Развод с генералом. Месяц под его командованием

— Читайте вслух основные ограничения, — сказала она.

Ровенская посмотрела на Мирослава.

— Выполняйте, — сказал он.

Капитан открыла первый лист.

— Ордынцева Таисия Романовна получает временный функциональный допуск к материалам внутренней проверки в части, касающейся деятельности программы психологического сопровождения семей сотрудников федерального спасательного корпуса. Срок — тридцать календарных дней либо до прекращения необходимости допуска. Передвижение по территории центра — только в разрешенных секторах. Вход в медицинский блок, серверный узел, технический архив и сектор защищаемых лиц — только по отдельному разрешению.

Она читала ровно. Я слушала и чувствовала, как раздражение снова поднимается.

— То есть меня пускают внутрь, но туда, где может быть важная информация, не пускают, — сказала я.

Ровенская не изменилась в лице.

— Вас пускают туда, куда позволяет текущий статус.

— Текущий статус подозреваемой?

Рената чуть повернула ко мне голову.

— Таисия.

Я замолчала.

Мирослав стоял у окна. Скрестив руки за спиной, он смотрел не на меня, а на Ровенскую. Но я знала: слышит каждую интонацию.

Капитан продолжила:

— Запрещается самостоятельный контакт с сотрудниками центра по вопросам проверки без согласования. Запрещается вынос бумажных и электронных материалов. Запрещается фото-, видео- и аудиофиксация без разрешения. Запрещается публикация сведений, полученных в ходе проверки, до официального завершения внутренней процедуры либо до отдельного решения внешнего следственного органа.

— А если кто-то уже публикует ложь обо мне? — спросила я.

— Публичные комментарии согласовываются через юридический блок, — ответила Ровенская.

— Как удобно.

Мирослав заговорил впервые за несколько минут:

— Публичное заявление сейчас закрепит за тобой роль участника скандала, а не потерпевшей от подставы.

Я резко повернулась.

— Ты уже решил, что я потерпевшая?

— Да.

— Без проверки?

— Я знаю, как выглядит твоя работа. И знаю, как выглядит вброс.

От этих слов стало больно по другой причине.

Он знал, как выглядит моя работа.

Когда мы только запускали программу, Мирослав приезжал поздно вечером и садился за мой кухонный стол с распечатками. Читал молча, потом задавал вопросы. Не мягко, нет. Он никогда не был мягким в делах. Но внимательно. Тогда я гордилась, что он воспринимает мое дело серьезно.

Потом он перестал спрашивать.

Перестал приезжать вовремя.

Перестал замечать, что я тоже устаю.

— Твое доверие появилось очень вовремя, — сказала я.

Он принял удар взглядом.

— Не вовремя. Поздно.

Рената подняла глаза от документов.

— Хорошо. Это почти полезная фраза. Но вернемся к правилам.

Она внесла несколько замечаний: право адвоката присутствовать при просмотре материалов, право Таисии получать письменные копии отказов, запрет на беседы без уведомления защиты, фиксация всех переданных нам сведений в отдельном журнале. Ровенская не спорила, только исправляла формулировки и отправляла изменения на согласование.

Мирослав подписал обновленный лист не глядя.

Рената сухо сказала:

— Читать перед подписью полезно даже генералам.

— Я слышал каждую правку.

— Тогда полезно делать вид, что вы сомневаетесь. Людей успокаивает.

— Вас?

— Нет. Меня успокаивают грамотно составленные документы.

Я впервые за утро почти рассмеялась.

Почти.

Ровенская передала мне ручку.

— Подпись здесь, здесь и на последней странице.

Я подписала.

Таисия Ордынцева.

Каждая буква вышла ровной. Это почему-то было важно. Не дрожащая подпись испуганной женщины, не скомканное движение человека, которого загнали в угол. Моя рука. Мое имя. Мое решение.

Когда мы вышли из кабинета, Мирослав на секунду задержался рядом.

— Дальше архивный сектор. Там покажут первичные логи.

— Логи — это не документы, — сказала Рената.

— Это след, — ответил он. — Документы будут позже.

— Следы иногда рисуют.

— Поэтому я и хочу, чтобы Таисия увидела их до того, как их начнут объяснять за нее.

Мне не понравилось, насколько разумно это прозвучало.

Архивный сектор находился на втором этаже в конце длинного коридора. Дверь туда открывалась только после двойной проверки: пропуск и код сотрудника сопровождения. Код ввела Ровенская, которая пошла с нами. Мирослав приложил свою карту к считывателю, но внутрь вошел последним.

Архив оказался не таким, каким я его представляла.

Не пыльные полки и папки до потолка, а светлое помещение с закрытыми шкафами, несколькими рабочими станциями, принтером с защитным кожухом и отдельной стеклянной комнатой, где стоял терминал просмотра. На стене — табло с временем и строкой: «Все действия регистрируются».

— Уютно, — сказала Рената.

Ровенская ответила без тени иронии:

— Для архива объектового уровня — да.

За одним из столов сидел худой мужчина в очках. Он поднялся, когда мы вошли.

— Старший специалист Лаврецкий. Работаю с журналами доступа.

Его голос был сухим, но пальцы заметно нервничали. Он поправил очки, хотя они и так сидели ровно.

Мирослав заметил это тоже.

— Показывайте только первичные данные, — сказал он. — Без интерпретаций.

— Есть.

Лаврецкий пригласил нас к стеклянной комнате. Внутри было три стула. Рената села справа от меня, Мирослав остался стоять за спиной. Не близко, но достаточно, чтобы я чувствовала его.

— Вы можете сесть, — сказала я, не оборачиваясь.

— Не мешаю?

— Мешаете.

Рената кашлянула.

Лаврецкий застыл с мышью в руке.

Мирослав сделал паузу, потом обошел стол и сел напротив, сбоку от монитора.

— Так лучше?

— Нет. Но честнее.

На секунду его губы едва заметно дрогнули.

Не улыбка. Скорее память о ней.

Я разозлилась на эту память еще до того, как она успела стать теплой.

Лаврецкий открыл систему. На экране появилась таблица: даты, время, идентификаторы, узлы входа, уровни доступа, статусы операций.

— Это фрагмент журнала по идентификатору программы Ордынцевой за последние семьдесят два часа, — сказал он. — Здесь отображаются только события, которые прошли через внутренний шлюз «Каскада».

— Мой офис был вне периметра, — сказала я.

— Да. Поэтому прямых событий там быть не должно, кроме согласованных запросов через внешний защищенный канал.

— И были?

Лаврецкий прокрутил таблицу.

— Последний законный запрос от вашей программы — три месяца назад. Он закрыт в день выдачи, в восемнадцать сорок две.

Я помнила тот день.

Я тогда опоздала домой на ужин, который сама же приготовила утром. Мирослав тоже опоздал. Мы встретились на кухне почти в полночь и оба сделали вид, что это нормально.

— Дальше, — сказал Мирослав.

Лаврецкий перешел к нижним строкам.

— Затем активность отсутствует до сегодняшней ночи. В два часа семнадцать минут зафиксирована повторная активация временного доступа.

— Кто активировал? — спросила Рената.

— В журнале указано автоматическое восстановление по ранее согласованному токену.

— Что это значит человеческим языком?

Лаврецкий сглотнул.

— Система приняла доступ как уже одобренный ранее и восстановленный в рамках технического обслуживания.

— Так бывает? — спросила я.

Он не ответил сразу.

Мирослав посмотрел на него.

— Лаврецкий.

— Теоретически — да, если токен не был уничтожен, а переведен в архивное состояние.

— А практически?

— Практически такие токены должны очищаться после закрытия разового окна.

Рената сделала пометку.

— Кто отвечает за очистку?

— Автоматический модуль и администратор сегмента.

— Фамилия администратора?

Лаврецкий снова посмотрел на Мирослава.

— Отвечайте, — сказал тот.

— По этому сегменту дежурным администратором числился Кирсанов. Но в ночь восстановления подтверждение прошло не с его рабочего места.

— А откуда?

Лаврецкий открыл следующую строку.

— Внутренний терминал МБ-3.

Я не поняла.

— Что такое МБ-3?

В комнате стало слишком тихо.

Ровенская, до этого стоявшая у двери, опустила взгляд в планшет. Лаврецкий перестал двигать мышью. Рената повернулась к Мирославу.

Он ответил сам:

— Терминал медицинского блока. Третий защищенный пост.

Я посмотрела на экран.

Два часа семнадцать минут.

Повторная активация доступа.

Идентификатор моей программы.

Внутренний терминал МБ-3.

— Я никогда не была в медицинском блоке, — сказала я.

Мой голос прозвучал спокойно. Слишком спокойно. Наверное, так организм защищается, когда страх уже рядом, но ты не хочешь дать ему место.

— Мы это проверим, — сказал Мирослав.

— Не проверим. Ты знаешь, что я там не была.

— Знаю.

Рената сразу спросила:

— Как вы можете это знать?

Мирослав не отвел глаз от экрана.

— Потому что вход в медицинский блок идет по биометрическому подтверждению сотрудников центра. Таисия не зарегистрирована в системе как сотрудник.

— Тогда как ее доступ мог сработать оттуда?

— Не ее, — сказал он. — Ее идентификатор. Это разные вещи.

Лаврецкий тихо добавил:

— В два часа двадцать одна минута через тот же сеанс был сделан пакетный запрос на выгрузку ограниченного массива.

— Какого массива? — спросила я.

Он открыл вложение. Часть строк была закрыта черными полосами.

— Персональные карточки семей, привязанные к операциям повышенного риска за последние восемнадцать месяцев. Психологические статусы, служебные отметки, внутренние коды сопровождения.

У меня сжалось горло.

— У нас в программе не было служебных отметок.

— В вашей части — нет, — сказал Лаврецкий.

— Значит, данные взяли не у нас.

— Они были объединены в момент выгрузки.

Рената подняла голову.

— Объединены кем?

— Система показывает автоматический запрос.

— Автоматический запрос не просыпается ночью сам от тревожных мыслей, — сухо сказала она. — Кто его запустил?

Лаврецкий побледнел.

— В журнале стоит идентификатор Ордынцевой.

Я медленно повернулась к Мирославу.

— Вот как.

Он смотрел на монитор, но я видела, как напряглась линия его челюсти.

— Это подстава, — сказал он.

— Для тебя — подстава. Для них — документ.

— Поэтому мы и смотрим первичные логи.

— Первичные логи уже говорят, что я ночью вошла в закрытую систему из медицинского блока, где никогда не была, и выгрузила данные, которых у меня не было.

— Они говорят, что кто-то использовал твой идентификатор.

— А заголовки завтра скажут иначе.

Рената закрыла ручку.

— Нужны копии этих фрагментов.

Лаврецкий почти сразу покачал головой.

— Копирование запрещено без отдельного разрешения.

— Тогда распечатка с заверением.

— Тоже запрещено.

— На каком основании?

Он посмотрел на Мирослава.

Мне вдруг стало ясно, что в «Каскаде» многие привыкли не отвечать, пока не поймут, какой ответ безопасен для начальства.

Мирослав произнес:

— Оформите протокол просмотра. С указанием строк, времени, терминала МБ-3 и характера операции. Заверьте подписью Лаврецкого, Ровенской и моей.

— Товарищ генерал-майор, — осторожно сказала Ровенская, — если фрагмент относится к защищенному медицинскому контуру, требуется согласование начальника блока.

— Оформите запрос.

— Начальник блока сейчас на совещании.

— Тогда ждите ответа после совещания. Но протокол просмотра составьте сейчас.

Рената кивнула.

— И отметьте, что защите отказано в копии до согласования.

— Не отказано, — сказала Ровенская. — Отложено.

— Запишем: «предоставление копии отложено». Я не против точных слов.

Пока они спорили о формулировках, я снова смотрела на экран.

МБ-3.

Медицинский блок.

Третий защищенный пост.

Ночь.

Две семнадцать.

Я пыталась представить человека, который сидел там в это время и вводил мой идентификатор. Сотрудник? Врач? Администратор? Кто-то, кто имел доступ к медицинскому блоку и знал, что разовый токен моей программы когда-то существовал?

Или кто-то выше, кто мог заставить систему выглядеть так, как нужно?

— Таисия, — сказал Мирослав.

Я подняла глаза.

— Что?

— Ты помнишь, кто оформлял тот временный доступ три месяца назад?

— По служебной части — не знаю. От вашей стороны был запрос после аварии на северном полигоне. От нашей — я и координатор программы.

— Имя координатора?

— Нина Корецкая. Но она не могла восстановить токен внутри «Каскада».

— Я спрашиваю не потому, что подозреваю ее.

— А потому что выстраиваешь цепочку.

— Да.

Так просто.

Раньше эта его способность видеть цепочки восхищала меня. Мирослав не терялся в кризисе. Он быстро отделял главное от шума, задавал точные вопросы и двигался туда, где находился узел проблемы.

Теперь я была частью узла.

— Нина сейчас где? — спросил он.

— Должна быть дома. После новости я ей не звонила.

— Позвонишь с телефона адвоката через защищенный канал. При Ренате.

— Ты разрешаешь?

Он выдержал паузу.

— Предлагаю.

— Хорошая замена слова.

— Я учусь.

Я не успела ответить.

Дверь стеклянной комнаты открылась без стука.

Вошел мужчина в темно-синем костюме, настолько аккуратном, что он казался частью формы, хотя формы на нем не было. Высокий, сухой, с ровными чертами лица и внимательными светлыми глазами. Возраст — около пятидесяти. В руке тонкая папка. На лацкане маленький ведомственный значок.

Ровенская сразу выпрямилась.

Лаврецкий встал.

Мирослав не поднялся.

— Аверьян Никитич, — сказал он.

Значит, Долгов.

Заместитель по внутренней безопасности.

Человек, чья заявка на осмотр моего офиса прошла слишком рано.

Долгов посмотрел сначала на Мирослава, потом на меня. Не задержал взгляд дольше приличного. Не улыбнулся. Но я почувствовала, что меня уже оценили и положили в нужную папку.

— Таисия Романовна, — произнес он. — Сожалею, что знакомство происходит при таких обстоятельствах.

Голос у него был мягкий. Почти приятный.

И именно поэтому мне стало неприятно.

— А я пока не решила, сожалею ли, — ответила я.

Рената тихо сказала:

— Моя доверительница не обязана вести неформальные беседы.

Долгов перевел взгляд на нее.

— Разумеется. Адвокат Сомова, если не ошибаюсь.

— Не ошибаетесь.

— Хорошо, что вы здесь. Процедура должна быть безупречной.

— Я прослежу.

— Не сомневаюсь.

Он говорил вежливо, но в этой вежливости не было тепла. Только чистая, выверенная поверхность.

Мирослав положил ладонь на край стола.

— Почему вы здесь?

— Мне сообщили о просмотре журнала медицинского блока лицом с ограниченным статусом.

— Просмотр идет в рамках моего распоряжения.

— Именно поэтому я здесь. Ваше распоряжение может быть оспорено.

— Кем?

— Любым, кто сочтет его конфликтом интересов.

Долгов не посмотрел на меня, но все равно указал точно.

Жена генерала.

Развод.

Скандал.

Конфликт интересов.

Я усмехнулась.

— Можете смотреть на меня, когда говорите обо мне.

Он повернулся ко мне плавно, без раздражения.

— Простите. Я не хотел создать впечатление, что вас исключили из разговора.

— Вы хотели создать впечатление, что все законно.

— Это моя работа.

— А моя — понимать, когда за законностью прячут удобную ложь.

В комнате стало тихо.

Рената не остановила меня. Возможно, потому что фраза была не истерикой. Просто точным ответом.

Долгов слегка наклонил голову.

— У вас сильная позиция для человека, чьи идентификаторы фигурируют в утечке.

— А у вас быстрое мнение для человека, который отвечает за внутреннюю безопасность.

Мирослав встал.

Не резко. Но сразу стало ясно, что разговор вошел в опасную зону.

— Достаточно.

Долгов посмотрел на него.

— Согласен. Поэтому предлагаю прекратить просмотр до оформления полного допуска через комиссию.

— Нет.

Одно слово.

Спокойное.

Без возможности спутать.

Долгов не изменился в лице.

— Мирослав Аркадьевич, вы ставите себя в уязвимое положение.

— Я ставлю проверку в рабочее положение.

— Ордынцева не сотрудник центра.

— Руководитель программы, через которую якобы прошла утечка.

— И ваша жена.

Я не успела моргнуть.

Мирослав сделал шаг к Долгову. Небольшой, но пространство между ними стало жестче.

— Почти бывшая, — сказала я.

Оба посмотрели на меня.

Я поднялась со стула.

— Давайте не забывать точность формулировок, если всем так важна процедура. Сегодня суд дал месяц. Через месяц развод будет оформлен. Сейчас я здесь не как жена Мирослава Аркадьевича, а как человек, чье имя используют в преступлении.

Долгов посмотрел на меня дольше.

— Вы уверены, что хотите называть это преступлением?

— А как вы называете использование персональных данных семей спасателей?

— Пока рано говорить об использовании. Есть факт распространения.

— Данные сами себя не распространили.

— Верно. Именно это мы и выясняем.

Он произнес это мягко. Но я вдруг поняла: этот человек опасен не потому, что давит. Он не давил. Он предлагал каждому слову удобную рамку, в которой человек мог сам стать виноватым.

Мирослав сказал:

— Просмотр продолжается. Протокол оформляется. Если вы хотите оспорить мой допуск Ордынцевой, делайте это письменно.

— Сделаю.

— Отлично.

Долгов перевел взгляд на экран, но Лаврецкий уже закрыл часть окна с журналом.

— Успели увидеть терминал? — спросил Долгов.

Вопрос был адресован не мне.

Мирослав ответил:

— Успели.

— Тогда вы понимаете, почему медицинский блок нужно закрыть от внешнего вмешательства.

— Понимаю, почему его нужно проверить.

— Эльмира Станиславовна будет недовольна.

— Ей придется пережить.

Долгов посмотрел на меня в последний раз.

— Таисия Романовна, советую вам быть осторожнее с выводами. Иногда желание доказать невиновность заставляет человека заходить туда, где ему лучше не появляться.

— Это предупреждение?

— Забота о чистоте процедуры.

— Неудачно звучит.

Он едва заметно улыбнулся.

— Возможно.

Когда Долгов вышел, в комнате еще несколько секунд никто не говорил.

Рената первой нарушила тишину:

— Неприятный человек.

Лаврецкий дернулся, будто она сказала неприличное.

Мирослав сел обратно.

— Очень.

— Вы ему доверяете? — спросила я.

— Уже нет.

— А раньше?

Он посмотрел на меня.

— Раньше доверял системе, в которой он работал.

— Удобный ответ.

— Правдивый.

Мне хотелось спросить, сколько еще раз его доверие системе будет стоить мне боли. Но я промолчала.

Не потому, что сдалась.

Потому что на экране все еще была строка МБ-3, и сейчас она была важнее наших ран.

Ровенская оформила протокол. Лаврецкий подписал. Мирослав подписал последним. Рената сфотографировала документ на свой телефон через дежурного юриста, который все это время молча стоял у двери и выглядел так, будто мечтает оказаться в другом месте.

— Теперь мне нужен доступ в медицинский блок, — сказала я.

— Нет, — ответил Мирослав.

Я медленно повернулась к нему.

— Мы только что увидели, что след идет оттуда.

— Именно поэтому нет.

— Это логика генерала?

— Это логика человека, который понимает, что после появления Долгова каждый твой шаг туда будет использован против тебя.

— Значит, я должна сидеть и ждать?

— Ты должна зайти туда законно.

— А если законность оформляет человек, который может быть причастен?

— Тогда мы обойдем его.

— Как?

— По правилам, которые он не сможет оспорить.

Я засмеялась тихо.

— Ты слышишь себя? Ты опять предлагаешь мне довериться твоему умению управлять правилами.

— Нет. Я предлагаю тебе использовать мое умение против тех, кто использовал правила против тебя.

Это было сильнее, чем я хотела признать.

Рената убрала копию протокола.

— В медицинский блок без отдельного разрешения мы не идем. Сейчас у нас на руках есть первое несоответствие: терминал МБ-3 и отсутствие биометрического доступа Ордынцевой. Этого достаточно, чтобы требовать расширение проверки.

— Я не хочу требовать, — сказала я. — Я хочу увидеть место.

— Увидишь, — сказал Мирослав.

— Когда ты разрешишь?

— Когда я смогу провести тебя так, чтобы это не уничтожило твою защиту.

Я подошла к стеклу, за которым виднелся основной архив. Люди за столами делали вид, что не смотрят на нас.

— Ты понимаешь, как это звучит для меня?

— Да.

— Нет. Если бы понимал, не говорил бы таким голосом.

— Каким?

Я повернулась.

— Голосом человека, который решил, что лучше знает, где мне быть.

Мирослав молчал.

Я ждала возражения. Привычного, спокойного, железного. Вместо этого он сказал:

— Я не лучше знаю. Я больше знаю об этом здании. Это разные вещи.

Мне нечем было ответить сразу.

Потому что это было честно.

Неприятно, но честно.

Рената посмотрела на часы.

— Нам нужно связаться с Ниной Корецкой, запросить у офиса копии трудовых договоров координаторов, поднять документы по временному доступу трехмесячной давности и подготовить заявление о статусе потерпевшей от незаконного использования идентификатора.

— Не потерпевшей, — сказала я.

Она подняла бровь.

— Таисия.

— Я понимаю юридически. Но пока это звучит так, будто меня уже уложили на спину и попросили не двигаться.

— Тогда назовем иначе. Заявление о признаках незаконного использования вашего идентификатора.

— Лучше.

Мирослав посмотрел на Ренату.

— Вам дадут кабинет.

— Нам дадут кабинет рядом с архивом, — уточнила она. — Не в вашем крыле.

— Хорошо.

Я снова услышала это слово и вдруг устала.

От него. От центра. От того, что каждое согласие Мирослава казалось маленькой победой, хотя так не должно было быть. Мужчина не заслуживает благодарности за то, что наконец перестал ломать твою волю.

Мы вышли из архива.

В коридоре было людно. Несколько сотрудников прошли мимо, поздоровались с Мирославом и украдкой посмотрели на меня. Я знала этот взгляд. Новости уже разошлись. Внутри «Каскада» мое имя, наверное, обсуждали быстрее, чем в сети.

Обиженная жена генерала.

Психолог с доступом к семьям.

Женщина, которая утром пришла разводиться, а ночью якобы слила закрытые данные.

Хорошая история всегда строится просто.

Правда — сложнее.

Мы остановились у развилки. Прямо — административные кабинеты. Направо — лестница. Слева за стеклянной перегородкой виднелся переход в другой корпус.

На указателе было написано: «Медицинский блок».

Я задержала взгляд.

Там, за стеклом и электронными дверями, находился терминал МБ-3. Место, где кто-то ночью надел на меня чужую вину.

— Таисия, — сказал Мирослав.

— Я не пойду туда сейчас.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Знаю.

— Не потому, что ты запретил.

— Понимаю.

— А потому, что хочу зайти так, чтобы потом никто не сказал, будто я сама испортила доказательства.

— Это правильное решение.

Я усмехнулась.

— Не награждай меня одобрением. Я не курсант.

Его взгляд стал тише.

— Я помню.

Мы стояли слишком близко к стеклянному переходу. За ним прошла женщина в белом халате. Темные волосы, строгая осанка, планшет в руках. Она не посмотрела на нас, но Мирослав вдруг выпрямился чуть сильнее.

— Это Гаева? — спросила я.

Он повернул голову.

— Да. Эльмира Станиславовна. Начальник медицинского блока.

Женщина скрылась за поворотом.

Я посмотрела на закрытую дверь с надписью «Доступ ограничен».

— Значит, скоро мы познакомимся.

Мирослав ничего не ответил.

И это молчание впервые за долгое время было не пустой стеной, а знаком: он тоже понял, куда ведет первый настоящий след.

Не в мой офис.

Не в программу помощи.

Не к обиженной жене генерала.

Внутрь «Каскада».

Туда, куда меня пока не пускали.