Помните, что все это было

Вечер третий

Не знаю, помнишь ли ты проповедь настоятеля нашего храма, которую он произнёс после возвращения из поездки в Соловецкий монастырь38. Я помню её почти дословно. «Мы очень хорошо сейчас живём», – говорит в начале священник и, немного помолчав, рассказывает о том, в каких нечеловеческих условиях содержались в лагере, устроенном в стенах старинного монастыря, «провинившиеся» перед советской властью люди. Я слушаю его и понимаю: осознать это нельзя, непостижимо и противоестественно было всё. Слова его покрываются коркой льда, крошатся, и я случайными кусками, осколками, но всё же запоминаю то, что он говорит. Эти осколки норовят проскользнуть мимо сознания, как холодные безмолвные рыбы в бурлящем потоке, потому что это край жизни, и уже не важно, ясно там или тьма: холод, грязь, мёртвые с живыми, ложились голые штабелями друг на друга, чтобы согреться, не было еды, воды…

…У нас отключили горячую воду, придётся греть в кастрюльках, носить в ванную, боясь обо что-то споткнуться и вывернуть кипяток себе на ноги. Интересно, почему меня не посещают такие мысли, когда я несу не кипяток, а просто кастрюлю с водой? Ну ничего, какие-то десять дней – и снова вот она, горячая вода, в любом количестве. Она будет литься тяжёлой струёй, смывать усталость и боль, она будет невыразимо приятной. Она просто будет, когда я поверну кран, в любое время дня и ночи.

…«Мы очень хорошо сейчас живём». Я возвращаюсь к действительности, подстёгнутая мыслью, как плетью, – люди в концлагере не имели возможности помыться. Совсем. Провожу рукой по лицу, словно отгоняя морок: успокойся, ну какой лагерь! Но я уже давно поняла: эта история всё прорастает и прорастает во мне, беспокойно ворочается глубоко внутри. И часы времени тикают в голове, я вижу, как мечутся стрелки, подгоняя испуганные мысли. Мне необходимо спешить. Но почему? Ведь есть уже столько написанных и рассказанных свидетельств Холокоста, разве я могу увидеть и понять что-то ещё… Нужно ли искать ответ на этот вопрос, не знаю. У меня в руках будто эстафетная палочка истории, которую я должна передать кому-то ещё. Просто должна – и всё. Наверное, именно это я прочла в глазах тех, чьи фотографии увидела на стенах музея Аушвиц-Биркенау. Эти люди потребовали именно от меня создать ещё один архив памяти.

Я живу обычной для всех окружающих жизнью. Она так же радостна и драматична, полна надежд и потерь, она такая же, как и у всех. Но на полках книжного шкафа уже несколько десятков книг по истории Второй мировой и Аушвица, а ещё больше – в планшете. Я с жадностью проглатываю всё, что смогла найти по этой теме на русском языке, потом на польском. Я пересмотрела почти все фильмы, обнаруженные в сети, – и на русском, и на польском. Моих знаний об этом времени становится всё больше и больше, они уже просто не вмещаются в память, и сознание отказывается принимать это за правду. Чтобы написать пару страниц своего текста, я прочитываю сотни чужого и просматриваю горы документов. «Ради какого-нибудь слова или какой-нибудь мысли я произвожу целые изыскания, предаюсь размышлениям, впадаю в бесконечные мечтания…», – Флобер успокоил, у него тоже так было. Я понимаю, что мне всё же придётся остановиться и сесть наконец за книгу.

Потому что мои герои уже зовут меня. Я знаю, где они сейчас, о чём говорят и думают. Я даже знаю, что с ними будет дальше.

Их депортируют сначала в Треблинку, потом вывезут в Аушвиц для «окончательного решения еврейского вопроса». Только Миру спрячет соседка, и девочка выживет. Муся и Рувик погибнут в газовой камере. Рахиль или Иза, а может, Дора бросится на проволоку, погибнет от удара током, но умрёт не сразу, и будет оставлена там на несколько дней для устрашения. Её муж, выдержав каторжную работу и непостижимый голод, уйдет с остальными заключёнными в марш смерти и будет застрелен эсэсовцем, потому что накануне поранит ногу и не сможет шагать в общем строю.

Они стоят и смотрят на меня.

И я попробую передать этот архив памяти тебе и твоим ровесникам. Вы должны об этом знать.

– Я понимаю… Наверное, то, о чём я сейчас узнаю, невероятно страшно. Но я готова слушать дальше.

– Так вот. Расстояние, на которое перевозили арестованных до концлагеря Аушвиц, достигало двух с половиной тысяч километров. Чаще всего их везли в запломбированных и зарешеченных товарных вагонах, без воды и еды. В один такой вагон (как правило, в них перевозили раньше скот) набивали от восьмидесяти до ста человек. Двери закрывали, и наступала кромешная тьма. Сразу же наваливалась духота, в которой было невозможно дышать. В конце вагона – небольшая скамеечка, на ней удавалось посидеть. Но такую «привилегию» получали лишь те, у кого были совсем маленькие дети. Остальным можно было только стоять, или попеременно сидеть на корточках. На всех – одна банка воды и деревянное ведро, чтобы сходить в туалет. Понятно, что очень скоро ведро переполнялось, его содержимое выплёскивалось и жутко воняло.

Вагоны с обречёнными людьми ехали в Освенцим иногда неделю, а иногда и десять дней. До места добирались не все. Многие – прежде всего старики и дети – погибали в пути, а те, что оставались живы, были крайне истощены.

Макет вагона, в котором перевозили узников

Сначала поезда приходили на товарный вокзал в Освенциме, а в 1944 году для этой цели была специально сооружена так называемая разгрузочная рампа в Бжезинке. Офицеры и врачи СС проводили здесь селекцию – отбор депортированных. Трудоспособных отправляли в лагерь, а тех, кто по мнению эсэсовцев работать не мог, – в газовые камеры. Комендант лагеря Рудольф Хёсс в своих свидетельских показаниях писал, что таких людей было около семидесяти–семидесяти пяти процентов от прибывших.

В музее Аушвица я видела несколько подлинных фотографий, которые были сделаны в 1944 году одним из эсэсовцев в Бжезинке во время операции по уничтожению венгерских евреев…

– Что было с теми, кого признавали непригодными для работы?

– Многих людей убивали в течение нескольких часов после приезда в лагерь. Иногда своей очереди в газовую камеру люди ждали сутками, в лесочке за Биркенау. Место уничтожения находилось в километре от железнодорожной станции, поэтому обречённых на смерть увозили туда на грузовиках. Причём, здесь всё было тоже построено на обмане: ничего не подозревавшим людям объясняли, что дети, женщины и старики очень устали и их довезут на машинах. В основном люди охотно верили этим циничным россказням, садились в машины и уезжали с надеждой, что вскоре они воссоединятся со своими семьями. Неладное чувствовали далеко не все.

У газовой камеры в перелеске под Бжезинкой

Эсэсовцы применяли множество способов убийства евреев и прочих «врагов» рейха: людей морили голодом, расстреливали, травили угарным газом, но всё это было признано неэффективным и затратным по времени, а при сожжении тел убитых тратилось много горючего. И нацисты стали искать другие способы массового уничтожения людей при минимальных расходах. Многие узники Аушвица были убиты инъекцией фенола в сердце, но самым зловещим изобретением СС стали газовые камеры.

В центре деревни Бжезинка стояли два кирпичных здания, которые остались после того, как были выселены её жители и разрушены их дома. «Красный» домик и «белый» домик, как их называли, были замаскированы под душевые. Заключённым, прибывавшим в лагерь, говорили, что там они смогут помыться и пройти дезинфекцию.

Возле домиков всегда стоял грузовик с обнадёживающим знаком Красного Креста39. На самом же деле в этом грузовике находились банки с маленькими кристаллами синильной кислоты, которые применялись для уничтожения насекомых вредителей. Газ под названием «Циклон Б» начинал выделяться во влажной тёплой среде. Нацисты приступили к опытам по отравлению газом ещё в 1941 году, когда в подвалах блока 11 в Аушвице I уничтожили около шестисот советских военнопленных и двести пятьдесят польских политзаключённых.

Чтобы не возникла паника и обречённые на смерть ничего не заподозрили, люди в белых защитных костюмах – обычно это были члены зондеркоммандо – выдавали им полотенца и маленькие кусочки мыла. Потом узникам приказывали раздеться и загоняли в большую комнату без окон с цементным полом и какими-то отверстиями в потолке, похожими на душевые. В комнате были тяжёлые двери, которые плотно закрывались. Несчастные не знали: это для того, чтобы газ не просачивался наружу. Да и вообще люди не представляли, что на самом деле с ними здесь произойдёт. Лишь когда их набивалось столько, что невозможно было повернуться, не то что мыться, они начинали подозревать неладное. Кто-то ещё надеялся, что из фальшивых отверстий для душа вот-вот польётся вода, другие уже молились, обнявшись, кто-то пытался кричать и биться в закрытые двери. Через некоторое время, когда в помещении становилось сыро от потеющих в духоте людских тел (в комнату площадью чуть больше 200 кв. метров эсэсовцы заталкивали около двух тысяч жертв), эсэсовцы надевали противогазы, залезали на крышу и высыпали кристаллы из банок в специальные отверстия – диспенсеры.

Люди умирали пятнадцать–двадцать минут. Затем двери открывали, из помещения начинали вытаскивать тела и отправлять их в крематорий. Такой «грязной» работой занимались также члены зондеркоммандо. Это были заключённые, которые работали в газовых камерах и крематориях от трёх месяцев до года, потом каждую такую команду уничтожали. Иногда эти люди находили среди погибших своих родственников. Именно такой эпизод показан в фильме венгерского режиссёра Ласло Немеша «Сын Саула». Некоторые кончали жизнь самоубийством, некоторые сходили с ума, других посылали «на газ», как говорили в лагере. Поэтому выживших после войны членов зондеркоммандо было очень мало, и те, кто выжили, старались не афишировать своё прошлое: ведь получалось, что они тоже обманывали обречённых на смерть людей. Отношение к ним было и есть неоднозначное. Но некоторые с риском для жизни писали короткие заметки прямо в лагере и прятали их40.

Как это ни ужасает сегодня, но факт остаётся фактом: на нацистском конвейере по переработке людей никогда ничего не пропадало даром. У трупов сначала вырывали золотые зубы, обрезали волосы, снимали кольца и серьги, и лишь потом транспортировали к печам крематория, а если они были переполнены и не справлялись с нагрузкой, перевозили к местам сожжения в лесу.

На стенах зала музея есть три фотографии, которые в 1944 году тайно сделал один из узников, член зондеркоммандо. На этих фотографиях запечатлены женщины, которых загоняют в газовую камеру, и снято, как происходит сожжение трупов на костре. Фотографии расплывчаты: сделавший их человек рисковал жизнью, примериваться и регулировать фокус было невозможно. И рисковал не только он: кто-то добыл ему фотоаппарат из вещей, конфискованных у депортированных в лагерь. Снимки производят одно из самых страшных впечатлений среди всех экспонатов музея. Сейчас… ещё несколько минут… и этой женщины не будет в живых. Фотография не отпускает, она всё время стоит у меня перед глазами. И ещё витрина с волосами.

Когда Аушвиц был освобождён Советской армией, на его складах обнаружили около семи тонн волос, уже упакованных в мешки. Лагерные власти не успели их продать на фабрики Третьего рейха. Сложно даже представить, сколько килограммов волос было переработано на этих фабриках за время существования лагеря: из них немецкие фирмы делали волосяную портняжную бортовку, набивали матрасы и сёдла. Институтом судебных экспертиз был сделан анализ этих волос, который выявил следы синильной кислоты. Именно она входила в состав газа «Циклон Б». Золотые зубы, которые вырывали у убитых людей, переплавляли в слитки и также отправляли в рейх. Прах сожжённых использовали как удобрение или высыпали в близлежащие пруды и реку.

– Что же тогда было с теми, кого оставляли в живых…

– В живых… Такая «жизнь» длилась очень недолго, от нескольких недель до нескольких месяцев. Людей, во время селекции отобранных для работы, отправляли в лагерь, где они были обречены на медленную мучительную смерть от голода, непосильного труда, телесных наказаний, кошмарных санитарных условий, псевдомедицинских экспериментов, болезней и эпидемий. Им заявляли в первый же день, что они «…прибыли в концентрационный лагерь, из которого только один выход – через трубу крематория».

Избивая людей дубинками и подгоняя криками «Шевелись! Быстрее!», надсмотрщики выстраивали мужчин и женщин отдельно в колонны по пять человек и гнали по коридору из колючей проволоки, по обеим сторонам которого были выкопаны рвы. На окраине лагеря находилось кирпичное здание, которое называлось «зауна». Слово, похожее на сауну, но, увы, функции у этого помещения были другими, бани здесь никакой не было. Люди втискивались в небольшую комнату, где им приказывали раздеться для «дезинфекции». Особенно страдали от таких приказов женщины, по понятным причинам: они просто очень стеснялись. Если кто-то не подчинялся или раздевался слишком медленно, их избивали. Всю одежду, украшения, часы и деньги сваливали в одну кучу, чтобы потом рассортировать на складе «Канада».

– Почему Канада?!

– Это было здание в самом центре Аушвица, и назвали его так по ассоциации со страной, богатой разнообразными ресурсами. Канада в те времена была в воображении европейцев краем изобилия. На складе под постоянным надзором работала группа из тысячи женщин, Kanada Kommando, которые должны были перебирать кучу личных вещей в три этажа высотой. Они отбирали тёплую качественную одежду, чтобы позже её отстирали, продезинфицировали и отправили в Германию. В складках, швах и подкладках искали зашитое золото, банкноты, драгоценные камни и украшения. Кроме этого, часто находили семейные фотографии и снимки своих близких, которых уже отправили на смерть. Снимки приказывали сложить в стопку, чтобы потом сжечь (некоторые фото, однако, девушкам удалось спрятать и спасти).

Вещами, отобранными у депортированных в лагерь людей, пользовались эсэсовцы из лагерного гарнизона. Они могли попросить у коменданта выдать им детские коляски, одежду и другие бытовые предметы. Награбленное периодически вывозили в рейх целыми поездами, но склады всё время были переполнены.

Когда нацистам стало понятно, что Советская Армия уже совсем близко, со складов стали срочно вывозить самые ценные вещи. За несколько дней до освобождения лагеря эсэсовцы подожгли склады, надеясь скрыть свидетельства своих преступлений. Им это почти удалось, но и в тех бараках «Канады», которые уцелели, были найдены тысячи пар обуви, одежды, зубных щёток, помазков для бритья, очков, протезов и т. д.

Итак, испуганных, шокированных людей отправляли на стрижку, где сбривали все волосы с головы и тела. Делалось это для того, чтобы люди оставили всякие иллюзии по поводу своей свободы, они теперь становились заключёнными. Этот процесс, по воспоминаниям некоторых женщин41, был одним из самых шокирующих зрелищ в их жизни. Они были лишены одежды, волос, личности и достоинства, и страдали от зудящих порезов на голове, где вместо роскошных локонов оставались лишь клочки недостриженных волос.

После осмотра людей вели в душевые. Там их, стоящих босиком на холодном бетонном полу, заставляли дожидаться, когда из отверстий в потолке польётся вода. Иногда она была ледяной, иногда лился кипяток. Но это всё же была вода, и люди пытались попить. Ведь им так никто и не дал это сделать. Но вода оказалась непригодной для питья: она была грязной и солёной. Ни мыла, ни полотенец не выдавали, вместо этого опрыскивали заключённых жгучим дезинфектантом, от которого невыносимо жгло ранки и порезы.

Затем людей отправляли в комнату, где находилась огромная куча вещей, не подошедших для отправки в Германию (такую одежду стали выдавать позже, с начала существования лагеря это были полосатые робы из тика). Каждому бросали одну или две вещи из этой горы тряпья. Людям доставалась совершенно неподходящая одежда, например, на несколько размеров меньше, женщинам – мужские брюки или вечерние платья. Вместо обуви выдавали деревянные колодки, в которых невозможно было ходить, особенно зимой. «При других обстоятельствах это могло бы быть даже забавно. Но в тот момент, натянув на влажные тела свои странные тюремные робы и оглядываясь на окружающих, все испытывали предчувствие чего-то невыразимо страшного»42.

После душа новоприбывших регистрировали, им нужно было заполнить персональную анкету. Зарегистрированный заключённый получал лагерный номер, который служил ему вместо фамилии в течение всего пребывания в лагере. В 1943 году вновь прибывшим стали делать татуировку на левом предплечье, совсем маленьким детям – на бедре. Концлагерь в Освенциме был единственным местом, где была введена татуировка для нумерации заключённых. Это объяснялось очень высокой смертностью среди узников, число умерших порой доходило до нескольких сот в день. Достаточно было снять с мёртвого одежду с номером и уже было невозможно определить его личность. После введения татуировки заключённые опознавались по лагерным номерам на предплечье. Каждого узника обязательно фотографировали в трёх разных позах. И даже во время этой несложной процедуры над ними умудрялись издеваться. Заключённый садился на специальный вращающийся стул, который управлялся рычагом и после третьего снимка вдруг резко тормозил, и человек падал на пол. Эсэсовцам от этого было очень смешно…