Время снов

Глава 5. Поражение (Кеар)

«По улыбке силача не поймешь, тяжела ли ноша».

Неизвестный являющий разделал праздновавшего очередную победу над королевой и не ждущего подвоха Кеара, как щенка.

Пожалуй, с болью от удара молнии не могли сравниться даже те ужасные мгновения, когда Кеара, тогда еще подростка, схватили воины короля. Они требовали указать, где прячутся сестра и брат, все сильнее и сильнее нажимая тяжелым сапогом на вытянутую между ножками стула руку, а за окном уже лежало окровавленное, обмытое ливнем тело отца.

Кеар всегда считал, что та ночь стала пиком его страдания, но эта ослепляющая боль оказалась даже страшнее.

Не только ощущение, что сквозь тебя, по жилам и костям протекают мягкие расплавленные пруты, но и страх, такой же, как и тогда, и превративший Кеара ненадолго в прежнего одиннадцатилетнего мальчишку – враг хотел знать, где скрывается Саэли. Еще немного, и разум обездвиженного Кеара раздели бы, как луковицу, слой за слоем, кромсая и поджаривая.

И как и тогда, Кеар выдержал, не сказав ни слова. Ни одного воспоминания, ни одной подсказки – на это его хватило. Вот только Сэл пришла сама, дурочка.

Пришла и спасла его.

На самом деле, он был даже немного рад, что никогда и ничего не слышал о том, чтобы в людей били молнии – только встречал покореженные небесным огнем вековые деревья, обугленные, выжженные, но продолжавшие каким-то чудом зеленеть хотя бы одной своей половиной. Знай Кеар хоть одного умершего от удара молнии человека, атака Ноама вполне могла бы убить.

«Реально то, что осознаешь». Так учил отец.

Поэтому когда Кеар очнулся, цепляясь за храбрую, но такую опрометчивую сестру, то первое, что обрушилось на него – это оглушающее онемение ожога, змеившегося по щеке, шее, торсу, поясу, правому бедру и правой же руке, вплоть до онемевших кончиков пальцев. Кеар знал, что еще немного, и первый шок спадет, и тогда он начнет ощущать все в полной мере. До того момента необходимо было... Что?

Сквозь плотный, бесполезный комок мыслей пробивался плач сестры, и Кеар хватался за него, с трудом не переваливаясь за грань обморока.

– Кеар, – плакала Саэли. – Нам срочно нужно к лекарям! Это выглядит очень плохо. Пожалуйста, ты же знаешь город, скажи, куда тебя вести! Пожалуйста, Кеар, не теряй сознание! – слишком аккуратно шлепала она его по здоровой щеке. – Куда? Где здесь лекари?! Я же не знаю! Скажи мне!

Губы и язык не слушались. Глаза слезились.

Сестра закинула руку Кеара себе на шею и теперь неловко пыталась подтащить его наверх. Для хрупкой, миниатюрной, не поднимавшей ничего тяжелее ведра с водой Саэли широкоплечий Кеар был непосильной ношей. Поэтому он собрал в кулак остатки воли – «Не время размякать!» – и оттолкнулся от земли ногами, вставая и путаясь в каком-то тюфяке.

Оранжевое лицо сестры плыло перед глазами. Она что-то говорила, и Кеар хотел ей ответить, но язык никак не хотел ворочаться. Он будто наблюдал за собой со стороны: ростовая тряпичная кукла, набитая плотью, пытается ожить. Это было и смешно, и мерзко.

В голове мелькали нужные образы: больница для бедных, лазарет для военных. Приют при храме Аграны, куда приходили за исцелением паломники. Он пытался поделиться с сестрой опасением, что в больницы и храмы обращаться нельзя, ведь именно там их могли бы искать в первую очередь. Ребята в кузнице рассказывали, что у северной стены жила пожилая травница. Был еще торговец, продававший разные странные порошки, у него мастер Огар покупал мазь от ожогов...

Кажется, Саэли выволокла его на улицу – стало холоднее. Шаперон, который сестра натянула на голову, скрывал лицо и приглушал цвета, а еще царапал ожог. Но умница Сэл была права: нельзя попадаться на глаза в таком виде. Наверно, страже уже дали какой-нибудь приказ. А если и нет – обязательно дадут. Обожженный молнией – отличный ориентир.

Кеар с трудом переставлял ноги. Вспышки масляных фонарей резали глаза. Кто-то рядом хохотал, когда они пробирались через веселящуюся и пританцовывающую толпу моряков и их одноразовых продажных девиц с цветами на тугих корсетах. Пахло мясом, вином, огнем, морем, табаком. Взвизгивали пляшущие люди, свистели свирели и пиликали скрипки.

Саэли все время спотыкалась. Ее тяжелое дыхание то и дело срывалось, а она перехватывала Кеара чуть удобнее. Бедная сестра! Это он, Кеар, старший брат, должен был заботиться о ней, а не она, испуганная до смерти, тащить его тушу через празднующие припортовые районы.

Почему-то вспомнились последние слова мамы, обращенные к Кеару: «Пожалуйста, береги их. Ты теперь самый старший!» и страшный выбор, о котором наследник семьи Вэргос не вспоминал долгие годы: кого спасти – сестру или брата. Фэара Кеар уже не спас. Осталась только Саэли.

Реальность совсем поплыла, и единственное, что по-прежнему пробивалось через пелену путанных, похожих на кошмар воспоминаний – это ощущение саднящей ожог ткани.

«Не сейчас! Переставляй ноги, она же и так еле идет, ты, тряпка!»

– Еще немного, Кеар, держись, – шептала Саэли. – Прости, мне нужно закрыть лицо. Знаю, что больно, прости.

Она натянула его шаперон ниже, до самого носа, что опалило щеку и шею, и Кеар был ей благодарен. Боль удерживала его в сознании. Он специально пошевелил обожженной рукой, чтобы прийти в себя, а потом попытался провести ладонью по горевшему боку. Помогло: шепчущие образы – малыша Фэара, черного леса, плачущей мамы, недвижимого отца и сурового, обветренного лица Рора, – наконец, пропали, уступив место огням уже ночной ярмарки и хохоту пьяных шлюх.

Кто-то ударил Кеара по плечу – здоровому. Сэл, кажется, просила прохожих о помощи. «Набрался?» – прозвучало басом, а потом женским фальцетом: «Да брось ты его, проспится и придет! Мой тоже где-то шляется!» И еще один, брюзжаще-старческий: «Дура, домой иди».

Вдруг Кеар понял, что Саэли оседает вниз, и тут же осознал, что это потому, что его собственные ноги подогнулись, и весь вес пришелся на ее узкие плечи.

А потом перед глазами мелькнул яркий свет, пронеслись почему-то скошенные набок острые пики храма дочери Творца, но не целительницы Аграны, а бесплодной Куты.

И с мыслью «Саэли не знает куда сунулась, здесь нам конец!» все пропало.

Глава 6. Храм Куты (Саэли)

«Холодные разумом дети Куты ставят истину превыше морали – и с недоумением смотрят на нас, иногда предпочитающих не знать правды, чтобы оставаться людьми. Так люди ли они? Никто не скажет, что происходит за закрытыми дверями, но не теряет ли обратившийся к бесплодной дочери Творца человеческую природу?»

– Эту рану моему брату нанесли во сне.

Как вообще язык повернулся сказать подобное? Услышь кто... Уже после того, как треугольные ворота распахнулись, Саэли поняла, что, упав прямо на землю под тяжестью потерявшего сознание Кеара, выпалила заготовленную формулировку сразу же, даже не оглядевшись, не подслушивает ли кто.

Она терла оцарапанные о ледяную грязь руки и молилась Творцу, чтобы решение оказалось верным и сохранило Кеару жизнь. Он дышал, но как-то совсем слабо, как будто воздух не наполнял грудь целиком. При виде бледного, с багровым следом лица забывались даже аргументы – и оставалась только острая надежда, смешанная со страхом так плотно, что Саэли не понимала, чего в ее душе больше.

Открывшие на стук служители Куты, богини знания и равновесия, молча помогли Саэли подняться.

Она почти ждала, что они сейчас схватят ее под локти, но вместо того один служитель молча кивнул другому, и тот быстрым шагом ушел куда-то вглубь темного сада. Саэли искала на бесстрастном лице оставшегося в дверях аскета осуждение, удивление, желание помочь – что угодно! – и не находила ничего, будто он надел маску. С таким выражением служитель мог бы прикончить и ее, и Кеара прямо тут, положив всему конец.

Однако и не проявляя эмоций, мужчина в сером помог ей устроить Кеара на спину. Сама Саэли села на пятки, чтобы голова брата легла ей на колени, а ноги и руки не выворачивались под неудобным углом.

Те долгие, невероятно долгие мгновения, пока приходилось ждать, Саэли кляла себя, что отправилась к монастырю. Ледяной рукой она пыталась хоть немного охладить горячий без пота лоб Кеара и изредка бросала на бесстрастного служителя быстрые, опасливые взгляды.

– Ты пришла к нам, – негромко констатировал аскет, распрямляясь.

Это не был вопрос, и оттого стало жутко. Будто он поставил точку в предложении, которое Саэли написала сама, но не могла прочитать.

– Да. Помогите, прошу, – хрипло ответила она, сама не понимая, зачем вообще просит: очевидно же, решение было принято еще в тот миг, как отдали приказ второму аскету то ли донести, то ли позвать помощь.

«Если это будет стоить жизни Кеару, и я убью его, как обрекла дедушку, я не знаю, что с собой сделаю».

Конечно, Саэли пришла сюда! Да, в столице, как и в любом крупном городе, работали больничные корпуса, но разве не в больницах станут искать обожженного прежде всего? И разве, не обнаружив ничего, не отправят голубей во все храмы богини исцеления и плодородия Аграны, осведомляясь, не было ли среди многочисленных ищущих помощи мужчины с ветвистыми ожогами, будто от удара молнии? Не пошлют допрашивать лекарей? Кто, кроме фанатиков, может промолчать в ответ на прямой вопрос от имени королевы?

Малочисленные, холодные храмы Куты, старшей дочери Творца, большинство предпочитало обходить стороной. Господствовал слух, что служители богини знаний и равновесия освобождены своей госпожой от человеческой этики и руководствуются одной лишь холодной логикой, не разделяющей знание на светлое и темное и не поддерживающей ничьей стороны.

Совсем недавно, когда Саэли переписывала учебники для учеников Энстадтской основной школы, она прочла в них запавшую ей в память фразу из откровения пророка Куты: «И если жизнь, власть и семя человека положить на одну чашу весов, а на другую – лишь крупицу знания, мои дети выберут второе».

Как некстати всплывали новые, пугающие мысли. Если нет света и тьмы, плохого и хорошего, значит, и жизнь, и воля человека в стенах этого монастыря стоят ничтожно мало. Им не помогут, исходя из того, что помочь правильно. Достаточно ли Саэли предложила? О чем еще придется рассказать здесь, чтобы ее посчитали заплатившей сполна?

Даже Кеар говорил: пройти во внутренние треугольные врата означало стать пленником, так дорожили аскеты тем, что прятали внутри. Он же рассказывал, что за стенами монастыря действуют особые законы, с которыми традиционно смиряется даже королевская семья – и прошлая, и нынешняя, – чтобы иметь возможность обращаться к неиссякаемому источнику знаний.

А вдруг они уже отправили весть королю?

В дверях тем временем возникли трое. Двое высоких мужчин держали в руках простые тканые носилки с деревянными ручками.

Тот же, что привел помощь, вышел вперед и, чуть склонившись к дрожащей Саэли, мягко, но степенно проговорил, словно читал молитву:

– Мы изучим ваш вопрос. Вы пришли не зря.

Что, что, Творца ради, он имел в виду?! Однако аскеты помогли Саэли подняться, а затем очень бережно переложили на носилки брата. Что бы ни крылось за их ответом, Кеар умирал прямо сейчас, а они, похоже, согласились оказать ему помощь.

Даже не спросили о цене. Похоже, необычный ожог сам по себе стал платой, и хотя Саэли именно на это и надеялась, произнося запретные слова, у нее задрожало что-то за солнечным сплетением, когда ворота бесшумно сомкнулись, и грязный переулок пропал из виду.

Громко щелкнул засов.

– Спасибо, – почти беззвучно прошептала Саэли, но, поняв, что ее даже не услышали, прочистила горло и повторила: – Спасибо!

Все, кроме этого, было не так уж важно.

Храм Куты представлял собой систему широких стен, в которых, похоже, и располагались помещения. Несколько замкнутых форм друг в друге, не соединявшихся между собой переходами, выглядели, как лабиринт, особенно в свете масляных ламп, подвешенных на чугунных цепях то там, то тут и будто не столько разгонявших темноту, сколько заострявших ее там, куда не добирались лучи.

Саэли, как могла, запоминала дорогу, но после шестой арки, кажется, выходящей на восток между третьим и четвертым периметрами, совершенно запуталась. Она все время поднимала голову вверх, ища отблески луны на металле: единственным ориентиром служили похожие на мечи острые серебряные пики – по две на каждых обращенных к югу воротах. Судя по тому, что их виделось не меньше десятка, периметров могло быть минимум пять...

Настоящий лабиринт.

Саэли спешила за быстрым шагом безмолвных аскетов, продолжая держать руку на краю носилок, рядом с безжизненной, частично побагровевшей кистью брата. Служители не обращали на девушку внимания и не говорили с нею. Одетые в пепельно-серые одежды, прячущие под капюшонами волосы, с гладковыбритыми спокойными лицами, аскеты казались порождениями наведенного сна. Одно радовало: Кеара они не только укрыли одеялом, но и несли очень бережно, не делая резких рывков.

«Изучим! Изучим – это не излечим, как я сразу не подумала! – грызла себя Саэли, потирая нестерпимо нывшую шею. – Ладно, кто-то из их летописцев, или кто там у них, все равно захочет узнать у меня, что случилось. И тогда я поставлю условие – сначала вылечить его. И потом, чтобы изучать, нужно, чтобы Кеар жил. И я его не оставлю, буду требовать ухода. Главное, мы не снаружи».

Наконец, бесконечные внутренние дворики-лабиринты из камня и черных древесных лоз закончились, и перед носилками распахнулись внутрь, бросая на мощеную камнем дорожку длинные лучи оранжевого света, узкие, но высокие прямоугольные двери. Носилки и человек рядом с ними не прошли бы в проем по ширине, и Саэли поняла, что придется отстать, встав в хвост небольшой процессии.

А вдруг двери захлопнут у нее перед носом?! Поэтому она, наоборот, спешно, спотыкаясь от усталости, обогнала несущего головную часть, чтобы зайти в здание первой – и вдруг встретилась взглядом с пронзительно-голубыми глазами молодого мужчины. Тот, кажется, был удивлен. Верхняя губа его слишком презрительно для безэмоциональности дернулась:

– Подвоха нет. Не позорь нас своим недоверием.

Саэли нервно сжала складку юбки и упрямо покачала головой:

– Спасибо. Прошу прощения.

И все равно проскользнула в двери первой, спиной вперед, не сводя глаз с носилок. Аскет усмехнулся – и вдруг показался Саэли совсем человечным. А затем кивнул, указывая на что-то позади ее спины, как если бы не хотел, чтобы девушка случайно оступилась.

Саэли обернулась. И несколько раз удивленно моргнула: как такой просторный зал помещался внутри стены?! Вытянутое, прямоугольное, почти пустое пространство без окон освещалось шестью крупными стойками с масляными лампами, больше похожими на исполинские свечи. По периметру зала у самых стен блестели полированным деревом скамейки, а в центре высилось странное, будто горевшее изнутри сооружение. Присмотревшись, Саэли узнала в нем трехмерный символ учения Куты – шар, вокруг которого располагались несколько колец, на каждое из которых в случайном месте был нанизан шар поменьше. Вся композиция была выбита из камня, резной центральный шар пылал огнем, и в каждой из сфер поменьше, делая их похожими на падающие вниз кометы, тоже горело пламя.

Это не лазарет! Какая-то культовая комната? Алтарь? Кеару нужна помощь сейчас, а не после молений!

Из-за скульптуры навстречу Саэли неспешно вышла высокая, пожилая женщина. Она тоже была одета в серое, но капюшона не носила, оставляя жидкие, длинные седые волосы свободно спадать почти до пояса. Кожа ее была смуглой, намного темнее, чем у ауренстадцев – наверно, островитянка с Солисара, а может, жительница Таргасии. Контраст между белой сединой и коричневым лбом казался почти нереальным.

– Кто пришел к нашим воротам? – спросила женщина, но не у Саэли, а у аскетов.

Голубоглазый, держащий передний край носилок, ответил:

– Девушка.

– Не мужчина? – сузила глаза жрица. Саэли показалось, что она смеется.

– Девушка, – повторил тот и вдруг тоже едва заметно улыбнулся, отчего у Саэли по спине пробежал холодок.

– Что ж, – кивнула женщина, поджимая тонкие губы в плотной сетке морщин, и Саэли показалось, что она разочарована. – Ты знаешь вопрос?

– О чем речь? – отступила Саэли к носилкам. – Нам нужна помощь! Мой брат сильно пострадал. Пожалуйста, обработайте его раны или позвольте мне обработать их, и я отвечу на все ваши вопросы.

Суеверное чувство, что не нужно обещать невыполнимого – о являющих сон Саэли все равно намеревалась молчать, – засвербело под ложечкой.

Кажется, и голос дрожал. Вдруг представилось, что нет и не было никаких пленников, что люди не зря обходят обиталище детей Куты, и что сейчас двери, через которые в стенной храм еще тек свежий ночной воздух, захлопнутся, и они с Кеаром останутся наедине со служителями, которые буквально могут делать с ними абсолютно все, что угодно.

– Поставьте носилки, – распорядилась женщина, и аскеты по-прежнему очень бережно опустили Кеара на широкую скамью. – Пойдем к алтарю, – протянула она ладонь к Саэли. И повторила слова аскета: – Не оскорбляй нас своим недоверием.

Не выпуская носилки из виду, Саэли прошла ближе к каменной статуе и остановилась напротив внимательно разглядывающей ее жрицы.

– Ему нужно обработать раны, – повторила Саэли. – Пожалуйста, сначала это.

– Ты действительно не знаешь, – снова сузила подведенные сурьмой глаза женщина. Говорила она медленно, тихо, почти завораживающе. – Ты обратилась к нам, думая, что пришла за помощью брату. Но мало кто из обычныхнуждающихся в помощи стучит в ворота храма Куты. На самом деле, его рана – лишь путь, чтобы ты могла задать свой вопрос. И мы найдем на него ответ. Получим его от тебя и сохраним.

– Это сделка, условий которой я не понимаю, – качнула головой Саэли. Ей было очень страшно. – Но если вы вылечите брата, я...

– Подожди. – Теплая, сухая ладонь коснулась плеча Саэли. – Я объясню тебе иначе. Нам ничего не стоит спасти мужчину: здесь проходят свой путь к ответу множество прекрасных врачей и травников. За одним из них уже послали, другой уже готовит охлаждающую мазь. Мы спрячем вас, раз ты скрываешься – и это ничего не стоит нам. Но прежде чем покинуть наш храм, ты сформулируешь свой вопрос. Тот, на который всю жизнь ищешь ответ. Сделав это, ты поймешь, чего будет стоить знание, которого жаждешь. И только после этого решишь, давать ли ответ нам.

– Но зачем вам что-то, касающееся только меня? – отступила Саэли к каменной сфере.