Александра Венс. Притяжение зверя

Глава 4. Разговор по душам

На кухню я зашла, напустив на себя максимально независимый вид. Чтобы скрыть смущение, первым делом открыла холодильник и уставилась в его скудное содержимое с тоскливым вздохом.

Полки являли собой классический натюрморт студенческого одиночества: початая пачка масла, три яйца, половина помидора в липкой пищевой плёнке, кусок сыра весьма сомнительной свежести и почему‑то один одинокий йогурт со вкусом манго, который я точно не покупала. Тонкая ткань белья и халата приятно облегала тело, и я кожей чувствовала, как вошедший следом волк замер у порога, мгновенно оценив, что его модный совет был принят к исполнению.

— Яичница, — громко сообщила я Грею, стараясь не смотреть в его сторону. Волк уже устроился у холодильника и наблюдал за моими кулинарными изысканиями с видом строгого ресторанного критика. — И не смотри на меня так. Это быстро, практично и вполне съедобно.

Он скосил взгляд на пустые полки, потом перевёл на меня — лукаво и выразительно.

— Да, я знаю. Надо сходить в магазин. Запишу в список дел на завтра, — проворчала я.

Я поставила сковородку на плиту, бросила кусочек масла, разбила все три яйца — негусто, конечно, но что есть. Пока яичница аппетитно шкворчала, я нарезала помидор, отломила два куска подсохшего хлеба и поставила чайник. Движения были привычные, почти автоматические — я готовила так каждый раз, когда голова была забита учёбой и было попросту лень думать.

Грей всё это время не двигался с места. Сидел на полу, чуть привалившись боком к кухонному гарнитуру, и внимательно смотрел на меня. Его взгляд то и дело соскальзывал с моих рук к открытым ногам и краю футболки, под которой угадывались очертания кремового шёлка.

— Ты голодный? — спросила я, не оборачиваясь, чтобы не выдать вспыхнувший румянец.

Пауза. А затем за спиной раздалось тихое, утвердительное фырканье.

— Я обещала мясо, — я вздохнула и открыла морозилку. — Так, есть куриная грудка. Но она замороженная, как камень. Могу разморозить в микроволновке, но это долго… Или… подожди‑ка.

В самом дальнем, тёмном углу холодильника обнаружился вакуумный пакет с нарезкой буженины. Почти целая, сочная, с ароматными специями по краям — я брала её три дня назад к приезду подруги и совсем забыла. Я повернулась и с триумфальным видом показала её Грею.

— Вот. Не стейк с кровью, конечно, но честное, вкусное мясо. Пойдёт?

Он лениво поднялся, подошёл вплотную, обдав мои голые колени жаром своего тела, и деловито обнюхал пакет прямо у меня в руках. Его влажный нос мазнул по моим пальцам. Волк удовлетворённо кивнул.

— Одобрено, значит. Отлично.

Я высыпала буженину в глубокую керамическую миску и поставила её на пол. Пока накрывала на стол для себя — тарелка, вилка, хлеб, соль, — краем глаза увлечённо наблюдала, как он ест. К моему удивлению, Грей действовал поразительно аккуратно. Не торопясь, без того дикого, жадного остервенения с разлетающимися кусками, которое я ожидала увидеть от лесного хищника. В какой‑то момент он поднял голову и застукал меня за этой слежкой.

— Что? Я просто смотрю, — смутилась я, заёрзав на стуле. — Ты ешь… очень красиво для волка. Эстетично, я бы сказала.

Он как‑то снисходительно фыркнул, словно это было само собой разумеющимся, и вернулся к миске.

Яичница вышла сносной. Я села за стол, налила себе крепкий чай, и некоторое время мы просто существовали рядом в тишине. Самое удивительное, что эта тишина в пустой ночной квартире не ощущалась неловкой или давящей. Наоборот, мне было до странного уютно.

Грей закончил с мясом раньше, неторопливо подошёл к моему стулу и улёгся у моих ног, положив тяжёлую серую голову прямо на мои босые ступни. Его шерсть была ещё немного влажной после мытья, пушистой и очень тёплой.

— Можно я буду разговаривать? — тихо спросила я, легонько пошевелив пальцами ног под его подбородком. — Просто так. Мне иногда жизненно необходимо говорить вслух, чтобы разложить мысли по полочкам.

Одно его ухо забавно повернулось в мою сторону, а янтарные глаза приоткрылись. Я восприняла это как официальное согласие.

— Ты знаешь, Грей… Я ведь никогда по‑настоящему не хотела быть ветеринаром, — я принялась задумчиво крутить вилку в пальцах, глядя в тарелку. — Это было не моё решение. Папа — ветеринар, дед был ветеринаром, прадед вроде тоже с фермерством был связан, хотя там история каждый раз меняется в зависимости от того, сколько виски выпито на Рождество. И вот — негласная семейная традиция. Старшая дочь обязана продолжать династию. Без вариантов.

Грей шевельнулся и полностью поднял голову, внимательно вглядываясь в моё лицо.

— Лекси тоже попала под этот каток, кстати. Моя младшая сестра. Она вот только‑только поступила на тот же факультет, я весь день сегодня помогала ей с документами и жильём. Мы с ней обе терпеть не можем вонючие фермы, обе, если честно, не в великом восторге от капризных домашних животных в принципе, и обе почему‑то покорно идём в ветеринары. Семейная трагедия в двух частях, поставленная строгими режиссёрами‑родителями.

Волк издал тихий, утробный звук. В этом фырканье явственно слышалось что‑то очень похожее на горькую иронию. Как будто он прекрасно понимал, что такое долг перед семьёй.

— Смешно, да? — я отломила кусок хлеба, грустно улыбнувшись. — Мне тоже смешно. Иногда. А иногда, знаешь, совсем не до смеха. Душно так, что дышать нечем.

Я замолчала, поворачиваясь к окну. За стеклом Эксетер окончательно погрузился в глубокий сон — редкие тусклые фонари, блестящие от сырости мокрые крыши, ни одной живой души на улицах.

— Я хочу уехать, — сказала я вдруг. Очень тихо сказала. Почти шёпотом, самой себе, озвучивая мысль, которую месяцами хоронила внутри. — Я никогда и никому этого не говорила. Клэр, моя подруга, скажет, что это глупо и безответственно. Лекси расстроится, она ведь тянется за мной. Родители… Ну, родители у нас люди с железобетонными представлениями о том, как должна выглядеть «правильная и успешная» жизнь их дочерей.

Я отставила недопитую чашку чая и обхватила себя руками за плечи.

— Но я хочу. Куда‑нибудь очень далеко. И не в смысле — туризм, пофоткаться и вернуться через две недели к лекциям. В смысле — по‑настоящему. Сесть в машину или взять билет на самолёт и уехать туда, где меня вообще никто не знает. Где никто ничего от меня не ждёт, не требует, чтобы я соответствовала чьим‑то ожиданиям. Где можно просто начать всё с чистого листа и самой, совершая свои ошибки, решить, кем я хочу быть.

Грей не шевелился. Он сидел, затаив дыхание, но я кожей чувствовала его взгляд — пронзительный, глубокий, без капли дешёвой жалости или снисхождения. Он не оценивал и не осуждал. Он просто… слушал. И принимал меня со всеми моими страхами.

— Глупо звучит, наверное, — я нервно усмехнулась, смахивая подступившую к глазам влагу и пытаясь перевести всё в шутку. — Мне двадцать лет, я снимаю эту квартиру на родительские деньги, водительские права получила только с третьей попытки, еле‑еле сообразила яичницу из трёх яиц и сижу, изливаю душу дикому волку в два часа ночи. Настоящий повод для визита к психиатру.

Волк молча поднялся. Он сделал один шаг, сокращая и без того призрачное расстояние между нами, и очень мягко, весомо ткнулся своим прохладным носом мне прямо в голое колено. Без жалости — просто давая понять, что он здесь. Что он слышит меня. Что я не одна в этой вселенной со своими дурацкими мечтами.

— Спасибо, — сказала я тихо, опустив пальцы в его густую шерсть на затылке. Кончики пальцев покалывало от странного тепла.

Мы помолчали ещё немного, слушая мерное тиканье настенных часов.

— А у тебя есть семья, Грей? — спросила я наконец, решившись нарушить тишину. — Ну, в смысле… Ваша стая — это ведь как семья? Они тебя ищут, я так понимаю? Тот вой в лесу… Это ведь были они?

Его чуткие уши мгновенно встали торчком. Волк замер, а затем кивнул — медленно, весомо, и в этом движении было столько затаённой, тяжёлой тоски, что у меня сжалось сердце.

— Ты сбежал от них? Или… случилось что‑то плохое?

Грей помедлил. На его морде отразилась мучительная внутренняя борьба. В итоге он сделал странное движение головой — не совсем кивок и не совсем «нет». Что‑то неопределённое, сложное, запутавшее его самого.

— Понятно, — вздохнула я, хотя, конечно, ничего не понимала. — Сложная история. У всех нас свои скелеты в шкафу, да?

Он снова послушно улёгся у моих ног, свернувшись плотным серым кольцом. Я допила остывший чай, убрала пустую тарелку в раковину и некоторое время просто стояла у окна, облокотившись о подоконник и глядя на далёкие огни ночного города. Внутри было удивительно спокойно, словно этот странный зверь забрал часть моей многолетней тревоги себе.

— Грей, — позвала я тихо, не оборачиваясь.

За спиной послышался лёгкий шорох — он мгновенно поднял голову на мой голос.

— Я правда очень рада, что ты поехал со мной.

Янтарные глаза смотрели на меня секунду, две, три… А затем он бесшумно поднялся, подошёл со спины и очень аккуратно, почти нежно прижался всем своим пушистым, тёплым боком к моим голым ногам, словно обнимая.

Я опустила ладонь на его голову и посмотрела в окно, где начинал едва‑едва светлеть горизонт. Эксетер застыл в той особенной, звенящей тишине, которая бывает только за час до рассвета. Густая синева неба на самом краю земли медленно размывалась нежным, жемчужным светом. Мне не хотелось шевелиться. Ладонь утопала в густом, мягком меху Грея, и от него исходило такое надёжное, живое тепло, что вся моя привычная настороженность окончательно испарилась.

Я принялась лениво, ласково трепать его за чуткими ушами, перебирая пальцами жёстковатые ворсинки. Грей блаженно зажмурился, чуть слышно, довольно заурчав где‑то в глубине мощной груди.

Погружаясь в эту предрассветную полудрёму, я заговорила — тихо, нараспев, словно рассказывала сказку самой себе, улетая мыслями далеко от этой душной кухни:

— Знаешь… Если бы я действительно могла сорваться с места, я бы уехала туда, где много диких лесов и гор. Где‑нибудь на севере. Я часто думаю о том, что… Я бы хотела быть такой, как ты, Грей. Бегать по бескрайним лесам и полям, вдыхать запах ветра, охотиться на зверей… Жить настоящим моментом. И совсем, понимаешь, совсем не думать о том, что принесёт завтрашний день. Не сдавать эти чёртовы экзамены, не соответствовать чужим ожиданиям. Быть абсолютно, первобытно свободной. Просто бежать вперёд и ни о чём не жалеть…

Я говорила, полностью заворожённая собственными образами, и совершенно не замечала, как изменилось поведение волка. А Грей слушал, затаив дыхание. Его уши стояли торчком, улавливая каждый вздох, а на дне янтарных глаз, отражающих предрассветные сумерки, мелькнуло что‑то глубокое, понимающее и… собственническое.

Пока мой разум блуждал среди заснеженных северных лесов, Грей бесшумно шевельнулся. Его крупная голова скользнула вниз, прочь от моей руки, и он уткнулся носом в мои босые ступни. Тело, настроенное на волну абсолютного доверия и расслабления после моих же слов о свободе, отреагировало мгновенно и автономно от разума. Когда его шершавый, невероятно горячий язык медленно, дразняще мазнул по моим пальцам ног, а затем прошёлся по нежному изгибу стопы, я лишь сладостно, прерывисто вздохнула, продолжая смотреть в окно. По коже пробежала первая, покалывающая волна мурашек.

Грей воспринял этот вздох как безмолвное позволение. Ласки становились всё более настойчивыми, тягучими и осознанными. Медленно, сантиметр за сантиметром, его горячий язык поднимался выше — по щиколоткам к голеням. Я всё ещё витала в своих мыслях, но мои ноги сами собой, неосознанно чуть расслабились, давая ему больший доступ к телу.

Когда его мокрый нос коснулся чувствительной зоны под коленями, по моей спине прошёл ощутимый разряд статического электричества. Внизу живота тугим узлом завязалось какое‑то новое, пугающее и одновременно сладостное чувство. Поддавшись этому древнему, инстинктивному зову плоти, я, всё ещё не выходя из своего транса, поудобнее устроилась на стуле и плавно, покорно раздвинула колени.

Волк принял это приглашение незамедлительно. Его дыхание стало частым, опаляющим. Полы моего лёгкого домашнего халатика безвольно разошлись в стороны, полностью обнажая бёдра в полупрозрачном кремовом шёлке. Грей подался вперёд, и его массивная голова бесцеремонно, глубоко нырнула под ткань халатика, устроившись прямо между моих разведённых ног. Шершавый, влажный язык Грея уверенно прижался к внутренней, самой нежной стороне моего бедра, с каждым мазком поднимаясь всё выше.

И вот тут пелена тумана в моей голове резко, с треском разорвалась. Ощущение мокрого, обжигающего языка так близко от своего сокровенного места буквально выдернуло меня из мира грёз обратно в реальность. Глаза распахнулись, и до меня в полной мере дошло, чтоименно сейчас происходит на моей собственной кухне в предрассветный час.

— Грей! — ахнула я, чувствуя, как сердце совершает бешеный кульбит.

Внутренне содрогаясь от накатившего смущения и сладострастного испуга, я поспешно упёрлась руками в его жёсткие, меховые лопатки и со смехом, который больше походил на панический нервный вздох, попыталась оттолкнуть его тяжёлую голову прочь от себя.

— Ну‑ка прекрати! Перестань, ты что творишь, паршивец!

Волк нехотя поддался моему напору, с явным нежеланием выныривая из‑под халатика. Он картинно припал на передние лапы, усевшись у моих ног, и посмотрел на меня снизу вверх. На его морде не было и капли вины — только чистый, торжествующий мужской азарт и лёгкая насмешка. Его янтарные глаза буквально светились в полумраке кухни, намертво пригвоздив меня к месту.

Я сидела, тяжело и часто дыша, пытаясь унять дрожь в руках и судорожно запахивая полы халата, пряча от него свои мокрые бёдра. Лицо полыхало так, будто я стояла у открытого огня.

И именно в эту секунду, глядя в его невероятно умные, гипнотизирующие глаза, в моей голове шальной, запретной вспышкой пронеслась абсолютно безумная, порочная мысль: «Господи, Саша… Как же жаль, что он волк. Какая же это катастрофа, что он не человек…»

Потому что скрывать очевидное перед самой собой было глупо: возбуждение, начатое его бесстыдными, жаркими ласками, не просто не утихло после моей робкой попытки его оттолкнуть. Оно разгорелось внутри меня с новой, утроенной силой, превращаясь в тупую, томительную и горячую пульсацию между ног. Но разум продолжал панически кричать, что это неправильно, нелепо и стирает все рамки дозволенного.

Я судорожно сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. Грей продолжал сидеть напротив, не сводя с меня взгляда, словно безошибочно читал каждую мою постыдную мысль.

— Ты… — я запнулась, подбирая слова. — Ты понимаешь, что это… неправильно?

Волк слегка наклонил голову, будто вслушиваясь в смысл сказанного. Затем медленно поднялся и сделал шаг ко мне. Его глаза по‑прежнему не отпускали меня, но в них больше не было насмешки — только что‑то глубокое и почти человеческое.

— Я знаю, что ты не обычный волк, — прошептала я, чувствуя, как голос дрожит. — Но… мы не можем. Это безумие.

Грей замер на мгновение, а потом неожиданно ткнулся носом в мою ладонь, которую я невольно протянула к нему. Этот жест был таким… человеческим. Таким понимающим.

— Спасибо, что выслушал, — тихо сказала я, гладя его по голове. — И спасибо, что остановил меня… от глупости.

Он тихо фыркнул, будто соглашаясь, и снова улёгся у моих ног. Рассвет окончательно вступил в свои права — первые лучи солнца пробились сквозь оконное стекло, озарив кухню тёплым золотистым светом.

— Пойдём, — я поднялась, протягивая руку. — Пора спать. Завтра будет новый день. И, кажется, мне есть над чем подумать.

Грей поднялся следом, и мы вместе направились в спальню. В тот момент я поняла: что бы ни случилось дальше, я больше не одна. И, может быть, именно это — самое главное.

Глава 5. Преображение

Грей шёл следом, жадно, не мигая разглядывая меня сквозь полумрак коридора. Я буквально кожей чувствовала, как его тяжёлый взгляд осязаемо скользит по моему телу, снова и снова раздевая меня. Мои соски под лёгкой тканью халатика окончательно затвердели от этого порочного внимания, а грудь аппетитно покачивалась при ходьбе, задавая бешеный ритм моему сердцу.

Уже в спальне я взволнованно улыбнулась и скинула короткий чёрный халат на кресло. Взамен я торопливо стянула с вешалки лёгкую шёлковую ночную сорочку, внезапно вспомнив вечное наставление мамы: «Приличные девушки никогда не спят в белье или, упаси Господи, вообще без всего!»Что ж, мамино правило я формально выполнила — сорочку натянула. Но вот шёлковые трусики крем‑брюле, выбранные Греем, снимать не стала, оставив этот порочный лоскуток кружева на себе.

Повернувшись к волку, который замер у порога, я постаралась вернуть себе уверенный тон:

— Грей, вечер был чудесный, но я безумно устала и пойду спать. Желаю тебе спокойной ночи. Если что — не стесняйся, буди меня.

Тот медленно, как‑то зловеще кивнул, не сводя с меня пылающих янтарных глаз.

— Когда захочешь утром, я отвезу тебя обратно в лес. Хороших снов и… спасибо, что поехал со мной.

Внутри всё дрожало от сладкого, тягучего волнения. Я чувствовала себя так, словно нахожусь в замкнутом пространстве с опасным, голодным мужчиной, — и это было до безумия нелепо!

Я только повернулась к кровати, собираясь расправить одеяло, как за моей спиной раздался мягкий шорох. Волк бесшумно зашёл в спальню вслед за мной и плавным, хозяйским движением задней лапы толкнул дверь. Та закрылась с негромким, глухим щелчком.

— Грей? — мой голос сорвался на предательский шёпот. — Ты спишь в зале, диван твой. Тут сплю я.

Волк проигнорировал мой строгий тон. Он медленно, тягуче подошёл вплотную. Его горячий, влажный язык внезапно скользнул по моей щиколотке, поднялся к колену и мазнул по бедру. Я вздрогнула и сделала шаг назад, но он тут же шагнул вперёд, сокращая дистанцию. Ещё один шаг — и я лопатками упёрлась в прохладную, твёрдую стену. Деваться было некуда. Огромное, дышащее жаром волчье тело прижало меня к поверхности, а его массивная морда оказалась аккурат у кружевного края короткой ночнушки, едва доходящей до середины бёдер.

Его нос был прохладным. Грей касался им моей кожи, шумно, глубоко вдыхая воздух и продвигаясь всё выше. В голову дурным хмелем полезли воспоминания о том, как сладко он лизал меня на кухне. Прикусив губу и поддавшись безумному порыву, я слегка раздвинула ноги.

Мокрый нос тут же оказался у цели, сминая тонкий шёлк сорочки. Из моей груди вырвался рваный стон. Горячий волчий язык уже вовсю пробовал меня на вкус сквозь податливую ткань трусиков, а я не знала, куда деть руки. Пальцы сами собой утонули в его жёсткой шерсти на затылке. Это было настолько запредельно приятно, что сил остановить его не было. Разум капитулировал, но я всё же совершила слабую попытку:

— Г‑грей… может, не надо…

В этот момент он аккуратно, но ощутимо прикусил зубами самое чувствительное местечко сквозь мокрую ткань, и я громко ахнула, выгибаясь всем телом. Волк негромко, властно зарычал. Поймав зубами край моей сорочки, он настойчиво потянул меня в сторону кровати, слегка прихватив зубами мою руку, увлекая за собой.

— Что ты делаешь? Ты пугаешь меня, Грей! Прекрати, ты же её порвёшь! — попыталась я включить грозный тон, но в нём слышалась лишь мольба.

Волк только сильнее потянул ткань, не оставляя выбора. Пришлось подчиниться и сесть на кровать. Грей тут же раздвинул своей массивной головой мои колени, заставив откинуться на локти. Сидеть без опоры было неудобно, тело плавилось и требовало большего.

— Грей… можно я лягу?

Он на секунду оторвался от меня и коротко кивнул.

Я быстро стянула через голову мешающую шёлковую сорочку, залезла на кровать к самому изголовью и щёлкнула выключателем бра. Комнату залил интимный полумрак. Подложив подушки под спину, я раздвинула слегка согнутые в коленях ноги, полностью открываясь перед ним в одних лишь кремовых трусиках. Мне до покалывания в груди хотелось продолжения — я ведь уже точно не усну.

Грей запрыгнул на кровать. На секунду он замер, шумно втянул носом воздух, гипнотизируя меня потемневшим, диким взглядом, а затем приблизился. Его морда уткнулась в шёлк белья. Но ласкать меня через ткань он больше не собирался. Волк аккуратно подцепил зубами тонкую кружевную полоску трусиков на моём бедре, настойчиво увлекая их вниз.

Я вспыхнула. Смущение на миг взяло верх, и я попыталась малодушно схитрить: перехватив ткань пальцами, я просто отодвинула край трусиков в сторону, освобождая ему доступ, но пытаясь сохранить этот крошечный барьер приличия.