Страницы зеркал

До старта оставалось еще полчаса, и я решил пройтись среди экспонатов. Запах авиационного бензина смешивался с дымом от жарившихся сосисок, играл военный оркестр. Воздух был душен, от не по сезону палящего солнца захотелось укрыться в одном из павильонов. Здесь демонстрировались грозные вестники будущих войн – новые бипланы с пулеметами и подвесками под бомбы. Машины выглядели совершенно новыми, но на борту одной, возможно для большего антуража, было изображено с дюжину черных черепов в знак победы над реальными или вымышленными врагами.

Между тем, некто в парадном белом кителе начал вещать в рупор о начале посадки для уважаемой публики, намерившейся отправиться в комфортабельное путешествие на самом современном средстве передвижения, которым обладает человечество на сей час! Оркестр заиграл что-то уж совсем бравурное, в воздух было выпущено несколько ракет, а маленький аэроплан под бурные овации совершил петлю вокруг цепеллина, едва не коснувшись крылом одного из тросов. Пассажиры, числом не более двадцати, начали подниматься по украшенной красным бархатом и позолоченными канатными поручнями лестнице к крошечной черной дверке салона, только теперь стал по-настоящему понятен масштаб наполненного легким газом монстра. Публика была самая светская, речь звучала в основном немецкая. Матрос, проверяющий билеты, посмотрел на меня с известной долей подозрения, но, внимательно изучив билет, одарил приветственным «Гутен таг» и белозубой арийской улыбкой.

Салон, в котором сначала после ослепительного солнца решительно ничего было не разглядеть, поразил какой-то дворцовой роскошью – красное дерево, белый рояль в центре зала, резная бронза на иллюминаторах. Цена билета отсекала неспособных это оценить с должным спокойствием, как само собой разумеющееся. Варианты рассадки были довольно свободные – можно было занять место у иллюминатора, чем я не преминул воспользоваться, выдав в себе, безусловно, человека не искушенного, в баре, куда немедля направилась группа молодежи, у фоно или даже рядом с карточным столом – это место пока было вакантно. Довольно скоро я заметил и спутницу по очереди – она слегка кивнула мне головой и отправилась в дальний конец салона.

Реклама, скорее всего, утверждала правду – рядом со мной оказался еще один носитель белого кителя с подносом, наполненным бокалами с игристым напитком. Старт был действительно торжественным: в баре раздался залп из пробок, на улице пальнула пушка, оркестр решил превзойти в грохоте самого себя и заодно уже разогретую пивом со сливовицей толпу. В воздух полетели шапки и детские шарики. Тросы, видимо, как-то неравномерно стали отпускать, пол слегка накренился, поднос с шампанским рискнул потерять часть бокалов, но все выровнялось, стало видно, как земля подалась вниз, моторы дирижабля загудели низко, легкая дрожь прошла по корпусу – в небо!

Шампанское оказалось превосходным, земля удалялась, открывая все шире горизонт, пианист ненавязчиво заиграл неизвестный мне вальс, утро стало растворяться в тумане памяти… Внизу, впрочем, тоже появилась легкая дымка, а на горизонте даже как-то помрачнело. В рубке, куда вела дверь из салона, заработал, насколько я понял по характерному стуку, телеграф, вскоре оттуда спустился человек и, пригнувшись, с лентой в руках подбежал к паре высоких офицерских чинов, на которых я ранее не обратил внимания. Выражение их лиц исказила гримаса раздражения, они что-то тихо, но резко сказали гонцу и он, так же сгорбившись, удалился наверх. Вскоре из рубки спустился офицер, командир судна или помощник, этого я не понял, они заговорили вполголоса, так что невозможно было разобрать деталей, но видно было, что спор довольно острый, потом, дабы не мешать пассажирам, компания поднялась в рубку, закрыв за собой дверь.

Погода между тем портилась на глазах, небо над нами заволокло облаками, хотя поднялись мы довольно высоко, по иллюминаторам забарабанил дождь. Ветер усилился, наш гигантский шар стало раскачивать, моторы взвывали неравномерно. Пассажиры вели себя по-разному, публика светская приблизилась к роялю, который издавал развеселую польку, молодежь шумно чокалась в баре. У меня возникло нехорошее ощущение, что дискуссия между членами экипажа и офицерами касалась погоды, вероятно, телеграф сообщил о приближении шторма и требовании вернуться в Прагу, что никак не сочеталось с планами военных.

Через некоторое время они спустились, оба, мягко говоря, не в духе, на столе у них немедля появилась бутылка хорошего коньяку, тут же разлитая в два стакана с горкой и залпом, практически, выпитая. Наш небесный дредноут стал тем временем совершать явный маневр с целью вернуться в более спокойную гавань, что не могло пройти незамеченным у всех присутствующих, поднялся ропот. Из рубки спустился все тот же офицер и постарался максимально спокойно объяснить, что деньги, которые они потратили на путешествие, конечно всем вернут, что вечер будет продолжен и на борту достаточно самых изысканных напитков. Речь его была воспринята неодобрительными выкриками, только молодым людям в баре было безразлично в каком городе мира пьянствовать, на земле или на небе, и они тут же затянули моряцкую песенку и разбили об пол бутылку.

Мысли мои на этот счет были нечетки, в Берлине меня никто не ждал, но и в Праге оставаться намерения не было. Заказав себе коньяку, я продолжил смотреть в почерневший иллюминатор, по которому стекали струи воды и отдался вечному ветру Провидения. Ветер земной, однако, все крепчал, к натужному вою винтов добавились раскаты грома. В рубке, очевидно, знали больше, чем в салоне, офицер совершил еще несколько рейсов вверх-вниз, пока дверь оставалась открытой, треск телеграфа не прерывался ни на секунду. Лица военных расслабились по мере употребления второй бутылки, пассажиры тоже перешли на напитки крепче шампанского. Молодежь в баре стала требовать Марсельезу, в общем, видимо, дело дойдет и до мордобоя.

Качка и килевая и кормовая, если это применительно к судну воздушному, усиливалась, молнии сверкали постоянно, удары сыпались то сверху вниз, то вбок, то как-то вообще замыкаясь, сине-белые и фиолетовые сполохи сменяли друг друга, грохот полностью перекрывал захлебывающиеся винты, в какой-то момент я понял, что наш гигантский транспорт просто совершил под напором урагана поворот вокруг своей оси… Рояль прекратил играть, все постарались занять сидячее положение, стоять на ногах могли только натренированные морскими походами стюарды, они и разносили успокоительное публике. Вдруг свет в салоне внезапно померк и единственными звуками, долетающими извне, были звуки бесконечно властвующей в черном небе стихии, двигатели затихли…

Особенно пронзительно в полной темноте раздался крик. Когда салон выхватил из тьмы очередной всполох молнии, стало видно, что кричит на одной ноте женщина в белом, та, из очереди, она стояла облокотившись о рояль с широко раскрытым ртом, мертвенно-бледная в этом жутком освещении. Я бросился к ней, врезаясь на бегу в разбросанные стихией стулья. Успел вовремя – она без чувств рухнула мне на руки. К счастью, в салоне появилось некое подобие освещения – стюарды принесли маленькие электрические фонари. Мне помогли разместить ее на диване, в руках у одного из матросов оказался нашатырь, она дернулась и задышала. Остальные пассажиры напоминали скорее манекенов, такое ощущение, что крик оказал на них гипнотическое воздействие. Матросы, напротив, забегали шустрее, была сделана некоторая уборка, эти рутинные размеренные движения произвели благоприятное успокаивающее действие, во всяком случае, истерик больше не наблюдалось. К нам вышел капитан и сообщил почти будничным тоном, что мы попали в мощный воздушный поток и двигатели дирижабля не смогут с ним справиться, более того, часть нашей электросистемы повреждена молнией, но команда делает все возможное и так далее… В сухом остатке: наша неуправляемая бригантина с порванными парусами и сломанным рулем неслась неукротимым потоком куда-то на север и сделать с этим решительно ничего было нельзя…

Как ни странно, речь не вызвала ни вполне ожидаемую в этой ситуации панику, ни реакцию тупого безразличия к своей судьбе стада, ведомого с неизбежностью на убой, а некую фаталистическую веселость – в баре даже хлопнула бутылка шампанского, капитан, похоже, знал свое дело. К тому же болтанка как-то внезапно стихла, молнии и гром ушли в сторону, мы просто неслись в ночном пространстве под звуки ветра в снастях. Вскоре к нему добавился звук запущенных моторов, как нам пояснили, для регулировки курса, но отнюдь не для смены направления, бороться со стихией человеческая техника была не способна.

Часть пассажиров, утомленная борьбой с собственными мыслями и эмоциями, то ли застыла, то ли и правда заснула в своих креслах, которые уже не раскачивались наподобие гамаков, в которых спят матросы, остальные продолжили пить приносимые напитки и даже с удовольствием набросились на вполне приличный ужин с паштетами и сырами. Время от времени нас информировали о ситуации с земли – телеграф удалось довольно быстро привести в рабочее состояние: мощный ураган со Средиземного моря сошелся с потоком холодного воздуха с Балтики, и это роковое стечение обстоятельств образовало сильнейшую кумулятивную струю, вырвавшую нас из спокойного атмосферного процесса, на который мы рассчитывали, планируя наше комфортабельное путешествие, наш маршрут отслеживается, нас не бросят, на борту достаточно воды и продовольствия, наш корпус рассчитан на существенно большие нагрузки, ну и все такое…

– Вы не могли бы принести мне немного коньяка, я слишком слаба, – это приподнялась с дивана дама в белом.

Коньяк могли принести и стюарды, но ей, явно, хотелось поддержки человека, которого она хоть сколь-нибудь знала.

– Да, безусловно, как Вы себя ощущаете?

– В Вашем обществе намного лучше.

Это было несколько чересчур, но я списал это на нервное перенапряжение.

Мы коснулись бокалами, легкий звон, мягкий сказочный отблеск на кромке подкрашенного напитком неяркого света фонаря создали на секунду почти рождественскую обстановку.

– Я – Аннет.

Она протянула руку в перчатке.

– Я… Влад.

В конце концов это имя не хуже какого-нибудь Самуэля, а кто я на САМОМ деле, я уж и сам не был бы категоричен в ответе. Я взял ее за кончики пальцев и тактично прикоснулся губами к костяшкам, перчатка пахла духами довольно резко, слегка диссонируя с утонченным образом, словно она принадлежала иной особе.

– Как думаете, Влад, когда мы разобьемся? Не то, чтобы я боялась смерти, но люблю определенность. Многие боятся смерти вообще, а точной даты – тем более, мои подруги ходят к хиромантам, скорее, чтобы им дали что-то невнятно-туманное, чем конкретику, хотя, что может быть прекраснее точного понимания своего часа, пусть, даже он будет ужасен. Можно успеть сделать что-то важное, я уж не говорю, просто оформить свои дела, дабы не оставлять поводов родственникам втягиваться в тяжбы и тратить половину наследства на адвокатов после твоей смерти. Хотя, конечно, если момент смерти столь уж решительно предопределен, то предопределены и последние шаги, мутно все… – как-то свернула вдохновение она.

– Ну, положим, я не уверен, что мы разобьемся, посудина наша – одна из самых современных, и способна облететь Европу, если хватит терпения пассажиров. Ураган в конце концов кончится, мы же не в тропиках, а сесть мы можем на любой кусок суши, взлетная полоса нам не нужна. Что же касается мыслей о знании своего конца… Пожалуй, как человек практический, соглашусь с вами, но мне приходилось наблюдать в Пекине забавный, так сказать, ритуал – местные каллиграфы тренировались в написании иероглифов водой по земле. Творение уже начинало исчезать под жарким солнцем, когда ставилась последняя черта. Им наш спор был бы непонятен, ибо для них смерть – что-то столь же нечеткое, как и испаряющиеся знаки на земле, впрочем, как и жизнь.

– Прекрасно излагаете, – я кивнул благодарно, – однако, если б жить нам осталось не более часа, как бы вы провели это время?

Я честно задумался: оформлять свои финансы, за отсутствием оных, нужды не было, родственников близких я был лишен, послать телеграмму друзьям? Ну, может быть, увидеть Ольгу? Да, безусловно, но дело даже не только в ней, зашитая в десять сундуков и спрятанная то ли в моем сердце, то ли в голове тайна, лишавшая меня покоя и сна последние годы, – вот что я хотел бы узнать напоследок. Но, как сказать это человеку, которого я знаю (?) несколько часов?

– Вы задали сложный вопрос. Я не буду уклоняться, но дайте мне время подумать, кажется, оно у нас еще есть.

Корабль шел уверенно, без качки, по курсу, проложенному, впрочем, не его капитаном.

– А позвольте задать тот же вопрос Вам?

– А я бы выпила еще и занялась любовью с тобой… Или с капитаном, или даже со всей командой!

Она расхохоталась громко и бесцеремонно, так, что на нас обернулись.

– Не знаю, принеси мне еще коньяку.

Мы выпили еще, беседа сошла с пограничной кромки, были обсуждены атмосферные явления, к моему удивлению Аннет разбиралась в процессах образования гроз и даже в тропических переносах воздушных масс, к нашему же путешествию в страну Оз она относилась, как к забавному приключению.

– Я громко кричала, да?

Это было произнесено в середине обсуждения появления пустыни в Сахаре.

– Да, я помню, не подумайте, это не из-за аварии, я, просто, увидела, его…

Похоже, нервный срыв все-таки имел место.

– Понимаешь, когда погас свет и исчезли звуки, вспыхнула молния, и я увидела его там, за окном, он летел на своем бледном коне, и плащ развевался у него за спиной.

Явные признаки нервного расстройства, однако, мне ли с моими видениями судить об этом?

– Не допускаете, что это Вам просто померещилось? Отблеск молнии на облаке, еще какой-то оптический эффект?

– Не считай меня сумасшедшей, ладно?

Голос стал агрессивным, на нас опять оглянулись.

– Я видела его с детства, с тех пор как прочитала Купера. Мы жили с родителями на ферме. Комната моя была на первом этаже, окна выходили на пастбище. И однажды ночью при яркой луне я увидела его. Его бледный конь шел в лунном свете по траве, на которой уже лежала роса, ну, знаешь, как жидкое серебро. Он шел, а трава под ним не мялась… Мне стало страшно, я залезла под одеяло, наутро рассказала все маме, меня пожалели (привиделось такое), похвалили (какая храбрая Аннет), поругали (не читай большей эту американскую дрянь) и забыли. А он стал приходить каждую ночь. Ну, то есть, это я знала, что он приходит, а видно его только в полнолуние. Я перестала рассказывать о нем маме, не хотелось, чтобы на меня смотрели странно-сочувственно. Он не делал ничего неприятного и даже не приближался, хотя я знала, что он за мной наблюдает. Головы-то нет, а он наблюдает!

Она опять засмеялась, закинув свою голову назад. Коньяк сделал свое дело, и мне было практически все равно. Аннет тоже притихла, устремив взгляд в окно.

Между тем на небе образовалась луна, и стало понятно, что облачность рассеялась и под нами, в не слишком большом отдалении, плещется море, белые барашки светились в призрачном свете. Но на нашем пути до Берлина не должно быть никакого моря! Куда же нас отнесло за это время?! Я поднялся с кресла, Аннет осталась к этому безразлична, и направился к рубке. Не могу сказать, что меня порадовала картина, которая мне обрисовалась – на полу стояли пустые бутылки, пара офицеров безмятежно спала, лишь капитан в каком-то сомнамбулическом состоянии, возможно, от зловещих миазмов полнолуния, всматривался в горизонт, держа руку на штурвале.

– Где мы? – поинтересовался я у кормчего, который ничем не управлял, но с очень уверенным видом.

– Черту одному известно, – буркнул он, – если верить компасу, то летим через пролив Ла-Манш, никакой другой воды по направлению нет, а скорость наша нам неизвестна.

– Мы летим в Англию?

– Похоже, что так, сэр, а Вы не рады?

Тут он разразился вполне пиратским смехом, словно летели мы не в оплот белой цивилизации, а куда-то на Тортугу.

Когда я спустился в салон, Луна уже стала бледнеть, уступая подсвечивать мертвый свинец моря светлеющему востоку. Пассажиры, включая Аннет, предавались разной степени спокойствия сну. Поверхность воды заметно приблизилась, мы явно теряли высоту, скорее всего в борьбе со стихией одна из камер с газом оказалось повреждена. Некоторое время на обдумывание ситуации было. Намерение потока судьбы забросить меня в Англию было столь очевидно-неумолимым, что за себя даже как-то не беспокоился, скорее, было важно понять практические детали. Судьба же остальных участников путешествия выглядела более чем туманной, я не смог вспомнить ни одного успешного аварийного приводнения дирижабля.

– Аннет, проснитесь.

Она открыла глаза.

– Я не сплю.

– У Вас есть какая-то одежда помимо того, что на вас?

– Да, но не уверена, что она подойдет для этой поездки.

– Тем не менее, что?

– Костюм Арлекина. Я собиралась участвовать в маскараде, какое это имеет значение?

– Переоденьтесь!

– ?

– Посмотрите в окно – мы падаем, полчаса максимум, в этом платье шансов у Вас нет.

Видимо, картинка из окна была убедительна. Со смирением, на которое я не готов был рассчитывать, Аннет взяла свой чемодан в углу и направилась в уборную. Я прошелся по салону, стараясь по возможности не привлекать лишнего внимания, и проверил пассажирскую дверь, она оказалась заперта, открывать ее в нынешней ситуация я бы в любом случае не решился – слишком шумно бы ворвался воздух внутрь. А вот грузовая дверь за углом поддалась со зловещим шипением. По крайней мере, стало понятно, как отсюда вбираться, если такая возможность представится вообще. Салон между тем наполнился движением: суетными перемещениями без цели отметились и пассажиры, и команда, поэтому появление Аннет в клоунском костюме никакого особого внимания не вызвало.

Аппарат сильно опустил нос, вода, покрытая белыми кочками, стала нестись уже совсем близко, винты выли в отчаянии, кто-начал кричать, кто-то надрывно молиться, конструкция скрипела уже в предсмертном хрипе, еще немного… В иллюминатор стало видно землю, совсем недалеко, меньше мили, но… не успеть…

– Вперед, – я схватил ее за руку.

– Перестань, – сказала совсем безразлично, рука мраморно-холодная.

– Вперед, – повторил я и силой потащил ее к выходу.

Дверь открылась рывком, с грохотом, холодный морской воздух рванулся внутрь, вода совсем рядом, в сотне метров уже бьются волны о берег, там – старинный маяк, это явно знак для меня, почти касаемся, удар, брызги накрывают нас, отскок, снова снижение.

– Прыгаем!

Рывком выдергиваю из ее застывших пальцев поручень, секунда падения в бездну, вода, легкие сжимаются, глаза не видят, не отпускаю ее руку, поверхность, снова удар, волна, холод, работать руками, пена вокруг, сердце вылетит, камень, покрытый мхом, удар, колено, локти, держаться, держать руку, вытащить, еще на волне, вкус крови и соли во рту, еще, ползти, тянуть, дальше от волн, взгляд в небо…

Дирижабль устремился вверх, видимо влекомый воздушным потоком над берегом, задрал нос, моторы напрягли последние силы, что-то не выдержало, механическое сердце цепеллина скрючило спазмом, какая-то искра рядом с винтом, потом тонкой синей нитью артерии пошел огонек вытекающего газа, чуть сильнее, гиганту нечем дышать, объятие поражения все шире, лопаются сосуды, близка агония, нет помощи, пламя накрывает черно-металлическую поверхность, взрыв…

Мы досматриваем замедленную киносъемку трагедии, потом приходит звук взрыва, шум волн, сильный запах йода, кровоточащие колени и локти, хорошо, что не голова, до хижины рядом с маяком не очень далеко, путь по мокрым камням… Надежда на помощь не оправдывается – дверь открыта, но помещение пусто и, похоже, давно, но тут есть камин, поленница с дровами и, слава Богу, сухие спички. Дрова, без желания сначала, наполнив комнату удушливым дымом, все-таки разгораются, уровень адреналина в крови падает, уступая место навалившейся усталости, мы живы.

– Это ужасно, – произносит она, вываливаясь, наконец, из ступора, – и спасибо тебе. Просто обнимаю ее (Арлекин мокрый и холодный, нужно поискать что-то из вещей), отвечать кажется излишним.