- -
- 100%
- +
Когда-то считалось, что мужской организм стабилен, как скала. Никаких тебе гормональных бурь, никаких перепадов настроения. Но исследования последних десятилетий перевернули эту картину. У будущих отцов меняется гормональный фон. Снижается уровень тестостерона — гормона доминирования и конкуренции. Природа словно говорит ему: «Тебе сейчас не воевать, тебе не за самками гоняться. Твоя задача быть рядом, быть мягче, быть заботливее». Одновременно повышается уровень пролактина и окситоцина, тех самых гормонов, которые отвечают за привязанность и родительское поведение. Мужчина, сам того не осознавая, гормонально синхронизируется с женой. Его тело готовится выдерживать не только будущего ребёнка, но и саму ситуацию ожидания, со всей её неопределённостью, тревогой и уязвимостью.
Нейробиолог Рут Фельдман из Израиля обнаружила, что у мужчин, которые активно вовлечены в беременность партнёрши, происходят изменения в мозге — те же участки, что активируются у матерей, становятся более восприимчивыми. Его мозг пластичен, он учится чувствовать. Просто для этого ему нужно время и контакт.
Самое удивительное, что этот процесс — не сбой, а тончайший эволюционный механизм. Исследовательская группа под руководством Фельдман доказала: у мужчин, вовлечённых в беременность партнёрши, наблюдаются не просто всплески гормонов, но и структурные изменения в миндалевидном теле и префронтальной коре — зонах, отвечающих за эмпатию и настороженность. Природа буквально выращивает в его мозге «родительскую сеть». Ему становится жизненно важно прислушиваться к звукам из детской, угадывать плач, различать оттенки настроения матери. Падение тестостерона, над которым порой подшучивают, — это не потеря мужественности, а биологический акт капитуляции перед новой ролью. Тестостерон снижается, чтобы уступить место гормонам заботы, снизить агрессию и конкурентность. По сути, эти девять месяцев — нейрохирургическая операция, проведённая самой жизнью, но без единого надреза. И когда Кирилл испытывал тошноту, его лимбическая система кричала ему о том, что он не просто наблюдатель. Он — поле битвы, на котором его собственная биология сражается за право стать отцом.
И здесь есть ключевой момент. Для того чтобы эта перестройка запустилась в полную силу, мужчине нужен доступ. Ему нужно присутствовать на УЗИ, где он видит, как крошечный профиль поворачивается к датчику. Ему нужно трогать живот и ждать ответного толчка. Ему нужно говорить с ребёнком, пусть сначала это кажется странным. Каждое такое действие — это не просто «помощь маме». Это кирпичик в строительство его собственной отцовской идентичности, его способности быть тем, кто позже скажет: «Я здесь. Я держу небо над тобой».
Когда мужчину исключают из этого процесса словами «тебе не понять», «дай я сама», «ты всё равно не чувствуешь», его мозг лишается стимулов для перестройки. И тогда миф становится реальностью. Он действительно остаётся зрителем. Но не потому, что не способен, а потому, что ему не дали места.
В перинатальной психологии есть термин «отец-невидимка». Это не диагноз, а синдром, возникающий, когда мужчину системно вытесняют из беременности: врачи обращаются только к матери, родственники говорят «береги жену, а то, что ты чувствуешь, — подождёт», а сама женщина, движимая материнским инстинктом, бессознательно охраняет диаду от вторжения извне. Проблема в том, что окно нейропластичности, открытое гормональной перестройкой, без стимуляции постепенно закрывается. Если мужчину не зовут трогать живот, не делятся записями с УЗИ, не оставляют наедине с толчками, его дофаминовая система не получает подкрепления. Непрожитая инициация не проходит бесследно — она аукается послеродовой депрессией у мужчин (да, она существует, и её частота достигает десяти процентов, просто о ней не принято говорить), отстранённостью в первый год жизни ребёнка или глухим чувством: «меня как будто обокрали». Чтобы отец родился психологически, ему нужно не просто разрешение, а активное посвящение в таинство. Не как помощнику мамы, а как главному герою своей собственной, скрытой от глаз беременности.
Мы, женщины, часто не понимаем, каково это — носить ребёнка вне своего тела. Для нас всё происходит внутри. Мы чувствуем, как он икает, как переворачивается, как давит на мочевой пузырь. Мы с ним одно целое. А мужчина отделён. Он может только наблюдать, трогать, ждать. И ожидание это часто окрашено страхом и ревностью. Кирилл, когда мы начали разбирать его чувства, признался: он боялся, что жена теперь принадлежит не ему. Что он больше никогда не будет для неё главным. Что ребёнок отнимет у него её любовь. Это была ревность, и он стыдился её как предательства. Но на самом деле это была нормальная часть мужской инициации. Переход от пары к треугольнику всегда болезнен.
И если мужчина не может никому сказать об этих чувствах, они загоняются внутрь и маскируются под раздражение, отстранённость или ту самую тошноту.
Другой страх — страх несостоятельности. «Я не знаю, как быть отцом. У меня не было нормального примера. Я не умею обращаться с младенцами. Вдруг я уроню его? Вдруг я сделаю что-то не так?» У многих мужчин этот страх прячется под маской равнодушия: вслух звучит «мне это неинтересно», а внутри кричит «я боюсь, что не справлюсь».
И есть третий, самый древний страх — страх за жену. За её тело, которое меняется так стремительно и опасно. За роды, которые могут пойти не по плану. За то, что он может её потерять. Мужчины редко говорят об этом вслух. Но я видела, как у будущих отцов тряслись руки, когда они описывали, что чувствуют, провожая жену в роддом.
Всё это — не отсутствие любви к будущему ребёнку. Всё это — сама любовь, только в её тревожной, мучительной, инициирующей форме.
Когда я была маленькой, папа редко говорил о том, что чувствовал до моего рождения. Но однажды, уже когда я стала взрослой и начала писать эту книгу, я спросила его в лоб: «Пап, а ты что чувствовал, когда мама была беременна мной?» Он помолчал. Потом сказал неловко, как всегда, когда речь заходит о чувствах: «Я боялся на тебя дышать».
Но мама рассказала мне другую сторону той же истории. Оказывается, все девять месяцев он не просто боялся и тревожился. Он ждал. Отчаянно, деятельно, по-своему. Каждый вечер, вернувшись с работы, он клал руки маме на живот и разговаривал со мной. Не просто «привет, малыш», а по-настоящему. Рассказывал, как прошёл день, какая погода, что он видел по дороге. Мама говорила, что в эти минуты я в животе оживала и начинала активно двигаться, толкаться, будто и правда встречала его. Она смеялась: «Смотри, как она тебя ждёт. Видишь, как встречает?» И папа замирал, прижав ладони, и на его лице расцветала совершенно особенная, растерянная и счастливая улыбка.
А ещё он выбирал мне имя. Не просто обсуждал с мамой — он пошёл в библиотеку, сел там и стал искать. Ему хотелось, чтобы дочь звали необычно, чтобы имя звучало красиво и значило что-то важное. Он делал это спокойно, сосредоточенно, как всё в жизни. И в этом весь он: не умея выразить нежность словами, он выражал её через действие — через поиск единственного, правильного имени для меня.
Я слушала маму и думала: сколько мужчин носят в себе эти чувства, не имея права их высказать? Сколько из них слышат: «Ты что, ревнуешь к ребёнку? Это же твой ребёнок!» и замолкают навсегда, так и не рассказав, как они сидели в библиотеке и выбирали имя для своего будущего ребёнка?
Его девять месяцев — это были месяцы страха, ревности, нежности, растерянности, библиотечных вечеров и странной, тихой радости, которую он не умел назвать. Он не носил меня под сердцем. Но он носил меня в голове. В тревоге. В мечтах. В бессонных ночах, когда мама уже спала, а он лежал и смотрел в потолок, пытаясь представить, какая я буду. Он говорил со мной через мамин живот. Он дал мне имя. Он ждал меня так, как не ждал, наверное, никого в своей жизни.
Сейчас я понимаю: именно там, в эти девять месяцев, он учился быть опорой — сначала для себя, потом для мамы, потом для меня.
Отец, который в эти девять месяцев учился ждать и бояться, ещё не держит небо — он только примеряется к его весу. Но именно там, в темноте УЗИ-кабинета, в ладони, прижатой к животу, в бессонной ночи перед родами, начинается его опора. Пока неслышная. Пока только для него самого. Но уже настоящая. Потому что небо не берут штурмом в день рождения ребёнка. Его учатся держать заранее — тихо, незаметно, по миллиметру поднимая над головой то, что однажды станет для кого-то целым миром.
Отцовская беременность не видна снаружи. Её не отмечают подарками, не спрашивают о ней на приёмах у врача, не обсуждают за общим столом. Но она не менее реальна, чем материнская. Это девять месяцев, в которые мужчина пересобирает себя — из партнёра в отца, из того, кто боится, в того, кто будет опорой. И когда он наконец берёт ребёнка на руки, он уже не тот человек, что смотрел на две полоски. Он прошёл инициацию. Без фанфар, без свидетелей, но прошёл.
И чем лучше мы — культура, семья — будем это понимать, тем меньше мужчин будут оставаться наедине со своим страхом, стыдясь его и пряча за молчанием. Тем больше отцов войдут в родительство не через выученную роль, а через живое, тёплое, иногда мучительное, но своё собственное превращение. Превращение, которое начинается с двух полосок, продолжается толчками в животе и библиотечными поисками имени, а завершается, или, вернее, только начинается, в тот момент, когда он впервые берёт своего ребёнка на руки.
Миф №5. Роды — это женское дело, отец просто поддерживает
В роддоме, где рожала моя клиентка, практиковали партнёрские роды. Её муж, назовём его Андрей, готовился ответственно: читал книги, ходил на курсы, честно дышал вместе с женой на тренировочных схватках. Он был уверен, что справится. Что будет держать её за руку, подбадривать, считать интервалы. Что станет тем самым надёжным плечом, о котором пишут в брошюрах для будущих родителей.
Через шесть часов после выписки он сидел у меня в кабинете — бледный, с трясущимися руками, и говорил: «Я думал, она умирает. Я стоял и ничего не мог сделать. Я просто смотрел, как она кричит, а эти люди в халатах делают что-то непонятное, и никто мне ничего не объяснял. А потом вышел ребёнок, и все заулыбались, а я не мог. Я до сих пор не могу. Жена спрашивает, почему я не радуюсь. А я просто… я будто всё ещё там».
Эта история не исключение. Она типична настолько, что я могла бы пересказать её десятки раз с разными именами и деталями. Партнёрские роды стали нормой, и это прекрасно: присутствие отца в момент появления ребёнка на свет — мощнейший акт близости. Но у этой медали есть оборотная сторона, о которой до сих пор говорят шёпотом. Мужчина, присутствующий на родах, может получить травму. Настоящую, клиническую, со всеми симптомами: флешбэками, избеганием, эмоциональным оцепенением. И об этом не принято говорить, потому что в обществе прочно сидит миф: роды — это женское дело, а муж просто поддерживает. Поддержка же, по определению, не может быть травматичной. Мол, «ты-то чего? Это не ты рожал. Соберись, ты же мужик».
Опровержение: для многих мужчин роды — это травма свидетеля, опыт беспомощности, который может обернуться посттравматическим стрессовым расстройством и образовать «чёрную дыру» в семье.
Представьте себе ситуацию. Человек, которого вы любите больше всего на свете, испытывает сильнейшую боль. Она кричит, стонет, её лицо искажено мукой. Вокруг чужие люди, которые говорят на своём языке: «эпизиотомия», «потуги», «КТГ», «раскрытие». Вы не понимаете половины слов. Вы не контролируете происходящее. Вы не можете помочь по-настоящему — убрать боль, сделать так, чтобы это закончилось. Всё, что вам остаётся, — стоять и смотреть. И молиться про себя, чтобы всё закончилось хорошо.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Здесь и далее я использую термин «контейнирование» в расширенном, авторском понимании: отцовское контейнирование — это выдерживание риска, неудачи, агрессии, создание безопасного пространства для освоения мира (в отличие от классического материнского контейнирования страха и тревоги).
2
От французского couver — «высиживать птенцов». Удивительная штука: мужчина настолько включён в беременность партнёрши, что его тело начинает «симулировать» её симптомы — тошноту, прибавку в весе, перепады настроения. Это не ипохондрия, а гормональная перестройка. Природа готовит его к отцовству всерьёз. Подробнее — в Глоссарии.