Дом железных воронов

Глава 7

Звезды уже меркнут, когда я возвращаюсь домой. Внутри так тихо, что я слышу, как наши соседи, торговцы рыбой, заваривают чай, готовясь выйти в море до того, как поднимется ветер.

Не вижу на кухне ни золотой ленты, ни письма с официальной печатью, на цыпочках поднимаюсь по винтовой лестнице, вздрагивая при каждом скрипе. Во мне теплится надежда найти приглашение в комнате, но и она тает.

И Сибилла, и Джиана уже получили ленты, их родители тоже, и, конечно, Феб. Он может жить в Тарелексо и подстригать золотые волосы в знак солидарности с простыми жителями, но пока его семья не отреклась от него, он останется тарекуорином, а все тарекуорины, насколько я поняла по разговорам в таверне, приглашены.

Не раздеваясь, падаю на постель и сворачиваюсь калачиком. Как я ни стараюсь сдержать слезы, они все равно катятся на подушку. Я зла на мать. Так зла. Это она виновата.

Из-за нее у меня нет перспектив, только ужасная репутация.

Удивительно, что нас не отправили в Ракс вместе с дикарями.

– Ты поздно вернулась. – Нонна стоит в дверном проеме, ее черная ночная рубашка прикрыта шалью. – Или, скорее, рано.

– Это была грандиозная ночь, учитывая все волнения, связанные с лентами. – Я смотрю в окно на перламутровое небо. – Получили мы хотя бы одну?

В комнате воцаряется такая густая тишина, что мне кажется, Нонна вернулась в постель, но тут до меня доносится ее аромат лимона и глицинии, обвивая меня, как виноградные лозы.

– Нет.

– Конечно, нет. – Если существует список полукровок, которым запрещено ступать на Изолакуори, то женщины Росси точно туда вписаны.

– Королевские пиры переоценивают, Гокколина.

Осколок печали у меня в горле ощущается острее.

– Думаю, я никогда этого не узнаю.

– Mi cuori…[19]

Сегодня вечером я не хочу быть ни ее сердцем, ни каплей дождя. Мне даже не хочется быть Фэллон Росси.

– Спокойной ночи, Нонна.

Она садится рядом со мной на кровать, опускает ладонь на мои волосы, убирает пряди с влажных дорожек на щеках.

– Я сказала: спокойной ночи. – Я отодвигаюсь так, что ее рука соскальзывает.

Она замирает на мгновение, затем шепчет:

– Я люблю тебя.

Она ждет, что я отвечу тем же, матрас слегка просел под ее стройным телом, цветочный аромат атакует мои ноздри. Понимая, что не услышит от меня нежных слов, она уходит.

Ржавые петли скрипят, когда закрывается дверь в мою маленькую спальню. Только когда все звуки затихают, я вжимаюсь лицом в подушку и всхлипываю.

Таверна, как и большинство заведений в округе, закрывается в день праздника.

Гондола за гондолой, украшенные белыми цветами и увитые блестящей органзой, пересекают каналы, доставляя завсегдатаев праздников в Изолакуори. Каждый раз, когда кто-то проплывает под окном маминой спальни, у меня сжимается сердце.

Я наблюдаю, как пересекают канал разряженные в шелка и увешанные драгоценностями счастливчики. Некоторые даже поют непристойные песенки, начиная праздновать уже в лодке.

Четыре ящерицы, снующие между лозами глицинии, как будто чувствуют мою грусть, перепрыгивают через подоконник, солнечные лучи отражаются от золотистой чешуи и бегут по стенам, устраивая для нас с мамой представление. Одна ящерка даже запрыгивает маме на колени и ползает по ее сцепленным рукам в поисках идеального местечка. Уголки маминого рта подергиваются, и это немного развеивает мою печаль.

Я шепчу слова, они рассыпаются по комнате мелкими камешками. Надеюсь, они проникнут в сознание моей матери. Как только она засыпает, я переношу задремавшую вместе с ней ящерку на подоконник и закрываю окно, а затем выхожу на опустевшую улицу. Плохая, плохая идея

Сибилла и Феб не знают, что меня не пригласили, я не осмеливалась признаться в этом, опасаясь, что ради меня они поменяют планы, или, что еще хуже, страшась, что этого не произойдет. Когда солнце окрашивает небо в оранжевые и розовые тона, я оказываюсь на пристани и вижу, как Джиана запирает дверь таверны. Я хочу свернуть в переулок, прежде чем она заметит меня, но я недостаточно быстра.

– Сиб ушла с матерью и отцом больше часа назад. – Она осматривает мой наряд. – Почему ты не одета?

Вместо того чтобы еще больше погрязнуть в жалости к себе, я распахиваю глаза в притворном ужасе и шепчу:

– Неужели я снова надела невидимый наряд?

У Джианы хватает такта посмеяться над моей глупой шуткой.

– А с твоим платьем что? – спрашиваю я.

– Боги, ты думала, я пойду на изолакуоринский праздник? Не в этой жизни.

Поскольку у нас только одна жизнь, я так понимаю, в ее планы праздники не входят вообще.

– Куда же ты в таком случае?

– В Ракс. Люди устраивают собственный праздник, раз ленты остались по эту сторону канала.

Неудивительно.

Людям даже не разрешается заплывать в воды, окружающие королевский остров.

– Как ты доберешься до Ракоччи?

Она поджимает губы. Молчит. Секунду. Вторую. Наконец вздыхает.

– На лодке Энтони. Он с друзьями не попал в список.

– Я тоже.

Джиана приподнимает одну бровь:

– В это трудно поверить.

– Поверь. – Я облизываю губы. – Можно мне с тобой?

В золотом свете заходящего солнца смуглая кожа Джианы кажется темнее, почти черной.

– Твоя бабушка…

– Ей не нужно знать.

– Фэллон…

– Пожалуйста, Джиа. Я умоляю тебя. – Я подхожу к ней, молитвенно сложив ладони. – Я сделаю все что угодно. Вообще что угодно.

У нее вырывается глубокий вздох.

– Просто спаси меня от участи стать кормом для змей, когда твоя бабушка выбросит меня в канал, хорошо?

– Да! – Я почти кричу, потом добавляю уже почти нормальным голосом: – Но она не бросит тебя в канал. Я клянусь в этом всеми богами фейри.

Джиана улыбается и качает головой, затем указывает на причал, где стоит Энтони, его взгляд прикован к нам.

Я предвкушаю поездку в Ракс. Я хочу не только избавиться от тоски, но и встретиться с Бронвен.

Энтони наблюдает за мной.

– Ты не на пиру, Фэллон?

– Я Росси, помнишь? – Я прикусываю щеку, не до крови, но достаточно сильно, чтобы стало больно, и это отвлекает меня от боли, снова пронзающей мою грудь. – У нас довольно шаткое положение.

Он все еще не пропускает меня на свое судно.

– Я заплачу. – Я запускаю руку в карман юбки.

– Фэллон, пожалуйста. – Он сжимает мою руку. – Твои деньги здесь не принимаются.

Я втягиваю воздух и делаю шаг назад.

– Я понимаю. Я…

– Ты, может, и понимаешь, но явно что-то свое. – Он протягивает ладонь.

Я хмуро смотрю на нее, потом на него.

– Я бы никогда не взял у тебя денег, Фэллон, – произносит он, и его мягкий голос успокаивает мое трепещущее сердце. – Женщинам Росси всегда рады на моей лодке.

Сглотнув, я вкладываю свою руку в его ладонь, и он помогает мне взойти на борт. Когда я устраиваюсь на носу, он разматывает веревку, и я примечаю, как напрягаются его бицепсы под свободной темно-синей рубашкой.

Я уверена, он не против покрасоваться передо мной, но все же перевожу взгляд на солдатские казармы. Там сегодня тихо – большинство военных вызвано во дворец, чтобы усилить королевскую гвардию. Тем не менее несколько человек в форме расхаживают по узкому островку, который отделяет Ракс от Тарелексо.

Я задумываюсь, как мы пройдем мимо них.

– У меня нет пропуска, – говорю я.

Энтони подсаживается ко мне, оставляя своих друзей грести.

– На моем судне он тебе не нужен.

– Как это?

– Я торгую не только рыбой. – Должно быть, мое замешательство отражается на лице, потому что он добавляет: – Секреты, Фэллон. – И подмигивает, а я гадаю, какие секреты он хранит и чем торгует. – Это приносит замечательную прибыль.

– Значит, они даже не остановят нас?

– Нет.

Соленый ветерок играет с его волосами. Он убирает пряди со лба, улыбка появляется на его точеном лице, ямочка на квадратном подбородке становится заметнее.

– Я не могу поверить, что Фэллон Росси на моем судне, что она собирается в болота. – Я улыбаюсь в ответ, откидывая волосы. Он добавляет: – Не терпится скорее туда попасть. Что, в твой кофе утром помочился спрайт?

Я морщу нос:

– Фу. С чего вообще такие мысли?

– Считается, что от их мочи фейри ведут себя… дико.

– Во-первых, это отвратительно, – говорю я. Впрочем, спасибо за информацию. Как Феб, который вырос в окружении прислуживающих ему спрайтов, не рассказал мне об этом? – Во-вторых, я сама варила себе кофе, и у меня дома нет спрайтов.

Из-под судна появляется голубой змей, его рог цвета слоновой кости блестит в лунном свете. Он не обращает на нас внимания, просто плывет прочь, поднимая волну. Джиана приглушенно вскрикивает, судно раскачивается, я теряю опору. Энтони обхватывает меня рукой за талию, когда я врезаюсь в него.

– Давай отправимся в плавание после праздника.

Я вытягиваю шею, чтобы заглянуть ему в лицо.

– В плавание?

– Вода – моя стихия.

– Верно, но не морские змеи.

От его пристального тяжелого взгляда мои щеки пылают.

– Они – твоя стихия?

– Я всего-то одного встретила. – Я отворачиваюсь, гадая, не плывет ли Минимус где-нибудь под залитой лунным светом водой. – Он отнесся ко мне по-доброму. А другие, может, меня ненавидят.

– Я не думаю, что тебя кто-либо ненавидит, Фэллон.

Я делаю глубокий вдох, наполняя легкие солью, ветром и звездным светом.

– Мой дедушка, например.

– Твой дедушка – дурак.

Я ахаю, потому что мы на расстоянии вытянутой руки от пропускного пункта и два солдата фейри стоят у плавучих ворот.

– Не говори так, – предостерегаю я.

Энтони хмурится, должно быть, решил, что я защищаю Юстуса.

– Он влиятельная персона, – поясняю я. – У него повсюду уши. И даже если ты умеешь плавать, я не хочу, чтобы ты оказался в канале.

Постепенно черны его лица разглаживаются, возвращается легкая улыбка.

Я ожидаю, что охранники остановят лодку, но по кивку Энтони они открывают ворота. Я чувствую, как один из них смотрит на меня, и утыкаюсь лицом в шею Энтони, чтобы скрыться от внимания.

– Они никому не скажут, что видели меня на твоем судне?

Пальцы Энтони сжимаются вокруг моей талии.

– Нет, если они хотят сохранить свои секреты.

Дерево и металл скрипят, когда ворота закрываются за нами, и я выпускаю застрявший в легких воздух.

– Секреты, которыми ты торгуешь, должно быть, ужасны.

– А то как же.

Думаю, мне не следовало так прижиматься к Энтони, но я чувствую себя перед ним в долгу, к тому же я бы солгала, если бы сказала, что мне не нравятся его объятия. Единственным, кто меня так же обнимал, был Данте, но так давно, что я позабыла ощущения.

Нос лодки врезается в мусор: сломанные доски, качающиеся бутылки, раздутая рыба, фекалии; зловоние заставляет меня дышать ртом. Теперь ясно, почему канал в этих краях такой мутный.

– Почему огненные фейри не чистят воду? – Мой голос звучит немного гнусаво из-за того, как я пытаюсь задерживать дыхание.

– Король считает, что люди должны жить в своей грязи, и запретил использовать магию, чтобы улучшить жизни в Раксе.

Руки сжимаются в кулаки от шока и гнева.

– Это… это… бессердечно. Если бы Данте был королем…

– Он бы сохранил запрет.

– Он бы не стал.

Я чувствую, как мышцы Энтони напрягаются, затем расслабляются, и он грустно улыбается.

– Я забыл, что он твой друг.

– Он заботится обо всех: чистокровных, полукровках, людях.

– И все же ты со мной, а не во дворце с ним, так что ему, должно быть, все равно.

У меня щемит в груди.

– Это праздник короля, а не принца.

Энтони чувствует, что настаивать на своем не стоит, и все же, когда мы проплываем мимо узловатых корней кипарисов, растущих вдоль берега, мы продолжаем спорить, и слова копятся вокруг нас, подобно мусору в воде.

Глава 8

– Держи. – Джиана передает мне криво слепленную глиняную кружку и садится на сплющенную ржавую бочку, которая играет роль скамейки. – Похоже, тебе это нужно.

Я нюхаю шипящую жидкость, и от одного запаха у меня слезятся глаза.

– Что это?

– Алкоголь…

– Это понятно. Я имею в виду, какой?

– Домашний эль. На вкус лучше, чем на запах.

Делаю маленький глоток и закашливаюсь от горького привкуса.

Джиана расплывается в ухмылке:

– К нему нужно привыкнуть.

– Ну и как долго ты привыкала?

– Долго, – смеется она.

Так это ее не первый визит в Ракс…

– Энтони в дурном настроении. Что у вас произошло в Люче?

Я бросаю взгляд поверх потрескивающего костра на Энтони и одного из его друзей, которые устроились на срубленном дереве.

– Мы обсуждали политику.

– И вы с ним придерживаетесь разных взглядов? – Она делает глоток.

Я тоже отпиваю из кружки. На этот раз пошло легче, но все равно на вкус отвратительно.

– Он не верит, что Данте правил бы лучше Марко.

– О, – только и произносит Джиана. Простой звук, который несет в себе так много всего.

– Что это значит, это твое «о»?

Она опускает кружку на колени и обхватывает ее обеими руками.

– Это означает, что, как только ты проживешь столько же, сколько мы с Энтони, твои взгляды могут измениться.

– Ты знаешь Данте, Джиа.

– И знала Марко. Может, я и не ходила с ним в школу, но он часто бывал в таверне. Нельзя сказать, что мы дружили, но ладили хорошо.

Мысль о том, что Марко сидит за столом в «Дне кувшина», настолько неприятна, что я целую минуту ничего не говорю, но потом любопытство берет надо мной верх.

– Вы с ним?..

– Котел, нет. Даже пофлиртовать не тянуло. Его эго было размером с Тарелексо и Тарекуору, вместе взятые. – Пламя костра танцует в ее глазах. Она выглядит не старше тридцати, но на самом деле ей почти сто. Она многое повидала. – После Приманиви стало еще хуже. Он вернулся с той битвы, ведя себя как бог.

Я наблюдаю за людьми – лысыми, в тюрбанах, – они хихикают и танцуют, как будто им наплевать на весь мир, как будто пятеро полуфейри, которые вторглись на их праздник, не проливали кровь наравне с мужчиной, который подавил их восстание два десятилетия назад.

– Как получилось, что люди позволили нам принять участие в их пире?

Она оглядывается вокруг. Кто-то смотрит на нас настороженно, кто-то с любопытством. Я понимаю, что лючинские изгои, с которыми я приплыла, знакомы с людьми намного лучше, чем хотят показать.

– Потому что им нужны деньги. – Джиана откидывает назад упругий локон, позволяя указательному пальцу задержаться на округлом ухе. – И из-за этого.

Я вздыхаю.

Из-за этого я сижу здесь, а не на мягком стуле в Изолакуори. Я отмахиваюсь от мрачных мыслей до того, как они испортят мой вечер.

– Деньги? – говорю я.

– Что?..

– Ты сказала, людям нужны деньги. Я так понимаю, кто-то заплатил за нас. Кто из вас? И сколько я должна?

– Фэллон…

– Ты меня знаешь. Я не люблю долги.

– Энтони обо всем позаботился. Обо всех нас, так что расслабься. – Джиана касается моего запястья. – Что касается прошлой темы… Я знаю, что ты заботишься о Данте, и, честно говоря, мне хочется верить, что он бы все изменил, получи он власть, но я знаю и то, что без выгоды для себя фейри пальцем не пошевелят.

– Он мог бы многое получить! – Я вскидываю руки в воздух, расплескивая эль из кружки, люди поглядывают на меня. Я вытираю запястье подолом и поджимаю губы, сожалея, что привлекла внимание.

– Назови хоть одну вещь, которую бы королевская семья заполучила, помогай она низшим фейри и людям, – говорит Джиана.

– Нашу верность.

– Мы и так им верны. – Джиана отпивает из кружки, пристально глядя на мерцающее пламя.

– Брать что-то и получать что-то взамен – это даже близко не одно и то же.

Она смотрит на меня.

– Я не та, кого нужно убеждать.

– Нет? Похоже, ты смирилась.

Ее взгляд возвращается к огню, серебро твердеет, как остывающий металл.

– Вовсе нет, dolcca[20].

Когда я была ребенком, каждую пятницу прибегала в таверну к Джиане. Она угощала нас с Сиб сладостями. Однажды я потыкала пальчиками в засахаренные лепестки, вслух удивляясь, почему цветочки не такие красивые, как на витрине. Джиана объяснила, что вещи с изъяном стоят дешевле. В следующую пятницу она положила передо мной идеальную, как с картинки, веточку лаванды, а рядом – надломанную.

– Скажи мне, dolcca, какая на вкус лучше?

Сладости были одинаковыми на вкус. Урок Джианы расстроил меня так сильно, так основательно, что я несколько недель подряд не заглядывала в таверну, а когда пришла, отказалась от угощения, заявив, что уже не маленькая, чтобы есть конфеты. С тех пор Джиана перестала звать меня dolcca.

Я смотрю, как на поверхности моего эля появляются пузырьки.

– Ты научила меня, что ценность зависит от внешнего вида. – Я вижу, как между бровями Джианы залегает глубокая складка, и добавляю: – Помнишь, ты купила мне засахаренную лаванду?

Ее лоб разглаживается.

– В тот день, – продолжаю я, – я была в ярости. Не на тебя, а на общую несправедливость.

– Я всегда задавалась вопросом, что случилось…

– Знаешь, что я сделала? Я потащила Данте в кондитерскую и заставила его купить обычную и бракованную конфеты. И что ты думаешь? Лавочница отказалась продавать принцу бракованный товар, отдала даром. Знаешь, что он сказал? Сказал, что не может понять, в чем разница между ними, ни по внешнему виду, ни по вкусу. Вот такой он человек, Джиа, – справедливый и понимающий.

– Я восхищаюсь им за это еще больше, но иерархию без борьбы не сломаешь. И эта борьба будет стоить людям жизни, если они не будут готовы. Как ты думаешь, кто умрет, Фэллон? Чья кровь зальет мощеные улицы? Ты действительно думаешь, что Данте убил бы собственного брата, чтобы все исправить? Чтобы улучшить ситуацию?

Она говорит вполголоса, но слова звучат так, будто она кричит, и не на весь мир, а на меня. Я чувствую себя почти спрайтом, младенцем, которого носят на перевязи у груди.

– Я знаю, ты считаешь меня наивной, но…

– Идеалисткой, но не наивной. Боги, Фэллон, хотела бы я мечтать так же, как ты. – Она сжимает мое запястье на мгновение, а после встает. – Я собираюсь выпить еще эля и повеселиться на славу. – Она делает пару шагов, оборачивается. – И прости.

– За что?

– За то, что причинила тебе тогда боль.

– Я не жалею.

– Тем не менее я сожалею. – Она мягко, почти незаметно улыбается. – А теперь иди, тоже повеселись. – Она поворачивается к толпе. Не думаю, что она специально высматривает Энтони, но ее взгляд останавливается на нем. Он угрюмо смотрит на огонь, будто это самая мерзкая стихия из всех.

Прикусываю губу. Я все еще злюсь на него за плохое мнение о Данте, но он ведь не знает его, как я. Допиваю весь свой эль до последней горькой капли и поднимаюсь.

Энтони смотрит на меня. Его взгляд не будоражит так, как взгляд Данте, но кровь определенно горячит.

Он сидит в одиночестве – Риччио и Маттиа, очевидно, нашли другую компанию.

– Можно? – спрашиваю я.

Его голубые глаза мерцают в свете костра, но в остальном он кажется неприступным. Я боюсь, он отошлет меня. Он не смотрит на меня. Но кивает.

Я сажусь, ставлю пустую кружку на землю рядом со своим заляпанным грязью ботинком.

– Тебе тоже потребовалось время, чтобы привыкнуть ко вкусу, или тебе сразу понравилось?

Он хмуро смотрит на меня. У него металическая кружка, а не глиняная.

– Мне сразу нравилось, но мне не трудно угодить.

Слова «в отличие от тебя» повисают в воздухе.

– Джиа сказала, ты заплатил за меня.

– В самом деле?

– Не сердись на нее. – Я кладу руку на его колено. – Я заставила ее рассказать мне.

– Я и не знал, что ты можешь принуждать людей, – говорит он сердито, и я быстро убираю руку.

– Я не владею чарами, Энтони. – Я зарываюсь пальцами в складки своего платья, раздраженная его мелочностью. – Никакими. Во мне ни крупицы магии, в отличие от тебя.

Я собираюсь уходить. Начинаю подниматься, когда пальцы Энтони касаются моей руки, скользят по ладони, против воли я отвечаю на пожатие.

– Прости меня, – говорит он, и язвительность в его тоне исчезает.

– За что? За то, что напомнил, насколько я бесполезна?

– За то, что вел себя как придурок-спрайт. И ты не бесполезна.

Я разглядываю подол платья, весь испачканный в грязи. Если бы у меня была хоть капля сил, я бы заставила одежду вращаться в тазу, который мы используем для стирки. Вместо этого мне приходится отскребать въевшуюся грязь ногтями.

– Может, я смогу научить тебя, как управлять водой.

– Мне двадцать два, Энтони. Я должна была научиться управлять водой десять лет назад.

– Может быть, ты поздний цветок.

– Или, возможно, я вообще не расцвету.

Кажется, его не волнует, что мои руки огрубели от работы, стали такими же мозолистыми, как и у него. А меня это волнует. Я отдергиваю руку, но он не отпускает. И затем его большой палец начинает двигаться по линии, которая, по словам Сиб, измеряет, как долго я проживу. Надеюсь, это всего лишь выдумка, поскольку моя линия жизни обрывается, едва начавшись.

– Ты во всем расцвела, Фэллон.

Я фыркаю. Ничего не могу с собой поделать.

– Не говоря уже о том, что ты встретилась с морским змеем и выжила. Может, водой ты не управляешь, но, очевидно, ты управляешь сердцами водных тварей. И водных фейри.

Я качаю головой, но его слова развеивают мое плохое настроение.

– Ты острый на язык.

– Обычно мне говорят это после того, как мой язык отважится прикоснуться к женскому телу, не раньше.

Я искоса смотрю на Энтони, желудок скручивается от его прикосновений, от мысли о его языке на моей коже. От эля. Он тянет меня за руку, нежно, как будто проверяя, буду ли я сопротивляться. Я поддаюсь, и он сажает меня к себе на колени.

– Я не ношу мундир и знаю, что ты можешь заполучить гораздо более крупную рыбу, чем простого рыбака, но, прежде чем ты меня отвергнешь и разобьешь мне сердце, дай мне шанс, Фэллон Росси. – Он целует костяшки моих пальцев, прежде чем положить мою руку на свой затылок. Как только он понимает, что я не собираюсь убирать ее, то обхватывает меня за талию, утянутую корсетом.

Чувство вины, благодарность и эль бурлят во мне. Выходить замуж за Энтони я не хочу, но поцеловать его не прочь. О чем ему и сообщаю.

– Я также хочу поцеловать тебя, Фэллон, – говорит он напряженно. – Что касается брака… выбрось это из головы.

Я провожу пальцами по бугоркам его позвоночника, вдыхая солоноватый запах его кожи.

– Я целовалась только один раз, а ты перецеловал тысячи девушек. – Понятия не имею, почему я признаюсь в этом. Я бы обвинила эль, но, вероятно, это какая-то глубоко укоренившаяся неуверенность.

– Твой опыт не имеет для меня никакого значения. Ни с одной из тех тысяч, с кем я целовался, я не чувствовал себя так, как с тобой, Фэллон.

– Неуверенным в себе?

– Обезумевшим от желания, – хрипит он, прежде чем прижаться своими губами к моим. Губами, которые принадлежали стольким, но которые сегодня принадлежат только мне.

Поцелуй медленный и томный, совсем не похожий на тот жаркий, который я разделила с Данте. Его не сопровождают слезы или сердечная боль. Мы никуда не спешим. Конечно, это неправильно, однако я представляю, что сижу на коленях у Данте и целуюсь с ним. Воображаю, что это плоть Данте упирается в мое бедро.

Я приоткрываю рот, углубляя поцелуй. Энтони действует осторожно, как будто опасается, что своим напором напугает меня. Или, может быть, нежность – его особый приемчик. Сейчас бы пригодилась подсказка Сиб, но от мысли, что лучшая подруга уже бывала на моем месте, у меня все переворачивается внутри.

Не думать о Сибилле.

Или Данте.

Не думать, и точка.

Я заставляю себя сосредоточиться на ощущениях, на податливости языка Энтони, так не похожего на все остальное его тело. Я запускаю пальцы в его распущенные волосы и прижимаюсь теснее, пока поцелуй не перестает быть сладким.

Сегодня мне не хочется нежностей. Я жду поцелуя, который сведет с ума и разум, и сердце. Который разгонит грозовые облака и согреет зимними ночами. Такого поцелуя, о которых я читала в маминых книгах.

Энтони отстраняется и произносит мое имя. Я пытаюсь поцеловать его снова, но он отстраняется. Я напрягаюсь в его объятиях. Он все еще возбужден, я предполагаю, что он все еще хочет меня, но, видимо, не хочет больше целоваться.