Штрафной удар сердца

– И тем не менее Антон Романов оказался там среди ночи, оставил одежду в раздевалке, а потом был убит, – ехидно припечатала Агата. – Странно, вы не находите?

Козырь с выключенными камерами она решила пока приберечь. Торадзе выслушала ее с каменным лицом, вяло передернула плечами, будто замерзла и сказала с невероятной усталостью в голосе:

– Я же вас не удивлю, что везде есть человеческий фактор. Было бы глупо отрицать факт убийства, если труп лежит. И раз он в бассейне, значит, как-то там оказался. У меня совершенно раскалывается голова, но мне кажется весьма сомнительным вариантом, что мальчика туда принесли. А раз так, он пришел туда своими ногами. Я не знаю… Ну, посмотрите по камерам…

– А кто имеет доступ к вашей серверной? – спросила Агата. Торадзе дернула бровями, будто не поняла вопроса, а затем ответила:

– Я. Начальник охраны. А что?

– Вахтер?

– Нет, на вахте нет ключа, к тому же вахтер сидит в главном корпусе и просто делает обход. А что?

– Камеры в бассейне не работали. Их выключили вечером. Они и сейчас не работают.

Вот теперь ее проняло, да так, что слегка перекосило. Торадзе потянулась к телефону, а потом отдернула руку, будто телефон был ядовитой змеей. Я подумал, что начальнику охраны сегодня достанется на орехи.

– Этого быть не может, – сказала она, но голос слегка тренькнул, как битое стекло.

– Еще как может, – ехидно сказала Агата. – У вас какой-то бардак под носом, уважаемая Софико Левановна. Камеры выключены, в помещении посторонние. Вы храните здесь крупные суммы денег?

– Да откуда, что вы, сейчас же все онлайн. А в кассе денег нет, билеты на соревнования еще не продаются, – рассеянно отмахнулась Торадзе, а потом в ее глазах мелькнул ужас. – Погодите, погодите…

Она сорвалась, подбежала к шкафу, распахнула его и потянулась к дверце небольшого сейфа, намереваясь набрать код. И тут она глухо вскрикнула, схватившись за горло. Мы соскочили с места.

Дверца была приоткрыта. Отстранив Торадзе, Агата ручкой подцепила дверцу сейфа и распахнула, обнаружив внутри металлического хранилища какие-то документы, конверты и другую бумажную ерунду. Взгляд Торадзе был совершенно безумным, но она быстро справилась, и только дергающееся горло показывало, как она взволнована.

– У вас что-то пропало? – спросила Агата и тут же резко остановила Торадзе, порывающуюся забраться руками в сейф. – Нет, нет, трогать ничего не надо…

– Деньги, – глухо ответил Торадзе. – Но это ерунда, там было всего миллиона два или около того. Но главное – драгоценности. Я была накануне на приеме, ночевать осталась в отеле, а потом приехала прямо сюда. Чтобы не таскаться всюду в бриллиантах, оставила их здесь и все забывала забрать.

Я подумал, что тоже хотел бы небрежно говорить про свои сбережения «всего два миллиона». Дело начинало не просто дурно пахнуть: оно воняло изо всех сил. Выключенные во всем спорткомплексе камеры, украденные бриллианты и труп хоккеиста.

– Нужно собрать всех сотрудников, – скомандовала Агата. – Софико Левановна, у вас тут нехорошая очень ситуация. Нам необходимо срочно побеседовать с теми, кто имел доступ к бассейну, вашему кабинету и серверной, включая бывших сотрудников.

Торадзе бросила на Агату заполошный взгляд.

– Да-да, конечно, только… Нельзя ли сделать это как-то… по-тихому?

Агата подняла брови. Торадзе на мгновение смутилась и торопливо объяснила:

– Я все понимаю, следственные действия, но нам сейчас совершенно не нужна огласка. Понимаете, мы подали заявку на грант. Президентский, если быть точнее, и там очень большая конкуренция. Кандидатов прямо под лупой рассматривают, за малейшее нарушение выкинут из списков. А нам никак нельзя проиграть. Если узнают, что у нас убийство, да еще и ограбление…

– Вы хотите, чтобы мы промолчали? – спросила Агата.

Торадзе раздраженно махнула рукой.

– Да ничего я от вас не хочу, не на вашем уровне решают такие дела. Я соберу сотрудников и сообщу вам.

Она поднялась, показывая, что аудиенция завершена. Я тоже встал. Агата из вредности посидела еще, а потом нехотя поднялась и, не прощаясь, вышла из кабинета. Секретарь в приемной смотрела на нас вытаращенными глазами, а затем вздрогнула, подняла трубку телефона и пулей влетела в кабинет директрисы. Агата хмыкнула и вышла, я последовал за ней.

– Старая дура, – зло сказала Агата. – У нее под носом убили парня, брюлики из сейфа вынесли, и все, что ее волнует, – как бы решить по-тихому, будто это можно замять. Мне кажется, как только мы выйдем наружу, нас растерзают журналисты. А ей насрать на мертвого парня, главное, чтобы не трепали ее доброе имя. Не дай бог, борзописцы напишут плохо об ее спорткомплексе, тогда плакали президентские денежки… Что думаешь?

– Ограбление. Романов оказался свидетелем, – предположил я.

Агата покачала головой.

– Кабинет Торадзе в другом корпусе. Окна в бассейне высоко. Он не мог ничего увидеть.

– А с вышки? – спросил я. – Надо посмотреть, не видно ли с вышек окон кабинета. Если дело было ночью, Романов мог забраться на вышку и увидеть ограбление. Убийца заметил его…

– Как? – усмехнулась Агата. – В бассейне на стеклах зеркальная тонировка… Но проверить не мешает. Может, Романов узнал убийцу и позвонил ему? Скорее бы технари разблокировали телефон.

Едва она это произнесла, как зазвонил ее собственный мобильник. Агата поднесла трубку к уху, а затем махнула мне:

– Идем, там тренер приехал. Может, он знает, как его хоккеист оказался в пустом бассейне.

Тренер, он же отчим Антона Романова Сергей Андреевич Востриков, оказался невысоким мужчиной с ранней сединой, масляными глазами на лице дамского угодника и на удивление маленькими ладошками с нервно подергивающимися пальцами. Пасынку, поставь их рядом, он бы в пупок дышал. Удивительно, как этот хоббит мог вообще управляться с двадцатью двумя мужиками из команды и даже привести их к каким-то результатам. Обрабатывать его мы решили вдвоем, и, судя по быстрому взгляду Агаты, ей Востриков не понравился так же сильно, как и мне. На тренера он походил мало, скорее на альфонса. Я видел его на матчах, которые транслировались на местных каналах, и в паре репортажей, где Востриков просто сочился уверенностью, хотя результаты игр были весьма посредственные. Сейчас он выглядел понурым и растерянным, плечи опустились, лицо сползло в скорбной гримасе.

Тренерская, в которой мы его нашли, выглядела пошловато. Стандартная мебель, жалюзи, лампы, но всюду, куда ни кинь взгляд, кубки, медали, дипломы, причем даже с самых затрапезных соревнований. А еще обилие фото: Востриков с Торадзе, Востриков с главой хоккейной федерации, с кучей именитых спортсменов и даже с президентом. Правда, снимали не Вострикова, тот стоял где-то на заднем плане и выглядел глупо, с закрытыми глазами и широко открытым ртом.

– Сергей Андреевич, мои искренние соболезнования, – начала Агата.

Тот кивнул и опустил голову, разглядывая свои ботинки.

– Как он… как его?.. – глухо спросил Востриков. – Я ничего не понимаю. Пока ехал, мне прислали штук сто фото. Антон на полу, лужа крови. Вы бы со мной не разговаривали, если бы это был несчастный случай, так ведь?

– Мы пока выясняем, – уклончиво сказала Агата. – И нам не очень понятно, что он вообще делал в бассейне среди ночи. Плавание входило в тренировки?

– Плавание? У хоккеистов? – ядовито спросил Востриков, поднимая голову и глядя на Агату с нескрываемой злостью. – Вы в своем уме? Зачем им плавание? Вы бы еще про прыжки в воду спросили…

– Не знаю, Сергей Андреевич, я же не тренер. Может, это необходимо для дыхания или выносливости. Зачем другие спортсмены, например, бегают? Вот я и подумала… Простите, ничего в спорте не понимаю…

– Оно и видно, – ядовито ответил Востриков, но, сообразив, что Агата не из праздного интереса задает эти вопросы, выдохнул и помолчал, а потом сказал: – Я вообще не представляю, что он там делал, да еще ночью, перед тренировкой. Игра через неделю, надо выложиться полностью, а это в том числе и здоровый сон… Господи, кого мне на его место поставить…

Я подумал, что Востриков больше сокрушается от того, что на предстоящей игре его покойный пасынок не сможет встать в строй и поспешил спросить:

– Скажите, а каким он был человеком?

– Что? В смысле?

– Ну, добрым, злым? Контактным или наоборот? С кем дружил, с кем встречался? Вы лучше других можете рассказать о нем, не только как тренер, но и как родственник.

– А какое это имеет значение? – В голосе Вострикова вновь прорезалась злоба. – Он же мертв. Или вы репетируете надгробную речь? Так вас на похороны не пригласят.

– Сергей Андреевич, по вашим словам, вы не знаете, что Романов делал в бассейне, – вмешалась Агата, бросив на меня недобрый взгляд. – Он там был не один, и надо понять, кто мог так не любить вашего сына, чтобы пожелать его смерти. Мы должны понять его характер. Мог ли он подпустить к себе незнакомого или же мы имеем дело с кем-то из его окружения.

Востриков вскочил, а я подобрался, подумав, что он сейчас кинется на меня или Агату, но он только подбежал к окну и начал дергать ручку. Агата привстала, метнула на меня взгляд – мы были готовы броситься на тренера, если тому придет в голову прыгнуть, но тот и не думал этого делать. Востриков распахнул окно и жадно втянул в себя воздух, дыша с неприятным присвистом.

– Антон… – Востриков проглотил слово «был», – очень… очень контактный парень, душа компании, если вы это хотели знать. Улыбчивый, приветливый. Мне всегда было с ним легко, и дома, и на тренировках. Его все любили, и в команду он влился без труда. У него вообще все проходило, как по маслу, словно он, не знаю… играл, что ли… Когда мы познакомились с Ларой… ну, его мамой, ему было уже десять, и я побаивался, что он не примет меня. Но у нас… получилась… настоящая семья… Господи, я не знаю, что жене сказать…

Востриков вложил в этот крик все отчаяние, на которое был способен. Но я не поверил, и Агата, кажется, тоже – она недобро прищурилась. Судя по той театральности, которую вложил Востриков в свой крик, дела в этом благородном семействе шли не так уж блестяще. Хотя это еще не повод для подозрений. Отчима не всегда принимают благосклонно, для кого-то он навсегда остается человеком со стороны, которому в минуты гнева можно шипеть в лицо: «Ты мне не отец». Я еще раз взглянул на висящие на стенах фотографии. То ли мне показалось, то ли оттуда действительно пахнуло какой-то театральщиной, словно Востриков стремился выставить напоказ свои связи с медийными личностями.

– Вы сказали, что в команду он влился без труда? – уточнила Агата.

– Да. В прошлом году. У него были хорошие результаты. Ребята остались довольны, я тоже.

– А его друзья? С кем он дружил в команде?

Востриков тряхнул головой, будто отгоняя назойливого комара, но быстро взял себя в руки и, уставившись на свои ногти, глухо сказал:

– Сомов, Дмитрий Сомов. Они раньше вместе играли в другой команде, ну и оба перешли сюда. Еще там Денис какой-то появился в последнее время, но я его не знаю, он не спортсмен…

– А девушка у Антона была? – коварно спросила Агата. Востриков скривился. Мне показалось, что правды мы не услышим.

– Не знаю, – нехотя сказал он. – Он не докладывал о своих сердечных делах. А я не спрашивал. Антон… он… был довольно увлекающимся парнем.

Агата бросила на меня недовольный взгляд, и я поспешил вклиниться в разговор. Востриков чего-то недоговаривал. Для человека, который появился в семье Романова каких-то десять лет назад, он чересчур скорбел. Не верилось, что он и правда любил Антона, как родного сына, впрочем, в жизни и не такое бывает.

– Простите, что задаю этот вопрос, но нам нужно проверить все версии, – сказала Агата вполне миролюбиво. – Где вы были прошлой ночью?

Востриков поглядел на нее с отвращением, скривился, будто ему дергали зуб, и нехотя признался:

– В чем вы меня обвиняете, черт побери?

– Вас никто ни в чем не обвиняет, – возразила Агата, – но мы должны учесть все обстоятельства и рассмотреть варианты. Понимаю, трудно отвечать на подобные вопросы, но, уверяю вас, будет намного хуже, если убийца избежит наказания лишь потому, что мы вам их не задали.

Востриков скис и уставился в пол, а затем нехотя признался:

– У нас с женой… В общем, сложности. Мы думаем расстаться. У каждого давно своя личная жизнь. Я был у своей девушки, от нее и приехал сюда. Ее зовут Марина Завьялова. Вам, наверное, нужны будут ее контакты?

– Нужны, – согласилась Агата, посмотрела в телефон Вострикова и переписала цифры. – Простите, она, кажется…

– Ну да, дочь сенатора, – кивнул Востриков. – Так что вы поаккуратнее.

– Поправьте, если ошибаюсь, – вмешался я, – но, кажется, у Антона было несколько рекламных контрактов.

– И что? – нахмурился Востриков. – Да, он был лицом разных фирм. Антон хорошо выглядел, ему даже зубную пасту предлагали рекламировать, потому что он сумел сохранить все зубы, хотя нападающим был очень жестким. За это его в команду и взяли. А при такой игре сохранить идеальную внешность сложно. Почему вы об этом спрашиваете? Куда клоните?

Его голос сорвался почти до визга. Ага, обсуждать денежные темы ему не нравится. Я решил нажать.

– Реклама – это деньги, и деньги серьезные. Неужели ни у кого из сокомандников его положение не вызывало зависти? Ну, есть ведь более заслуженные игроки, именитые, а контракт какому-то сопляку, который в команде без году неделя…

– Вы пытаетесь оскорбить моего сына? – взревел Востриков. Как и в прошлый раз, его гнев показался мне излишне театральным.

– Сергей Андреевич, не нужно так возмущаться, – вновь вмешалась Агата, и на сей раз ее взгляд, брошенный на меня, излучал одобрение, – мы ведь имеем дело с убийством. Капитан Фомин просто пытается донести до вас, как могли думать его завистники. Есть… не знаю, как правильно сказать… преемственность? После смерти Романова его рекламные контракты могут отойти другому игроку?

Востриков тряхнул головой, будто Агата оглушила его, а потом криво усмехнулся.

– Нет, конечно. Мы на рекламодателя никак влиять не можем.

– А деньги от контракта? Кому они достанутся?

– Я думаю, их давно уже нет, – сухо пояснил Востриков, и мне показалось, что этот вопрос ему не особенно приятен. – Антон живет на широкую ногу и ни в чем себе не отказывает. Недавно вот квартиру купил, ремонт сделал, до этого – машину.

– Значит, в команде никакой выгоды от его смерти никому не было, и другие игроки его любили и ценили, – подытожила Агата. – А что вы знаете о конфликтах внутри коллектива или вне его? Мордобои часто у вас случаются?

– Мордобоев им и на арене хватает. На тренировках ничего подобного не бывает.

Сказал как отрезал. Нет, и все тут. В моем царстве такого быть не может… Впрочем, меня это нисколько не смутило, Агату тоже.

– Ваш сын не рассказывал о недавней стычке? – невинно поинтересовалась Агата.

– Нет, – быстро ответил Востриков.

– Точно? Подумайте, где-то два-три дня назад.

– Не, я бы запомнил.

Его взгляд снова завилял. Востриков опустил голову и вновь начал с интересом разглядывать свои ногти. Его левая нога ритмично дергалась, словно отбивая чечетку. Он врал, хотя из всех сил старался выглядеть убедительным и внушительным. Лоб Вострикова был совершенно мокрым, капля пота покатилась по виску, и он торопливо смахнул ее, думая, что никто не видит.

Но мы видели.

Квартира Романова, оформленная в стиле «суровый лофт», выглядела одновременно и захламленной, и нежилой. Антону, судя по всему, прибираться было некогда. Постель расправлена, на столе – вымытая посуда, которую почему-то не поставили в шкаф. В кресле стопка небрежно сложенных выстиранных вещей. В мойке – тарелка, вилка и нож, на сей раз грязные. Стиральная машина забита барахлом. На письменном столе открытый ноутбук, запароленный и, на данном этапе, недоступный. В углу коробка с кубками и медалями, словно Антону до своих спортивных достижений не было никакого дела. Но в целом бардак казался относительным, мы и похлеще видели.