Перед облавой

– Женщина, красота моя неописанная, – обратился Панков к рябоватой служанке, принесшей в графине воду, – соблаговолите насчет кваску, потому у меня этот барин (он указал на С-ва) часто животиком страдает, а гидропатией ни-ни-ни! Так уж удружи, радость моя, а я тебе за это завтра песню спою. – Рябая фыркнула и отправилась за квасом, а Егор обратился к Александру Андреевичу:

– Историк, а историк?.. Расскажи, душа моя, на сон грядущий, как ты волку становой хребет на ложе сломал… То бишь ложу на становом хребте… Да что это в самом деле, господа, завтра у нас облава, а мы просидели целый вечер и хоть бы словечко о ней промолвили… Вы, молодой человек, видели когда-нибудь диких зверей? – обратился он к заседателю…

– Я-с видел-с в зверинце только…

– Ну, завтра увидите в лесу, непременно увидите, и советую вам стать около Александра Андреевича, потому «на ловца и зверь бежит»…

– А вы всегда говорите, Егор Иванович, – отозвался Гриша, – что зверь бежит на ловца тогда только, когда ловец на хорошем лазу…

– Так, юноша, это верно, и мы с вами завтра станем именно там, где побежит зверь, и убьем зверя, если Александр Андреевич позволит, непременно убьем!

– Дай бог, – проговорил, вздыхая, мой Гришутка. Чтобы не проспать, он не разделся, даже не хотел снять сапог и раз по десяти приказывал всей прислуге разбудить его чуть свет.

– А племянник ваш страстный охотник, как вижу, – отозвался Добрин. – Гляжу я на него и вспоминаю свою молодость. Вы убивали когда-нибудь волков? – спросил он Гришу…

– Одного только, и то подраненного, – ответил ему Гриша. – А вы, Сергей Николаевич, в Малороссии живете, там, говорят, много волков, – продолжал он, – У нас есть учитель алгебры оттуда, говорит, что иногда ни прохода, ни проезда от них нет, даже в деревни, во дворы будто забегают…

– Много сказок рассказывают, – заметил Александр Андреевич.

– Нет, гг., это не сказки, я живу в Малороссии, волков там действительно гибель, а ваш учитель, Григорий Дмитрич, говорил вам правду. Вы себе не можете представить, гг. (Добрин приподнялся на локте), сколько там этого зверя! Есть местности, в которых никто не осмелится выехать ночью во время волчьей течки, дерзость их невероятна, я мог бы насчитать вам сотню примеров самого наглого нападения, да и сам не раз бывал у них в переделках…

– Расскажите, пожалуйста, Сергей Николаич, расскажите что-нибудь, а то спать уж поздно, – бросился к нему Гриша.

– Полно тебе вздор молоть, – оборвал я его, – Сергей Николаич, вероятно, устал с дороги, да и нам не мешает отдохнуть…

– Дядя, дядя… Ты вечно меня преследуешь, – встосковался мой баловень…

– Если я вам не мешаю, гг., то, пожалуй, расскажу кое-что Грише: бить волков и говорить о них – я готов во всякое время.

– Видишь, дядя, как добр Сергей Николаич, я к вам перелягу, – засуетился Гриша, – и буду потихоньку слушать…

– Ну, вы, юноша, можете слушать потихоньку, а мы все просим Сергея Николаича рассказывать громко… Так ведь, гг.? – Панков, сказав это, вскочил. – К черту сон и сновидения, будем внимать истине – слышь и разумей, историк! – И он сдернул с Александра Андреевича одеяло. – Проснись, золоторунный (Александр Андреевич был светлый блондин с вьющимися волосами), и повесь уши на гвоздь внимания, а потом и сам что-нибудь расскажешь…

– Прежде всего, гг., я вам должен сказать, – начал Добрин, – что вообще охота и в особенности на волков – болезнь моя; страсть эту я видно всосал с молоком матери… Я не могу хладнокровно относиться к волкам, я их заклятый, коренной враг, а вы увидите сейчас, права ли моя злоба на этого зверя…

Деда моего, отца моей матери, страстного охотника, искусал бешеный волк, и он умер в страшных мучениях… Покойный отец мой, тоже охотник, жестоко мстил им, и меня, 10-летнего мальчика, брал уже с собой на травлю и на облавы, всегда ставил вместе с собой и давал мне первый выстрел. Я не помню, чтобы ушел хоть один волк после его выстрела: он стрелял из дедовского двухствольного карабина пулями. Если случалось принимать волка из-под борзых, он с особенным восторгом всаживал по самую рукоятку широкий охотничий нож в горло полуживому, истерзанному зверю – я сначала дрожал при этих операциях, но отец натравил меня… Он перевел почти всех волков в окрестности… Но и его, как и деда, погубили водки… То есть его убили лошади, но причиной-то волки были… – Добрин на минуту задумался. – Да, все волки, все волки! – проговорил он задумчиво. – Однажды ночью в первых числах февраля мы возвращались с охоты от соседа помещика, мне было тогда 13 лет, тройка у отца была прекрасная, кучер надежный, и мы мчались стрелой, в широких санях наших лежали два двухствольных ружья и неизменный Девимовский карабин, ночь стояла морозная, лунная дорога шла лесом. Не доезжая верст трех до нашего имения (это было в Чер-гой губ.), отец заметил на опушке леса, как ему показалось, много срубленных пней; он обратился к кучеру: «А что, Остап, это ведь Поповщина?» (так называлась роща). «Поповщина, пане», – ответил тот. «А кто ж это ее так выголил», – рассуждал отец… Мы подъехали ближе: то были не пни, а стая волков штук в 15, если не больше; встревоженные колокольчиком, некоторые из них поднялись на передние лапы: видно было, как шерсть наежилась и серебрилась от луны. Мы проезжали шагах в 150 от них.

«Свят, свят, – прошептал Остап, стягивая вожжами оторопевшую тройку. – Не стрели, пан, не стрели, – шептал он скороговоркой, заметя, что отец схватился за карабин. – Не стрели – беда будет…» Но отец не слыхал его мольбы и проговорил только будто про себя: «Откуда это, господи!..» Почти одновременно щелкнули курки, выстрелы слились в один треск – два громадных волка опрокинулись, как подкошенные, тройка взвилась, и вся стая волков бросилась вслед за нами… Пока мы достигли до местечка, отец выстрелил по волкам из обеих двухстволок, и, когда один падал, вся стая бросалась и рвала его в куски – это, может быть, спасло нам жизнь. Мы помчались в улицу, разгоряченную тройку трудно было сдержать, со всего размаха сани закатились на повороте за уголки нас всех троих вышвырнуло вон… Мы с Остапом счастливо грохнули в снег, а отец ударился грудью о забор, два года чах и помер в чахотке. На другой день после нашего приключения, кроме клочков мяса, шерсти и крови, ничего не нашли на нашем пути, взяли только двух волков, убитых отцом около Поповщины, да еще одного отрыли собаки между полозьями под нашими санями – измятого и исковерканного, он еще дышал, и я тут в первый раз в жизни собственноручно разрубил ему топором голову… С тех пор я не могу видеть хладнокровно волков и сделался их наследственным врагом.

Вот какую они и со мной сыграли шутку. По смерти отца мать отвезла меня в Москву докончить мое домашнее воспитание, потом я поступил в полк и в девятнадцать лет, уже офицером, приехал навестить матушку. В бытность мою в Москве мне мало доводилось охотиться, но я постоянно стрелял из дедовского карабина, который и теперь мне служит, и так наметался, что на 150–200 шагов садил пулю в пулю. По прибытии домой знакомые места и лица пробудили во мне задремавшую злобу и, осведомись, что волки поразвелись, я, несмотря на просьбы матушки, почти каждую ночь ходил на приваду с одним стариком охотником; неудача выводила меня из терпения: в течение почти двух недель я не сделал ни одного выстрела.

В это время у нас гостил мой дядя с женой и двумя маленькими сыновьями. В день Крещения мать с гостями отправилась в город верст за 30, а я вечером зашел к нашему отцу Сергею и, возвратившись от него часов в 10, по деревенскому обычаю лег спать. Заряженный карабин постоянно стоял у меня в головах за кроватью… Не успел я задремать хорошенько, как мне почудился какой-то шум, гам, визг, рев – словом, такой хаос, что и представить трудно. Мальчик мой разбудил меня словами: «Паничу, волки на дворе». Я вскочил как ошпаренный и в одном белье, босиком, схватив карабин и накинув мимоходом на шею патронташ, выбежал на крыльцо… Представьте себе, гг., картину, два огромных волка в 10 шагах от крыльца старались перетащить через перелаз, за забор пойманную на дворе свинью: один держал ее за загривок, другой за заднюю ляжку. Свинья визжала благим матом, пронзительный визг стоном стоял в морозном воздухе и сливался с лаем нескольких сотен собачьих пастей по целому громадному местечку. Гончие мои ревели взаперти, но я впопыхах не догадался их выпустить и спешил спустить курки карабина… Курки щелкнули, но выстрела не последовало. Я продолжал взводить их и спускать, а выстрела нет и нет, да и не могло быть…

Между тем серые как ни в чем не бывало перетащили свинью за забор и поволокли ее по огороду к ветряной мельнице, за которой начиналось поле. Свинья уж не визжала, а только как-то глухо, болезненно хрюкала. Волки продолжали путь, я почти топтал их и продолжал щелкать курками об пустые цилиндры; наконец, опомнившись, взглянул на них – пистонов нет!.. Я вырвал из патронташа патрон с пистонами, к несчастию, он был заткнут бумагой, и я никак не мог ее вынуть окоченевшими пальцами… Я начал грызть патрон зубами, измял его совершенно и все-таки не добыл пистонов; сопутствуя таким образом волкам, я добрался до самой окраины поля, саженях в 200 от дома, и тут только пришел в себя; не далее как в 50 шагах 7 волков производили дележку, не обращая на меня ни малейшего внимания… Благоразумие взяло верх над горячностью, остуженною 17-градусным морозом, и я возвратился шаг за шагом в комнаты, стуча зубами от злости и холода. Волки свое сделали, но молодость взяла свое: я только сильно приморозил ноги и семь недель пролежал в жестокой горячке.

Впоследствии оказалось, что дядя мой из предосторожности от детей снял с карабина пистоны и забыл мне сказать об этом.

Так-то, гг., вот уже много лет преследую я своих заклятых врагов и не один десяток шкур снял с них, а они, вообразите, как будто щадят меня… Ну, что бы им стоило, в самом деле, в то время бросить на минуту свинью и навсегда покончить с врагом самым непримиримым, самым докучливым?

– Может быть, они вас и не заметили, занятые своим делом, – возразил Панков…

– Не заметили! – как-то насмешливо отозвался Добрин. – Так вот я еще расскажу вам, какая была со мной история несколько лет тому назад. Я был уже в отставке, жил в Киеве и часто охотился с легавой собакой. Поздней осенью с одним из моих сотоварищей по охоте Б. мы поехали за Днепр под село Гнедин пострелять на отлете бекасов и гаршнепов. День был серенький, густой туман висел в воздухе и свежил лицо чуть заметной влагой… Лучшей поры для охоты за бекасами трудно было ожидать.

В 9 часов утра разошлись мы с Б. в разные стороны с тем, чтобы к вечеру сойтись в известном месте, где осталась наша лошадь. Я вообще на охоте хожу скоро, бекасиные места с привольными крепями и ржавыми мочажинами так были обширны, что вскоре до меня едва-едва стали доноситься выстрелы товарища: он был счастливее меня, я же часа три ходил без устали, и нестомчивая сука моя сеттер нашла две пары гаршнепов. Никогда так не уставал я, как в то время, но все-таки упорно шел вперед, и наконец собака моя набрела на громадную высыпку. Охотились met, насколько припоминаю, в последних числах октября. – бекас был тяжел и смирен, как дупель, и в продолжение 3–4 часов я выстрелил около 60 раз и битком набил сумку; дичь стала попадаться реже, сумерки становились гуще и гуще, в нагоревших стволах моего ружья остался один заряд, и мне непременно хотелось убить им сорок восьмого бекаса; я усердно поощрял к поиску мою неутомимую собаку. Наконец она встала. Из-под кочки вместо ожидаемого бекаса вскочил русак; я пропуделял по нём в 10 шагах, обругался, раздосадованный и неудачей, и сигнальными выстрелами моего товарища, давно поджидавшего меня; мне непременно казалось, что именно эти выстрелы помешали мне убить русака… уж так всегда бывает с нашим братом-охотником.

Как нарочно, собака вновь сделала стойку, и я совершенно напрасно прикрикнул на нее: умное животное, сконфуженное, подошло к ногам. Я выбрался из крепи и пошел луговиной у опушки леса к лошади.

Стало значительно темнеть, заморосил мелкий дождик; надвинув поплотнее шапку, я шел не торопясь, изредка отзываясь на оклик товарища; вдруг впереди, шагах в 40, передвинулось через дорогу несколько теней, я не обратил на них внимания, полагая, что это несколько сочленов «непасомых стад», так как недалеко была деревня, но сука моя начала упираться, лезла прямо мне под ноги, затрудняя и без того мой усталый шаг. Угрозы не помогали, умное животное почуяло, чего я не мог разглядеть в темноте; я стал пристально всматриваться и заметил в стороне шагах в тридцати несколько темных предметов с светлыми точками, я угадал действительность, но боялся поверить ей и шел, не умеряя шагов, вперед. Вдруг сзади меня раздался тоскливый вой в несколько голосов.

Вообразите себе, гг., положение человека, уверенного в том (я говорю не шутя), что ему не миновать смерти от волков, человека усталого, с разряженным ружьем, ночью, вдали от всякой посторонней помощи… Я не могу вам выразить того душевного состояния! Мне казалось, что сердце мое перестало биться, и все во мне как-то оборвалось, застыло, хотя я не трус – я испытывал себя много раз в этом… Я не остановился, я даже не оглянулся назад, хотя слышал, что волки шли моим следом; я даже различил шорох их шагов. Сколько их было – не знаю, но они шли неторопливо, нисколько не выигрывая отделявшего меня от них расстояния, шагах в 20, и, я думаю, с безустанным воем проводили меня версты полторы. Через полчаса я добрел до лошади (я поседел в эти полчаса). Кучер и товарищ мой едва сдерживали переполошенное животное. Б. посмотрел мне в лицо, молча достал бутылку с хересом, молча поднес мне ее к губам, я выпил, но ничего не мог говорить и только на другой день, по дороге в ту же самую крепь за бекасами я рассказал ему мое приключение.

Добрин помолчал и закурил папиросу.

– Что ж теперь вы скажете, что волки не свеликодушничали со мной? Они, может быть, меня не заметили? – обратился он с насмешкой в голосе к Панкову. – Как вы думаете?

– Я думаю, что их удержал сильный запах пороху от ваших нагоревших стволов, – возразил Панков.

Добрин задумался и не вдруг ответил:

– Как ни логичен ваш вывод, а все-таки я твердо убежден, что волки берегут меня, так сказать, для «бенефисного представления», а доконать они меня доконают.

– Странно слышать от вас, Сергей Николаич, – начал было Панков.

– Однако, гг., я по пустякам мешаю вам спать, простите, Егор Иванович, мою невежливость, – обратился к нему Добрин. – Покойной ночи, господа.

Мы ответили ему дружным пожеланием, и он как будто тотчас задремал.

Инвалидный майор и завитой заседатель, убаюканные прекрасным баритоном Добрина, давно спали. Гриша долго ворочался: я видел, что ему хочется что-то сказать Добрину, но он не посмел его беспокоить, задремал и тревожно метался по временам. Александр Андреич вскоре захрапел; мне не спалось – я потихоньку встал, вышел в сад и закурил сигару; вскоре за мной пришел Панков и, заметив, что в людской уже поднялись, отправился на поиски за самоваром.

Занялась утренняя заря, и настал день облавы. К 9 часам утра собралось более 200 душ загонщиков и человек 30 стрелков; народ толпился на дворе – тут были и мужчины, и мальчишки, и даже девки, кто с палкой, кто с трещоткой, а кто с разбитой сковородой. Григорий шнырял между ними и делал, как он выражался, «порядок», но по его чрезмерной торопливости и масляным глазкам я, догадался, что, несмотря на «зарок», уж малая толика – «росинка» прокатилась в него из бочонка, который тут же стоял на подводе, долженствовавшей отвезти его к месту облавы. Многие с умилением посматривали на этот бочонок, даже некоторые пощелкивали по нем пальцами и рассуждали друг с другом, сколько ведер может влезть в эту посудину… Один говорил – 10, другой – 20, третий – 15, и никто не угадал… Я же мог бы наверно сказать им, что в бочонке этом 13 ведер доброго винца, но винцо это я приказал до времени запечатать и приставил к нему надежного конвойного – своего кучера.

Пора было взяться за дело. Я отобрал 211 человек облавщиков (малые ребята и девки отправлены по домам) и поручил Панкову досмотреть за этой ордой – на Григория мало было надежды… Стрелков-простолюдинов оказалось 31 и между ними местный дьячок, плюгавенькая моргающая личность, он все семенил ногами и прятался за народ, а княжеский егерь Савелий, молодой, разбитной детина, подтрунивал над ним…

– Ты, брат, косенки-то свои убери, а то вишь барин и тебя, пожалуй, с девками на дом пошлет, потому коса – дело бабское, с ней только по грибы ходить. – Савелий захохотал.

– Отстань, исчезни, сатана! – визжал дребезжащим голосом дьячок… – Не зубоскаль, и в писании сказано…

Что именно было сказано «в писании» о зубоскальстве, я не дослушал, потому что спешил отправить людей и передавал им необходимые распоряжения: все они, и загонщики, и стрелки, должны были дойти без шума до известного места и ждать меня.

Чаепитие и закусывание тянулось очень долго, и только вследствие моих усердных понуканий едва в половине одиннадцатого мы выехали в числе семи человек. Шведов и его вчерашние партнеры в ералаш остались дома доигрывать известное число роберов. Много было «званых», но, кроме приехавших вчера, прибыл лишь один стряпчий. Кое-как уселись мы в линейку, Григория посадили на козлы и двинулись. На месте я застал всех людей в отличном порядке; несколько сказанных мною слов перед отправлением их хорошо, подействовали, трубки даже никто не курил… Степан мой неусыпно ходил между народом, то того останавливая, то того уговаривая и урезонивая… Нужно немножко уменья, и можно поладить с какой угодно толпой…

Я сел верхом и сопровождаемый Григорьем и другим егерем отправился в объезд: место, где лежал волчий выводок, в окружности было не более полуторы версты. Это был низменный, болотистый, поросший сосняком и тростниками отъем: с трех сторон его обхватывали яровые поля, четвертая примыкала к бору, отделяясь от него просекой шагов в 15 шириной. Просека густо поросла мелким низким ольшняком и осокою, и по ней-то я расставил стрелков в расстоянии не далее 40 шагов друг от друга, и то в них оказался излишек, так что человек 8 с ружьями я послал в тыл загонщикам на случай, не прорвались бы старики чрез облаву назад в яровое поле. Когда обхватили живой цепью отъем и заставили просеку 26 стрелками, волки у нас очутились как в кармане… «Если сегодня нам не удастся, то я и день этот, ей-богу, вычеркну из календаря», – проговорил шепотом Панков, проходя мимо меня по линии. Лучший лаз я предоставил Добрину, и он поместился за огромным вывороченным корнем, по правую сторону поставил Гришу, слева стал сам; дальше поместился Александр Андреич вместе с завитым заседателем – парочка надежная, и я оставил для подкрепления их Степана, так что и тревога заседателя успокоилась, и Александр Андреич принял вызывающий вид. Я обошел и поверил стрелков – Панков скрылся бог весть куда вместе с Григорьем…

Подали сигнал. Цепь загонщиков стала покрикивать, сначала будто нехотя, несмело, но раздавшиеся на левом крыле несколько выстрелов словно электрической искрой толкнули в горло каждого из них: голоса слились в безустанный оглушительный гам, будто дружная стая по зрячему… За густою зарослью я не мог разглядеть, но ясно слышал, как что-то бросилось от выстрелов с линии назад на загонщиков, потом услыхал три выстрела за лесом в поле и думал, разумеется, что волки прорвали облаву и вышли в противоположную сторону. Заскребло на сердце, как вдруг шагах в 50-ти от меня, прямо против Добрина, немного наискось по направлению к Грише из густой заросли прянула на чистину волчица и за ней два волчонка… Вероятно, Добрин ждал ее, предуведомленный шорохом, потому что на втором прыжке волчица кувыркнулась, как русак, вниз головой: первая пуля Сергея Николаича пробила ей навылет голову, вторая немного ошиблась, искала сердца, а изломала обе передние лопатки заднему волчонку… Другой, озадаченный этой катастрофой, остановился, как ошалелый, и Гриша всадил в него оба заряда, бедняга и хвостом не шевельнул, а Добрин, как разъяренный зверь, бросился к ползающему изувеченному им волчонку, схватил его, как котенка, за задние лапы и со всего размаха ударил головой о сосну, так что мозг брызнул… Я наблюдал – он дик был в эти секунды… Потом швырнул зверя и, отвернувшись, как человек, сделавший бессознательно скверное дело, стал торопливо заряжать свой карабин… Облава еще не вышла… Вот еще выстрел на правом крыле, еще один, еще пять, один за другим, еще три, и все кончилось…

Затрубили сбор, и мы стали сходиться. Поднялся Шумный говор в живом кружке, образовавшемся около убитого зверя: лежала лохматая, исхудалая, с отвисшими сосцами волчица и около нее пять волчонков-подростков в собаку средней величины. Одного волчонка убил Савелий, другого какой-то мужичок, а третьего мой Степан, хотя на последнего зверя заявляли претензии и стряпчий, и Александр Андреич, и даже завитой заседатель, хотя и не стрелял, но поддакивал Александру Андреевичу: и «мы стреляли-с»… Но большинство голосов признало победу за Степаном.

Во время рассматривания, спросов, споров и решений из-за леса кучка людей в 16 человек приволокла громадного волка-самца, двух лисиц и беляка… Мы и рты разинули… Панков сиял и пустился рассказывать нам все обстоятельства… «Верьте, не верьте, а, ей-богу, самому впервые на веку случилась такая штука… Вот и не верь пословице, что на ловца зверь бежит… Пошел я давеча по линии местечка поискать: стрелков словно мак цветет; думаю, тут нашему брату не рука, ворона-то я пуганая, признаться, побоялся, чтобы самого-то по обшлагам либо Голенищам не заехали, я и ударился опушкой в поле, в тыл облаве… Иду, словно ощупью, бог весть, где стать, глядь, из овса человечья башка торчит, я туда – мужичонка с ружьишком стоит на коленях, будто у „святых кремля ворот“, и шапку снял. „Что ты, – спрашиваю, – за человек есть?..“ – „Я, – отвечает, – лесник тутошный…“. – „Ступай, – говорю, – милый человек, в лес, я тут стану…“ Встал он нехотя, пошел… „Береги, – говорит, – эфто место, беспременно береги…“ И стал он у леса. Не успел я схорониться, облава крикнула, слышу на левом крыле выстрелы и опять, и опять так вот, словно ножом по сердцу. Думаю, прогорело мое дело… Глянул, а мужичонка мой целится… Целится и опять отведет, опять к плечу и опять прочь… У меня и дух захватило, сердце стучит, вон рвется; поверите, господа, два крючка у казакина лопнули… Заметь это, историк, – обратился он к Александру Андреичу. – Целил он, целил, измучил меня, будь он неладен. Пот с меня ручьем побежал, стою, и „рад и недвижим“ – вдруг прыгнул из опушки вот этот самый богатырь (он толкнул волка ногой) прямо под ноги моему лилипуту (мужичонка был невеличек). Тут уж он выпалил и, словно сохой, взрыл землю кормилицу, а волк удирать. Взвизгнул я даже с досады и пустил ему вдогонку заряд картечи, шагов на 80. Что ж бы думали вы?.. Словно чудом каким, зверь быстрым аллюром обернул и, заложив уши, подкатил ко мне шагов на десять. Тут уж я его ублаготворил, даже жаль мне стало его, сердешного. Давай я его на все бока оборачивать и домекнулся: из первого заряда одна картечина ударила его в зад и повернула налево кругом, а он-то и не смекнул, что пустился не туда, куда ему надо было. Тут я к моему благодетелю: „Что ты, – говорю, – оплошал?..“ – „Эх, – говорит, – барин, леший, видно, меня опутал. Верьте богу, зверь-то, почитай, добрую добу лежал около меня припамши, рукой достать. Что станешь делать, палец окаянный обшибся“. А он, господа, что бы вы думали, мой сват-то, вместо собачки да попал на скобку, прочь ведь так и оторвал, ей-богу».

Панков захохотал… «Эй, сват! Поди-ка сюда…» Он взял у сконфуженного лесника ружьишко и показал нам: незатейливая скобка действительно была совершенно оторвана от ложи. Мы все помирали со смеху, а Панков отдал мужичку ружьишко и дал ему 3 рубля на «починку скобочки».

Так окончилась наша облава, продолжавшаяся 2½ часа, дай бог, чтобы все облавы давали такие результаты. Зверя свалили на телеги и повезли, и все – господа отправились к Шведову, а я остался угостить людей, и началась тризна. Опорожнили соблазнительный бочонок с водкой, выпили пиво, съели несколько баранов. На тризну собралось народу вдвое – с песнями и говором кучками стал расходиться народ в разные стороны. Я сел верхом и поехал к дому. По дороге то и дело попадались чересчур угостившиеся, отсталые. Григория вели под руки двое дворовых (он убил-таки лисицу). Один из них, музыкант, семенил ногами с припевом:

Ах, и где же эта правда была,Когда курочка бычка родила!Когда курочка бычка родила –Да поросеночек яичко снес!..

«С красным полем вашу милость!» – промычал Григорий, снимая воображаемую шапку (он давно обронил ее), когда я пробежал мимо.

Далее во рву, поросшем ковылью, лежало несколько человек ворохом: кто мычал, кто бранился, а один силился подняться и желал, кажется, добраться до дьячка, который сидел выше на насыпи и гнусливым голосом тянул: «Спаси, господи, люди твоя!..» Много подобных сцен обогнал я по дороге, пока доехал до дому князя. Шумно лилась наша беседа за полночь, и долго потом ходили преувеличенные толки про наши подвиги в день облавы, и день этот и до сих пор отрадным чувством отзывается в наших воспоминаниях…