Статьи по общему языкознанию, компаративистике, типологии

4. В практике математического анализа текста нередко прибегают к понятию пространства сообщений, описываемого формулой Е = (n, U), где U – произвольный алфавит, n – длина слов в U [Шрейдер 1962]. Очевидно, что это пространство является n-мерным. Тогда для любых двух слов ζ и η можно определить расстояние ρ (ζ, η), которое равно числу позиций, в которых слова ζ и η имеют различные символы. Такая интерпретация некоторого текста имеет свои преимущества; единственным ограничением, предполагаемым ею и способным вызвать затруднения при анализе нормального (т. е. специально не пере-кодированного) текста на языке Li, является фиксированность глубины сообщения (под последним понимается слово в U ). Нас интересуют только случаи, когда ρ = 1. Мы будем говорить, что в этом случае имеет место фонологическая оппозиция, реализующаяся в некоторой паре (λi, λj).

Система оппозиций может быть упорядочена также по признаку расстояния, определяемого для точек n-мерного пространства (именно – 12-мерного); однако ввиду невозможности геометрического представления 12-мерного пространства упорядочение фонологических оппозиций может быть достигнуто в несколько этапов путем последовательного перебора нескольких трехмерных пространств. Каждая точка, определяемая тремя координатами, соответствует некоторой фонеме; расстояния между точками суть фонологические оппозиции. Двоичные формулы фонем фиксируют удаленность их друг от друга: расстояние между фонемами φk и φi определяется количеством различающихся позиций двоичных символов в формулах этих фонем. Так, если φk = 001, φl = 100, то ρ (φk, φl) = 2. В зависимости от того, является ли расстояние между точками минимальным, т. е. равным 1, или нет, оппозиции могут быть разделены на коррелятивные и некоррелятивные. Очевидно, что такая классификация будет отличаться от классификации Трубецкого, данной им в «Основах фонологии» [Трубецкой 1960], тем, что коррелятивные оппозиции, как наиболее важные, оказываются в центре внимания. Именно такого рода классификацию предложил А. А. Реформатский [1961]. В свете сказанного первоначальная классификация оппозиций, отраженная в Проекте 1930 г. (корреляции vs. дизъюнкции), едва ли может быть признана неадекватной.

5. Корреляции составляют фундамент всякой фонологической системы. В соответствии с определением Трубецкого, корреляциями являются одномерные привативные пропорциональные оппозиции. Ж. Кантино, пытаясь дать логическую классификацию оппозиций [Сantinеau 1955], прибегнул к понятию включения, заимствованному из теории множеств. Рассматривая фонемы как множества, Кантино устанавливает для них три типа отношений: включение, пересечение и независимость. В этой системе корреляции трактуются как включения, дизъюнкции – как пересечения или независимости. Интересным моментом в классификации Кантино является анализ так называемых градуальных оппозиций: они попадают в тот же класс, что и привативные, т. е. рассматриваются как включения. В интерпретации Р. О. Якобсона градуальные оппозиции также объединяются с привативными, но они теряют при этом свой характерный признак – градуальность, расщепляясь на две бинарных оппозиции. Ж. Кантино удалось, сохранив их специфичность, представить их как оппозиции, во всяком случае близкие к привативным. На примере вокализма узбекского языка Кантино иллюстрирует свою мысль. Если обозначить, например, i как L + A, где L – передняя локализация, А – минимальный раствор, то е = L + (А + М), где М – некоторое количество открытости. Но так как L + A = i, то e = I + M, т. е. i ∈ е. В свою очередь е ∈ æ, так как æ характеризуется по сравнению с е некоторым количеством открытости N: æ = L + (A + М + N). Следовательно, i ∈ е ∈ æ. То же можно сказать и о заднем ряде гласных узбекского языка.

Отношение включения представляет в известном смысле иную форму расстояния. Степень включения ξ определяется на численном интервале 0 < ξ < 1. Единица соответствует корреляции, нуль – абсолютной дизъюнкции. Здесь не достигается четкой оппозиции 0 : 1, так как понятия корреляции и дизъюнкции не равномощны: последнее предполагает несколько типов некоррелятивных противопоставлений.

Если определять отношение включения на всем множестве фонем таким образом, что для всяких двух фонем а и b будет известно, что либо а < b, либо b < а (здесь < есть знак строгого содержания), то отношение включения становится отношением частичной упорядоченности для множества (подмножества) фонем и, как всякое отношение частичной упорядоченности, обладает свойствами 1) рефлексивности: а < b. ⊃ .b > а; 2) транзитивности: а < b. c < а ⊃ .с < b.; 3) асимметричности: а < b. ⊅ .b < а [Курош 1962: 19].

Определим теперь понятие корреляции. В множестве фонем, рассматриваемом как класс классов, могут быть отмечены такие классы αi и βj, что каждый элемент aik класса αi находится во взаимно-однозначном соответствии с элементом bjl класса βj. Это отношение назовем коррелятивным и определим следующим образом: отношение является коррелятивным, если никакие два элемента не связаны этим отношением с одним и тем же третьим и ни один элемент не связан этим отношением с двумя другими. Такое определение коррелятивного отношения дает У. Куайн [Quinе 1955: 299]. В символической записи это выглядит так: (х)(у)(z) (xRz. yRz.∨.zRx. zRy: ⊃ .x =y).

Связывая понятие коррелятивного отношения с отношением частичной упорядоченности, мы скажем, что коррелятивным отношением является такое отношение частичной упорядоченности, которое интранзитивно. Вопрос о том, является ли оно рефлексивным, требует особого рассмотрения. Дело в том, что коррелятивное отношение является пропорциональным, как это заметил еще Трубецкой; это свойство позволяет трактовать его как класс пар элементов {ai; bj}, причем «пара» употребляется здесь в логическом смысле [Quinе 1940: 198 ff.], т. е. как элемент. Это значит, что строевыми элементами фонологической структуры являются не столько фонемы, сколько оппозиции. Такой взгляд может быть обоснован и с точки зрения нейтрализации. Как известно, в фонологии принято называть нейтрализуемыми лишь корреляции; нейтрализация есть такая операция, которая ставит в соответствие двум коррелирующим фонемам некий третий элемент, именуемый архифонемой. Таким образом, имеется некоторое множество архифонем, представляющих собой элементы, каждому из которых взаимно-однозначно соответствует элемент из множества фонем – фонемная пара. Рассмотрение корреляций как фонемных пар отражено, например, в книге С. К. Шаумяна [Шаумян 1962а]. Но если допустить, что корреляция есть логическая пара, то необходимо распространить на корреляции основное свойство пары – некоммутативность: (ai; bj) ≠ (bj; ai). Отсюда следует невозможность равенства a R b = b R a, т. е. невозможность говорить о рефлексивности как свойстве корреляции. Это равенство справедливо лишь в том случае, когда в правой части имеется отношение

, т. е. инверсное но отношению к R. Но такое условие предполагает двойственность (внутреннюю бинарность) коррелятивного отношения; в самом деле, если R – звонкость, то /b/ R /p/ /p/ R /b/, поскольку только /b/ находится в отношении звонкости к /p/, а /p/ находится в отношении глухости к /b/.

Так мы вновь приходим к бинеме: ведь отношение > в строгом смысле есть отношение «< или >» («меньше или больше»), т. е. логическая сумма полярных элементов. Следовательно, чтобы коррелятивное отношение R было рефлексивным, оно должно рассматриваться как бинема, т. е. оператор, задающий некоторый класс пар. Наличие такого отношения между элементами будем называть корреляцией и записывать а ⊢⊣ b.

Считая бинему логическим отношением, т. е. классом пар фонем, мы естественно приходим к выводу, что бинема «существует только как терм отношения» и не больше [Jakоbsоn 1962: 642]. Уже в 1939 г. было отмечено, что ни одна фонема не несет в себе никакой предиктабельной информации о ее оппозите – эта роль принадлежит дифференциальным признакам [Jakоbsоn 1962]. Между тем до появления последних работ Якобсона было принято считать, по традиции пражцев, что термами оппозиции являются сами фонемы. Однако достаточно представить коррелирующие фонемы в дифференциальной записи, чтобы убедиться, что различие реализуется в некоторых элементах х и х°, а еще точнее – в наличии и отсутствии диакритик у определенных элементов. Следовательно, основой оппозиции оказывается пара х : х°, представляющая собой бинему. Отсюда следует, что оппозиция, задаваемая бинемой, есть логическая сумма вида φi ∨ φj. Этот вывод, правомерность которого едва ли подлежит сомнению, позволяет заключить, что определение корреляции Л. Ельмслевом [Ельмслев 1960: 346] как логической импликации должно быть признано ошибочным: представляя корреляцию как импликацию φi → φj, мы придем к выводу, что оппозиция есть не дизъюнкция φi ∨ φj, а дизъюнкция φ̄j ∨ φj, так как а → b=ā ∨ b.

В свете задачи построения порождающих и распознающих моделей мы можем резюмировать все сказанное следующим образом: бинемы суть операторы синтеза, задающие классы оппозиций; оппозиции суть операторы восстановления бинем, т. е. операторы анализа. Что же касается самого понятия оператора, то оно до сих пор употреблялось как неопределяемое, потому что определение его входит в задачу описания порождающей модели, которой посвящена специальная работа. Здесь же мы можем лишь сослаться на определение лингвистического оператора, данное Е. Л. Гинзбургом [1963].

6. Понятие корреляции взаимно импликативно с понятием нейтрализации. Трубецкой, открыв особый тип оппозиций – корреляции, не мог не открыть своеобразного состояния этих оппозиций, названного им нейтрализацией, что в свою очередь обусловило введение новой единицы – архифонемы. С самого начала своего эксплицитного существования нейтрализация стала привлекать пристальное внимание исследователей. Разумеется, и здесь мнения разделились, и этот факт был рассмотрен С. Бэзелом [Вazell 1956]. Доказательством того, насколько проблема нейтрализации актуальна и в наши дни, служит сборник ответов на вопросник, составленный парижским Институтом лингвистики под редакцией А. Мартине [La notion… 1957]. Этот сборник отражает мнения широких кругов лингвистов – впрочем, лишь тех, кто считает серьезным говорить о нейтрализации. Трудно в нескольких словах передать все разнообразие гипотез и утверждений, высказанных в лаконичных ответах, тем более что речь шла главным образом о степени применимости понятия нейтрализации к явлениям нефонологических ярусов. В целом, как резюмирует Ж. Корреар, можно заметить два подхода к проблеме: одни, исходя из признания изоморфизма различных ярусов, считают ее принципиально важной; другие рассматривают ее лишь как проблему терминологическую, рассуждая только о формальной возможности или невозможности экспансии понятия нейтрализации за пределы фонологии.

Исследователи, пытавшиеся беспристрастно разобраться во всех контроверзах, неизменно приходили к выводу, что ни одна из школ, в том числе и школа Трубецкого, не дает достаточно удовлетворительного решения проблемы нейтрализации. Такая попытка была сделана недавно Л. И. Богораз [1963а; 1963б], которую, впрочем, едва ли можно упрекнуть в чрезмерной беспристрастности: ее исследование строится на двух теориях – дифференциальной концепции Якобсона и двухступенчатой теории Шаумяна. Одним из важнейших открытий в современной фонологии является открытие, выраженное следующим тезисом: фонемы не являются термами оппозиций. Это было впервые со всей определенностью заявлено Р. Якобсоном в 1949 г. [Jаkobsоn 1949: 5]. Именно в этом направлении – в направлении анализа по ДП в терминах двухступенчатой теории языка – ведется исследование нейтрализации, предпринятое Л. И. Богораз.

Наиболее интересным в наблюдениях автора представляется вывод о значении критерия одномерности оппозиции для установления нейтрализации. Конструктивный подход к вопросу позволяет обнаружить, что так называемые корреляции по глухости – звонкости в русском языке не являются в строгом смысле одномерными: в корреляции t ⊢⊣ d второй член отличается от первого не только знаком плюса против признака Vс – Vс°, но и знаком минуса против признака N – N°, т. е. неназальностью, обусловленной оппозицией d ⊢⊣ n и нерелевантной для /t/. Нейтрализация оппозиции предполагает ее одномерность, а оппозиции типа русск. t ⊢⊣ d неодномерны. Но вместе с тем никто не станет сомневаться в том, что эти оппозиции нейтрализуемы. Выход из данного противоречия лежит в разграничении ступени наблюдения и ступени конструктов: нейтрализация, соотносясь с контрастами на ступени наблюдения, предполагает их одномерность, которая, однако, не является существенной на ступени конструктов.

Такой взгляд позволил Л. И. Богораз уточнить и понятие архифонемы: «…Архифонема объединяет не признаки, общие для двух фонем, а все дифференторы каждой из них, за исключением того дифферентора, который, принадлежа каждой из фонем, имеет различные знаки и объединяет эти фонемы во взаимно-однозначное соответствие» [Богораз 1963б: 163]. С этим определением нельзя не согласиться, тем более что оно снимает вопрос об избыточности как иной стороне нейтрализации (см.: [Якобсон и др. 1962]). В самом деле, об избыточности можно говорить лишь в том случае, когда отрицательный признак в нейтрализации трактуется как признак, а не как отсутствие признака. Если полагать, что, например, архифонема Т в русском языке характеризуется признаком глухости, то нейтрализация легко интерпретируется как избыточность, чего не случится, если встать на точку зрения Л. И. Богораз.

Различные типы нейтрализации были описаны Н. С. Трубецким в «Основах фонологии» и А. А. Реформатским [1955]. По отношению к осевой структуре языка нейтрализации подразделяются Трубецким на структурно обусловленные и контекстно обусловленные, которые в свою очередь имеют подтипы: центробежная vs. редуктивная и ассимилятивная vs. диссимилятивная. При этом возможны смешанные типы, центробежно-редуктивный и ассимилятивно-диссимилятивный. Однако в настоящее время не вызывает сомнения тот факт, что явление, получившее название нейтрализации, совершается в синтагматической плоскости. А синтагматика языка, как недавно отметил А. Мартине [Мартине 1963], характеризуется общей тенденцией к ассимиляции составляющих, входящих в последовательности, в отличие от парадигматики, характеризуемой тенденцией к максимальной дифференциации членов парадигм. Нейтрализация как явление, синтагматически отмеченное, должна подчиняться общему закону синтагматики. Поэтому нейтрализация может в широком смысле рассматриваться как специфического рода ассимиляция; многочисленные примеры, подтверждающие это предположение, были рассмотрены Трубецким там, где он говорит о контекстно обусловленной нейтрализации. Но остается еще группа нейтрализаций, квалифицируемых как структурно обусловленные. По поводу этих нейтрализаций также можно предполагать, что они являются следствием ассимилирующей тенденции синтагматического плана языка. Принято считать, что позиция конца слова является той позицией, где совершается некомбинаторная нейтрализация оппозиции глухих – звонких в русском языке. Однако конечная позиция есть позиция перед #, т. е. «пробелом», который некоторыми лингвистами трактуется – и, по-видимому, не без основания – как особая фонема. В таком случае нейтрализация указанной оппозиции может быть объяснена следующим образом: фонема # обладает в некоторых языках признаком, наличие которого в синтагматической последовательности обусловливает нейтрализацию определенных оппозиций фонем, находящихся в препозиции к данной фонеме (возможно и обратное – позицией нейтрализации оказывается позиция после #). Таким признаком может быть признак fortis – lenis; языкам, в которых этот признак релевантен по отношению к фонеме #, свойственна нейтрализация конечных глухих и звонких фонем. При этом фонема # характеризуется признаком fortis, противопоставляясь фонемам, называемым в американской литературе по дескриптивной лингвистике internal juncture phonemes (фонемы внутреннего стыка), которые можно обозначить посредством || и которые характеризуются признаком lenis. Возможно, # противопоставляется также зиянию как особой фонеме; интерпретация зияния как фонемы предложена Е. Л. Гинзбургом. Тогда становится понятным, почему звонкие фонемы перед # теряют звонкость как релевантный признак: будучи слабыми, они ассимилируются к фонеме и, следовательно, позиция перед # является позицией нейтрализации противопоставления сильных (глухих) и слабых (звонких) согласных.

Таким образом, центробежная нейтрализация (нейтрализация в конечной позиции слова) является по своему характеру также контекстно обусловленной. Особый случай представляют факты так называемой редуктивной нейтрализации (нейтрализации в безударных позициях). Здесь действительно нет никакого основания говорить о контекстной обусловленности нейтрализации. С одной стороны, ударение, как всякая просодема, не является структурным элементом сегментной последовательности; с другой стороны, едва ли можно объяснить с помощью законов синтагматической комбинаторики, почему в русских вода и баран неударные гласные представлены в виде [ʌ]. Эти доводы, однако, не оставляя никакого сомнения в том, что указанное совпадение фонем /a/ и /o/ в первом предударном слоге совершенно не зависит от контекста, вовсе не являются достаточными для признания этого совпадения нейтрализацией. И если тот или иной синкретизм в синтагматической последовательности не может быть связан с общей тенденцией к ассимиляции, он не может рассматриваться как нейтрализация. В нашем примере фонемоид [ʌ] воплощает единицу более сложную, чем архифонема, и еще более сложную, чем фонема. Эта единица названа открывшими ее московскими фонологами гиперфонемой (В. Н. Сидоров); определение ее дано, в частности, в работах П. С. Кузнецова [1959] и А. А. Реформатского [Reformatski 1957]. Точно так же, как [к] в лук воплощает архифонему К в /луК/, так и [ʌ] в баран воплощает гиперфонему А/О в /бА/Оран/. Отличие гиперфонемы от архифонемы состоит в том, что последняя, как показал С. К. Шаумян [1962а], может рассматриваться как одно из состояний некоторой морфонемы, вторым состоянием которой является фонема. Например, морфонема «к» репрезентируется на более низком уровне ступени конструктов как в виде К, так и в виде /к/. Что же касается гиперфонемы, то она, по-видимому, всегда представляет единственное состояние морфонемы.

7. Понятие нейтрализации, по мнению С. Бэзела [Вazell 1956], на протяжении более 30 лет своего существования оказалось безнадежно запутано. Едва ли, однако, дело так безнадежно, как это представляется названному лингвисту, хотя нельзя отрицать чрезвычайной широты употребления термина «нейтрализация», выходящего далеко за пределы не только теории корреляций, но и вообще фонологии. Этой стороны вопроса мы, впрочем, не будем касаться. В связи с предыдущими соображениями известный интерес вызывает вопрос о так называемой парадигматической нейтрализации, которую Г. Пильх усматривает, например, в системе

где отсутствие велярного /ŋ/ трактуется как нейтрализация признака назальности в ряду гуттуральных [Pilсh 1957]. Б. Трнка в статье 1958 г. совершенно отчетливо разграничивает синтагматическую нейтрализацию, т. е. нейтрализацию, описанную Трубецким, и парадигматическую нейтрализацию, реализующуюся на уровне дифференциальных признаков [Trnka 1958]. Примером последней может служить нерелевантность признака глухости – звонкости в сочетании с назальностью. Основной задачей автора, как об этом говорит сам Б. Трнка, является попытка показать, что нейтрализация должна рассматриваться как феномен, свойственный всем уровням языка – как синтагматике, так и парадигматике, причем внутренним стимулом нейтрализации является присущая языку тенденция к экономии комбинаций релевантных признаков и позиций, концентрирующих фонематическую релевантность. Аналогичный взгляд на явление нейтрализации высказывает Вяч. Вс. Иванов (ср.: [La notion… 1957: 46]).

Г. Людтке, определяя два вида нейтрализации, различает: 1) нейтрализацию парадигматическую, т. е. a priori существующую в фонологической системе, и 2) нейтрализацию синтагматическую, т. е. возникающую в результате воздействия особой позиции в речевой последовательности [Ibid.: 67]. Характерно в этом определении связывание понятий нейтрализации и позиции. Если в парадигматике также возможна нейтрализация, в какой мере она связана с позиционным критерием? Прежде чем решать этот вопрос, необходимо выяснить понятие позиции в парадигматике. Различая систему и текст (в понимании Ельмслева), мы, по-видимому, должны установить для обоих свои позиции и нейтрализации. Если последние присущи и системе, и тексту, как полагают некоторые, то они должны определяться в пределах этих замкнутостей, т. е. имманентно. Система – это оппозиции, текст – контрасты. То, что понимается под нейтрализацией у Трубецкого, есть нейтрализация в тексте (выражаясь морфологически – в слове, но не в морфеме!), следовательно, нейтрализация контрастов. Таким образом, в строгом смысле утверждение, что фонологические оппозиции нейтрализуются в определенном контексте, ошибочно. Оппозиции как некоторые устойчивые гештальты иного плана языка не подвержены нейтрализации; не случайно архифонемы сохраняют полную отличимость друг от друга и в свою очередь иерархичны, что, по-видимому, допускает возможность их нейтрализуемости по уровням. А если так, то получается картина, весьма подобная той, которая описана Ж. Вальдо [Waldo 1957: 156].

Нейтрализация носит строго позиционный характер. В теории позиции, разработанной Московской фонологической школой, принято считать, что нейтрализация происходит в слабой позиции, являясь одной из причин возникновения фонологических вариантов (об этом говорилось, в частности, в докладе А. А. Реформатского «Фонологические позиции и нейтрализация», прочитанном 2 июля 1963 г. в Институте языкознания АН СССР, ср. также его работу «Введение в языкознание» [Реформатский 1960]). Однако Э. А. Макаевым [1959] было предложено терминологическое различение слабой позиции и позиции нейтрализации, оправданное, по крайней мере, с точки зрения исторической фонологии: известно, например, что в общегерманском языке слабая позиция не только оставалась позицией снятия противопоставления, но и явилась источником фонологизации новых отношений – достаточно указать на развитие противопоставления по глухости – звонкости, идущего от первоначального озвончения слабых фрикативных в интервокальном положении, развитие s → z → R (ротацизм) и т. п. Ввиду того, что фонология, как и грамматика, так или иначе связана с проблемами синтеза языка, представляется целесообразным описывать фонологические явления в терминах теории порождающих и анализирующих моделей. С этой точки зрения, переходя от статики к динамике, следует заменить понятие позиции понятием позиционного оператора. Вводя это понятие, мы будем говорить, что позиционный оператор в некотором комплексе является сильным, если он воплощает оператор высшего уровня, задающий данный комплекс. В противном случае позиционный оператор считается слабым.

Исследование синтагматической нейтрализации показывает, что она носит позиционный характер, причем в синтагматике позиция имеет самодовлеющее значение: характер элемента, появляющегося в том или ином месте речевой последовательности, т. е. та или иная встречаемость, целиком определяется данной статической позицией. Признавая возможность парадигматической нейтрализации, мы, естественно, должны оказаться перед вопросом, имеет ли место позиционная обусловленность нейтрализации в парадигматике? Этот вопрос означает не больше чем озабоченность относительно того, определяется ли «субстанциональная сущность» фонемы ее местом в системе или же здесь имеет место обратная зависимость. В такой постановке вопрос в известном смысле оказывается праздным: коль скоро мы говорим о системе фонем, то ясно, что место в системе (парадигматическая позиция) является достаточной и необходимой характеристикой фонемы. Однако с точки зрения порождения системы фонем этот вопрос весьма существен, и с этой точки зрения парадигматическая позиция также является оператором. Рассматривая нейтрализацию в системе, мы так или иначе будем оперировать понятием парадигматического позиционного оператора. Отсюда следует, что как парадигматическая, так и синтагматическая нейтрализация являются следствием действия операторов синтеза, т. е. носят чисто просодический характер. Такая особенность нейтрализации позволяет интерпретировать ее в парадигматике в терминах σ-представления (реляторного отображения). Но здесь мы сразу же сталкиваемся со специфической трудностью: в отличие от языка-текста, язык-система является недетерминированной системой, данной заранее. Поэтому всякое динамическое моделирование в парадигматике вращается в тесном кругу наперед известного результата, который должен был бы получиться после осуществления операции синтеза. Порождение системы в том виде, как оно было описано в терминах реляторного отображения, может быть лишь импрессионистически названо синтезом; это скорее правила вывода новых объектов из конечного числа заданных термов – правила конструктивно-логического типа. Описанная процедура синтеза фонологической системы с большей правомерностью должна быть названа анализом через синтез, а не синтезом в собственном смысле этого слова. Недетерминированность языка-системы не позволяет дать вполне адекватного динамического описания парадигматической нейтрализации, основанного на детерминистских построениях, каковыми являются любые модели языка и которые могут быть использованы при описании синтагматической нейтрализации, представляющей собой ассимилятивный процесс в широком смысле, так что все описание нейтрализации в системе сводится к регистрации пустых клеток. Что же касается такого рода парадигматической нейтрализации, как нерелевантность признака глухости – звонкости по отношению к носовым согласным, то вряд ли это факт, нуждающийся в специальном рассмотрении; указание на нерелевантность того или иного признака в сочетаниях с определенным признаком задается в виде рабочего правила в модели синтеза фонем.