Змеиный крест. Запах ночного неба

Глава 3. Лезвие. Олеар

– Мне не нужно там присутствовать? – осторожно спросил Олеар у черного герцога, своего наставника и господина. – Вы говорили, что Юория может поступать необдуманно, когда одна.

Дождь стучал по высоким стеклам пламенеющих стрельчатых окон кабинета. В камине, выложенном цимофаном и оттого казавшемся чуждым на фоне гладких обсидиановых стен, потрескивали поленья. Блики огня переливались на поверхности серых камней, и на пламя в этом отражении было смотреть одновременно жутко и уютно. Кроме плясавшего на дереве пламени, кабинет озарялся лишь белой сферой где-то наверху, и, хотя от стола до светящегося шара было не меньше шестнадцати футов, до потолка мягкие лучи не добирались, так он был высок, и казалось, что крышей помещению служило чернильно-черное небо.

Даор Карион сидел за простым дубовым столом и неспешно изучал письмо. Олеар обратил внимание, что раз в несколько секунд герцог проводил над кожаным листом рукой. Очевидно, послание было защищено с помощью магии. Орнамент по краю было сложно опознать, но Олеар не раз видел его на письмах красных герцогов и их приближенных. Руны, наложенные шепчущими, походили на пересечения случайных линий, начирканных в разных направлениях, но от них исходило знакомое напряжение.

– Моя племянница вздорна и имеет склонность увлекаться, – согласился герцог. – Однако вряд ли ей хватит глупости нарушить прямой мой приказ. На празднике будут присутствовать как двое сыновей старшего Теренера, так и ненавидящий их кузен, недавно вернувшийся из Приюта Тайного знания. Во время их стычки все трое погибнут, оставив Красные земли без наследников мужского пола. – Он говорил размеренно, не прерывая чтения. – Любвеобильный красный герцог будет вынужден реализовать свою последнюю дочь, ища поддержки в спровоцированном им военном конфликте и борьбе с Пар-оолом. К тому же ему придется доказывать, что он не пытался вновь напасть на нашу семью, теперь в лице Юории и Вестера. Так что его выбор падет на брата герцога Синих земель, нашего открытого союзника.

– Почему? – спросил Олеар, стыдясь, что не понимает.

– Потому что я не оставил ему выбора, – просто ответил герцог. – Тебе не нужно там быть.

Когда он поднял лучащиеся тьмой глаза от письма, Олеар с благоговением увидел, что герцог улыбается, и немного расслабился. Рядом с Даором Карионом он всегда чувствовал себя мальчишкой на экзамене. И чем дольше наблюдал за его выверенными действиями, тем больше смирялся со своей ролью.

Уже почти сорок лет Олеар с почтением звал черного герцога учителем, впитывая каждую каплю знания, которое ему давалось не всегда легко. Даор не называл Олеара учеником, однако не раз подчеркивал, что ценит его лояльность и рассчитывает на нее в будущем. Герцог оттачивал разум и навыки Олеара – так кузнец превращает металлическую заготовку в лезвие, – и, как бы обманчиво мягок с подручным ни был, тот всегда помнил, что оружие затачивают, чтобы оно послужило в битве. Но пока сражаться не приходилось. Олеар с готовностью выполнял крупные и мелкие поручения, принимал участие в его политических играх, передавал волю черного герцога слугам и в глазах окружавших семью Карион подхалимов занимал то единственное лакомое место, которое они все хотели получить: место его правой руки.

На самом деле никакой правой рукой герцога Олеар, конечно, не был. Он не знал, чего именно потребует от него Даор однажды, и лишь надеялся, что его жизнь и сила шепчущего не понадобятся господину. А душа… Душа Олеара и так давно принадлежала Даору. С тех самых пор, как черный герцог спас его во время сложного и смертельного ритуала, выкупив у демонов вечного хлада. Олеар тогда только отслужил положенные пятьдесят лет в Приюте Тайного знания и, опьяненный своим новым положением и мечтая о небывалой силе, углубился в одну из запретных областей магического знания. И погиб бы, мня себя великим ритуалистом, если бы не появившийся рядом Даор Карион.

Олеар не знал, как именно черному герцогу удалось справиться с призванными им иномирными чудовищами, но о долге не забывал ни на секунду. Благоговейно вспоминая, как тьма окутала Даора вместе со всеми демонами и как она рассеялась, оставив у алтаря лишь герцога, Олеар уверялся, что не избежит уготованной ему Даором Карионом участи.

Впрочем, не виси над ним меч долга и имей он возможность уйти… Ничего бы не поменялось. Ему нравилось жить в Обсидиановом замке, нравилось становиться сильнее, нравилось быть в курсе происходящего во всех девяти землях. Но больше всего Олеару нравилось, что иногда Даор объяснял ему – ему единственному, возможно, на свете! – мотивы своих решений, таким образом приближая ученика к себе.

За все годы, проведенные в Обсидиановом замке, Олеару так и не удалось увидеть привязанности своего хозяина к любому другому живому существу. Герцог говорил о своей семье, только лишь когда они становились пешками в его играх, и ни разу Олеар не находил в его планах заботы ни об уже покойной троюродной сестре герцога Лите, ни об ее дочери Юории. Возлюбленных у герцога не было, даже само предположение о таком казалось смешным. Любовницы тоже никогда не появлялись в Обсидиановом замке. Однажды Олеар спросил Даора, почему тот не приводит никого в свои покои, и ответный взгляд был таким красноречивым, что Олеар мигом ощутил себя нашкодившей и безмозглой собакой и заткнулся, пока не опозорился еще какой-нибудь глупостью.

И все же он решился спросить о женщине, судьба которой была ему самому небезразлична.

– А леди Юория не пострадает?

– Недавно я подарил ей довольно дорогого сторожевого пса, – отозвался герцог. И чуть помедлив, объяснил: – Она вышла замуж за сильного шепчущего, последнего Вертерхарда. Тебе не стоит переживать об этом.

Глава 4. Простая жизнь. Алана

– Мама, я сегодня проходила с Уланом родовые книги, – начала Алана разговор за ужином. – И увидела кое-что странное. Помнишь, ты говорила, что род белых господ прервался двадцать семь лет назад? Что красные вырезали всю их семью, что не осталось наследников. И потом Белые земли сделали нейтральными и разделили.

Вила, крупная темноволосая женщина средних лет, кивнула. Они с Аланой совсем не были похожи: девушка, невысокая, русоволосая, смотрелась рядом со своей приемной матерью бледно и мелко.

– Да, так и было, – ответила Вила.

– Сегодня появилась запись о браке Вестера Вертерхарда и Юории Карион.

Вила застыла.

– Что? Не было никакого Вестера. Я бы знала. Сколько ему лет?

– Не знаю, в родовых книгах не пишут дат. Его линия не соединена с другими именами.

– Значит, он бастард? Только чей…

– А мы не должны… как-то связаться с ним? Не знаю, рассказать ему что-нибудь из того, что тогда случилось? Не должны ли мы теперь ему служить?

Алана опасалась, мать скажет, что им пора писать письма и собираться в дорогу, но Вила покачала головой:

– Нет. Не верю. Я сама, своими глазами видела их всех. Каждого. Всех мертвыми. Не осталось никого. Герцог Даор Карион – величайший артефактолог Империи. Может быть, он нашел способ обмануть книги. Не будем высовываться.

Уже глубокой ночью Алана вертелась, не в силах заснуть. Ей казалось, произошло что-то значительное и это как-то касается ее. Она проваливалась в сон, снова проживая рассказ Вилы об ужасных событиях почти тридцатилетней давности, и опять просыпалась, будто выдернутая призрачной сетью на поверхность. Сердце колотилось в горле и на кончиках пальцев, дыхание никак не успокаивалось.

«Тебе был всего годик, а мне только исполнилось шестнадцать, – шептала Вила дочке, пока Лас, приемный отец Аланы, спал. В глазах Вилы стояли слезы. – Я прислуживала на кухне, помогала матери, как ты помогаешь мне. Но там была совсем другая кухня. У герцогов Вертерхардов был громадный замок, высокие белые стены, острые башни, сотни комнат… Такой красивый! Таких больше нет. Он был как будто из мира Света. Стены переливались перламутром, камень дышал, я любила прислоняться щекой к кладке – и ощущать ответное тепло. Теплые камни, даже ночью, представляешь? О них можно было греться в морозы. Я знаю, они специально так сделали, чтобы никто не мерз. Господ очень любили. Никто и никогда не предал бы их.

Все произошло так быстро. До сих пор не понимаю. Я была в подвале, когда все началось. Камни содрогнулись, будто кто-то из-под земли ударил в фундамент, а потом еще и еще. Но стены устояли, только вибрировали, как колокол, и этот гул был таким невыносимым, что мы все попадали на землю, закрыли уши руками. А когда звук прекратился, многие остались лежать без сознания. А я выбежала посмотреть, что происходит. И во внутреннем дворе увидела… их. Они лежали на снегу, кровь была у них на лицах, тянулась сразу из глаз, носа, ушей и рта… Такие жуткие красные ручейки. И их дети были мертвы, все до одного, все пятеро. Там же, рядом, прямо посреди клумбы, будто кто-то выложил их аккуратно, по росту. Вокруг никого не обнаружилось. Они не дышали, и к ним было очень страшно подходить. Я побежала в галерею, куда послали убирать лавки мою маму… Она тоже… – Вила рыдала. – И другие слуги, которые убирались там, тоже… И никого. А потом я услышала крик ребенка. Я нашла тебя в снегу, кто-то закопал тебя вместе с люлькой. Твоя мама… Она была очень доброй и хорошей женщиной. Много раз помогала мне. Я боялась, что меня найдут, но не могла тебя там оставить. Никто за нами не гнался: после исчезновения белой семьи до безымянных слуг никому не было дела, но я все равно бежала, не останавливаясь. Черные искали виноватых, они покарали красных. Я думала, черные решат, что и я к чему-то причастна, раз смогла выжить, и заберут меня, а ты погибнешь от голода. Было очень холодно, я останавливалась на ночлег в хлевах, пока не добралась до Желтых земель. Ты представляешь, какие морозы стоят зимой на севере? Я думала, мы замерзнем до смерти. Но этот амулет, – Вила показывала Алане на спрятанный у сердца приемной дочки серебряный змеевидный крест, – он сохранил тебе жизнь».

И родная мать Аланы, и Вила – обе они были служанками Вертерхардов. Верность хозяевам – великая добродетель, служение им до конца – единственный выбор. Так всегда говорила мама. Не значило ли это, что теперь придется покинуть уютные Зеленые земли, приютившие, подарившие кров и новую, единственную жизнь? Алана с трудом представляла, как могла бы она бросить мастера Оливера, его непутевых детей и даже капризную Флору. И уж тем более, как смогла бы жить без друзей, без меланхоличного, но такого чуткого Вэла, без неунывающей Виары.

«Ни на что не променяю мою жизнь!» – любила она восклицать даже в моменты печали, напоминая себе, что живет счастливо и свободно, в теплой семье, занимаясь любимым делом. Вэл грезил возможностью оказаться среди шепчущих и открыть в себе тайное предназначение, уже замужняя Виара все еще втайне мечтала выйти за именитого и стать частью древней семьи, но Алана просто хотела оставаться на своем месте и продолжать делать то, что делала.

Со смущением она вспоминала, что ребенком, еще до рассказа Вилы о резне в Белом замке, тоже мечтала оказаться именитой, а не Аланой дочерью Ласа. Тогда она считала шепчущих и именитых почти богами, живущими какой-то другой, высокой и неземной жизнью, и по крупицам, как драгоценность, собирала информацию о великих семьях. Маркизы, бароны и особенно герцоги были другими, совсем не как безымянные, даже не как трехсотлетние Голденеры. Они вели свои фамилии тысячелетиями и тщательно оберегали родовые секреты. Истории об их деяниях иногда встречались в описаниях политических ходов, имена мелькали в записях о переходе знатной женщины из одной семьи в другую.

Вила приносила домой книги из деревенской библиотеки при школе, а потом журила дочь за то, что та жжет свечи по ночам.

Деревенские шутили над Аланой, зная о ее любви к чтению: пообещав ей книжку или на худой конец интересную историю, девочку можно было заинтересовать хоть щипанием перьев на подушки, хоть покраской заборов смолой, чем взрослые без смущения пользовались, пока Алане не повезло по-крупному и она впервые не набралась мужества, чтобы проникнуть в библиотеку Голденеров. «Большая книга правдивых сказаний» так захватила ее, что она зазевалась и забыла об осторожности, и мастер Оливер застал уткнувшуюся в старые страницы девочку прямо в собственном кресле. Но ничего не сказал, только лукаво покачал головой и шикнул как на кошку. Потом Алана не раз замечала, что вечером он оставляет дверь в библиотеку приоткрытой. Это было тайным знаком: Флора, его жена, уже спит, можно не бояться, что она погонит дочку кухарки прочь, и читать хоть до утра.

И Алана пропадала в библиотеке ночами, на что и Лас, и Вила мудро закрывали глаза. Отец обычно посмеивался в усы, будя засыпавшую за взбиванием масла дочку, и говорил, что Алана живет не своей жизнью. Вила же вступалась за Алану, и развивалась настоящая словесная баталия, темой которой становилась чрезмерная любовь ребенка к чтению. «Ты бы перестала бежать, – доказывал Лас. – Тебе что, твоя жизнь не нравится?»

Но отец был не прав: Алане нравилась ее жизнь. Когда ей исполнилось двадцать и пора было ехать на ярмарку невест, Вила спросила у Аланы, какую семью та хочет создать и сколько детей родить. Алане тогда нравился Вэл, но он был влюблен в симпатичную дочку кузнеца, и Алана гордо ответила матери, что пока замуж выходить не хочет, и, приведя в пример обычаи Синих земель, где женщины выбирали свою судьбу самостоятельно и могли никогда не связываться узами брака, и Желтых, где семьи образовывались чаще всего очень поздно, уведомила родителей, что раньше тридцати о замужестве и думать не будет, ни на какую ярмарку не поедет ни сейчас, ни на следующий год. Алана лукавила, не говоря маме всей правды: ей, выросшей на историях возвышенных рыцарей и прекрасных дам, на сказаниях о подвигах и рассуждениях мыслителей, было сложно представить своим мужем кого-то из простых деревенских парней – охочих до выпивки и карт, краснолицых, смешливых, малообразованных добряков. И когда уже и Виара вышла замуж, а Вэл женился и овдовел в течение года, Алана окончательно уверилась, что ей нет места в привычном деревенском матримониальном укладе. Она радовалась, что жила не в самой деревне, а в поместье: здесь ее чуждость привычному не так бросалась в глаза.

«Ты наша желто-синяя, – смеялись Вила и Лас в унисон. – Ну ладно, не заставлять же. Однако женщины из деревни были другого мнения и, когда Алана появлялась на рынке с матерью, всячески намекали обеим, что девушке стоило бы уже задуматься о продолжении рода. «Нечего цвести впустую, с этими книжками твоими, – добродушно говорила жена деревенского старосты. – Вот как ребеночка понюхаешь, так и самой захочется».

Когда мама справлялась с готовкой одна, другие слуги просили Алану посидеть то с одним ребенком, то с другим, на что она легко соглашалась, пусть и без особого удовольствия. Довольно быстро Алана поняла, что детей можно увлечь даже самыми простенькими историями, которых у нее всегда было полно. Алана учила их читать и сажала за книжки, поощряла выдумывание сказок. Мать часто оставляла ее с младшей сестрой Евой, и Алане не сложно было организовать игру не одному ребенку, а, скажем, троим. Дети представляли себя принцессами, знатными воинами и шепчущими, а Алана сидела рядом и занималась своими делами. Со временем она снискала славу безобидной и доброй ученой чудачки, деревенские женщины перестали перемывать ей кости, окончательно уверившись, что своеобразная девушка не хочет искать себе женихов, и перестали сватать ей своих подрастающих отпрысков.

Флора Голденер, нанявшая своим детям няньку из Синих земель, рассуждала, что любовь к знанию прививать нужно правильно, но мастер Оливер, однажды услышав, как терпеливо дочка кухарки рассказывает его сыну о подвигах герцогов во время пятидесятилетней войны, и с удовольствием отметив, что Улан, размахивая палкой как мечом, представляет себя защитником императора, решил предложить Алане реализовать то, что у няньки из Синих земель никак не выходило. Алана была польщена доверием мастера Оливера и очень старалась его не подводить: к концу второй недели Улан уже знал и об устройстве Империи, и о странах континента, мог перечислить по именам всех правящих герцогов и цвета их земель. Улан выдавал эти знания отцу разрозненно и невпопад, но мастер Оливер видел, что избалованный паренек очень привязался к своей простой учительнице, и всячески подчеркивал ценность того, что делала Алана для его сына.

Да, Алане дочери Ласа нравилась ее жизнь. Мечты об именитых уступили место каждодневной приятной рутине. Теперь, разбираясь в интригах и ходах знатных семей, чтобы после рассказать о них Улану и пробудить в нем интерес к политике, она видела за фамилиями предательства и смерть. Ей было сложно объяснить Улану, что, несмотря на наследный герцогский титул и возможную помощь шепчущих, его жизнь, которая могла бы быть долгой, может и прерваться, если те же красные герцоги решат, например, захватить Зеленые земли, как когда-то они пытались захватить Белые.

Алана молилась Свету о своих хозяевах.

– Да объявился какой-то внук или племянник троюродный вроде как. Молодой, говорят, красивый, шибко важный, наверно, раз ему герцог Даор в жены леди Юорию не пожалел.

Имена Роза произнесла так тихо, как будто боялась, что великий черный герцог обрушится на нее со всем своим многочисленным черным войском, если узнает, что она поминает имя его всуе на солнечной и оживленной деревенской площади. Алана готова была держать пари, что простые деревенские видят его никак не меньше чем темным прислужником, читающим мысли, раз на гербе его земель расправил крылья ворон, а не канарейка. Тогда как всё говорило об обратном: обладая самой мощной армией в Империи, последние лет двадцать черный герцог приходил в разрушенные войной и склоками земли и наводил в них порядок.

– Алана, пойдем!

Мама была мрачнее тучи.

– Откуда Розе знать о таких вещах? – спросила Алана маму. – Почему все считают, что это их дело?

– Не говори, о чем не знаешь, – оборвала ее Вила, отдавая ей корзинку, от веса которой у Аланы заныли колени. – Все нас касается. У именитых все не как у нас, но наш мир полностью зависит от них и их дел. Лучше быть ко всему готовой, Алана. Сегодня многие знатные прибудут на день рождения мастера Оливера. Красные герцоги Теренеры ожидаются тоже, а они никогда раньше не появлялись здесь, плохой это знак. Будет сложный день и очень сложный вечер, родная.

Они ехали в тишине. Вила как-то странно, не моргая, смотрела на проплывающие мимо жаркие от урожая поля. Солнце уже садилось, его теплые лучи золотили ее черные волосы, и закатные сполохи отражались в теплых карих глазах. Потом она опустила взгляд и сгорбилась, будто неприятные воспоминания нахлынули на нее с непреодолимой силой. Алана догадалась, что мать думает о красных, которым ей предстояло прислуживать на пиру, и представила, как руки ее, держащие серебряные блюда, будут дрожать от ненависти и бессильной злобы. Алана положила матери ладонь на плечо, и та подняла голову, будто вынырнула из омута.

– Алана, у меня есть просьба. Пожалуйста, проводи Еву к бабушке, она забыла там позавчера кукол и все время плачет. Если ее плач услышат гости, это может не понравиться мастеру Оливеру и Флоре.

– Деревня далековато, – с сомнением протянула Алана. – Сегодня вернуться не получится, сумерки уже, туда бы дойти. Может, завтра утром? А сегодня помогу тебе с готовкой. Столько народу! Ты одна не справишься.

– Да мы все почти уже приготовили. Отдохни лучше, – настаивала Вила.

Она и представить не могла, что дочь, вопреки ее разрешению ничего не делать, вернется, чтобы хоть одним глазком глянуть на кружащихся в танце красивых герцогов и их изящных леди.

Глава 5. Сеть трещин. Алана

Когда тем вечером Алана подошла к воротам, она уже знала: что-то не так – дубовые кованые двери были распахнуты настежь, будто кто-то огромный толкнул их рукой величиной с гору. Одна из унизанных артефактами створок, смыкавших периметр защиты, болталась лишь на верхней петле, упираясь углом в рыхлую черную землю.

«Успокойся, это ни о чем не говорит, – наивно сказала она себе, понимая, что занимается самообманом. – Может, что-то повредило двери».

Внутри свернулся клубок страха. Алана сунула руку под плащ и нащупала через ткань рубахи острый край маминого амулета, сжала его, успокаиваясь. Ей казалось, дыхание было таким громким, что его могли слышать в деревне. Кровь стучала в ушах.

Постепенно морок ужаса отступил. Амулет согревал руку.