды, проходя по коридору колледжа с огромной стопкой бумаг, Галя вдруг увидела его. Узнала мгновенно – и замерла, как вкопанная. Бумаги выскользнули из рук и с шорохом рассыпались по бетонному полу. Она сама не поняла, как его узнала, но это был тот самый его друган, такой же щуплый, нервный, будто кто его все время дёргал за веревочки, только теперь старше. И почему отреагировала так бурно – тоже не знала. Так разволновалась, что, когда он подошёл помочь, она видела его как сквозь мутное стекло, лишь размытый силуэт – будто, близорукая, осталась без очков. Кое-как собрав бумаги в кучу, она буркунула что-то вроде “спасибо” и поспешила прочь из проклятого коридора.

Выслушав, Даша воскликнула:

– Так это же наш гитарист! Ты его описала, и я сразу поняла. Андрей Андреич преподает у нас уже год. Он пытался со мной задружить, но такой грубый и резкий бывает, просто невыносимо. Зато играет на гитаре так, что мурашки по коже!

Галя промямлила:

– Играет на гитаре… Что-то было такое…

И замолчала, словно провалилась в свои беспокойные мысли. Дарья коснулась её плеча:

– Галя, Галь, ты меня слышишь? Смотри, легок на помине! Идёт сюда, Андрей Андреич.

Галина вздрогнула, обернулась на приближающегося мужчину и, не сказав ни слова, резко вскочила, схватила сумочку и почти бегом устремилась прочь. Дарья окликнула её раз, другой – без ответа. Повернувшись, она встретилась взглядом с Андреем. Он приближался стремительно, дергаясь всем телом, и остановился перед ней так близко, что Даша отступила на пару шагов. На его лице сияла самодовольная ухмылка. "Странно, – подумала она, – и правда как будто я его тоже знаю…”

– Ну, здравствуйте, Дарья Сергеевна, – произнёс он, заглянув ей за спину. – А куда же знакомая ваша ретировалась? Уже второй раз сегодня убегает.

Он хмыкнул и, наклонив голову набок, с прищуром уставился на неё. Даша, предугадывая, что он сейчас скажет что-нибудь «эдакое», поспешила перехватить инициативу:

– Андрей Андреич, а ведь вы, кажется, знакомы с Галей. Она вас узнала!

Он вдруг перестал дёргаться, выпрямился и сразу стал выше. Взгляд потемнел и стал острым.

– А вы, Дарья Сергеевна? Вы-то меня так и не вспомнили!

Она растерялась. Как ни старалась, не могла его вспомнить: в лице что-то знакомое, но всё крутилось вокруг Галиных слов.

– Прямо человек-невидимка, – усмехнулся он.

– Простите, Андрей Андреич… Не могу вспомнить. Могу только предположить, что вы тогда дружили с… ну, с тем самым, её «зазнобой», как она его называла. Наверное, тогда и пересекались?

Он снова хмыкнул:

– Зазноба – то еще слово, в яблочко! Я бы сказал, заноза… На ее дне рождения он нас с вами и познакомил. Ну, вспоминайте! Мы танцевали с вами…

Даша захлопала ресницами.

– Кажется… припоминаю. Так это вы облили меня вином? Платье тогда так и не отстиралось.  Жаль было… Так почему не сказали? Почему только сейчас напомнили?

Андрей театрально оперся подбородком на руку – между большим и указательным пальцами, – глаза лукаво сузились, в них снова запрыгали чертики, и она поняла, что лавочка закрылась.

– Как говорится, всему своё время. – Он слегка склонился вперёд. – А раз уж вы меня-таки вспомнили, может, перейдем на “ты”, как вы думаете?

Его взгляд снова изменился – стал пристальным, цепким, и ей вдруг стало неловко. Даша вообще терялась рядом с этим странным человеком: то он как будто играл с нею, то внезапно прижимал к стенке одним лишь взглядом, и каждый раз хотелось убежать. Наверно, и тогда, танцуя с ним на Галином дне рождения, она пыталась вырваться, и Андрей помог ей, испачкав её наряд, ведь пришлось срочно бежать и замывать пятно. Вдруг в голове вспыхнула мысль: «Он ненавидит меня!» – и вместе с этим пришла странная, холодная уверенность. Даша подняла голову и смело встретила его взгляд. Со стороны казалось, что мужчина и женщина одинакового роста стоят, глядя друг другу прямо в глаза, словно замкнув невидимый круг. Это невольно сближало их и в то же время создавало какое-то необъяснимое, почти физическое напряжение. Сторонний наблюдатель заметил бы, что Андрей неосознанно старается вытянуться повыше.

– Ну, давайте рискнем, – ответила она.

Он дернулся, но взгляда не отвел:

– Какая ж вы все-таки… ты… все-таки… А на улице сегодня так хорошо, тепло. Может, после занятий прогуляемся в парке? И подругу свою бери, а я гитару прихвачу, устроим музыкальный вечер. А?

И опять это щемящее желание – убежать, спрятаться. Даша отвела глаза:

– Думаю, не стоит, Андрей Андреич, да и Галя не придет…

Она уже отходила, давая понять, что разговор окончен, но он успел поймать ее за запястье. Прикосновение было неожиданно мягким, бережным, а голос – тихим и вкрадчивым:

– Даша, я ж тебя не на свидание приглашаю и не соблазняю на что-то немыслимое. Мы просто погуляем, я тебе поиграю. И нет никаких причин меня бояться. Обещаю. Что мешает тебе просто быть мне другом?

Он замолчал в ожидании ее ответа, а она переводила взгляд то на его руку, удерживающую ее, то на лицо: взгляд его был пристальным, но не колющим, не разящим и пронзающим, к которому она привыкла. И Даша вдруг словно услышала звуки его гитары и мелодию, которая касалась самой глубинной струны её души. И кивнула головой:

– Хорошо, Андрей… если можно без отчества…

– Всегда было можно, Дашенька.

Даша попыталась дозвониться до Гали, но та не отвечала. С Андреем они встретились вечером, когда уже стемнело. Она опоздала, но он ждал её, тихонько перебирая струны. Еще не видя его, она шла к повороту, за которым он стоял, и услышала волшебные звуки, легко, почти слышно слетающие со струн, словно бабочки с цветов, и сердце ее сжалось от тоски по чему-то далекому, недосягаемому. Она подошла так, чтобы остаться незамеченной. Андрей стоял, опершись о высокий бортик, склонившись над гитарой.  В его игре не было ни капли небрежности – даже играя вполголоса, он был весь в мире музыки. Чёрная одежда подчеркивала угловатую фигуру, а золотистый свет оранжевого фонаря очерчивал каждую линию его силуэта. Старый клён нависал над ним, как молчаливый слушатель, а разросшиеся кусты дикой розы укрывали от посторонних взглядов. В его облике не было гармонии, излишняя худоба делала его напряженным, словно натянутая тетива – но музыка необъяснимым образом окутывала Андрея особенной мягкой аурой. Он увидел Дашу, и его рука замерла в воздухе. Опустив гитару, он выпрямился и улыбнулся.