Чужое тело, чужая карма и её боль

Калерия остановилась в шаге от зеркала. Подняла руку — медленно, словно сама удивлялась тому, что делает, — и прикоснулась кончиками пальцев к молочно-серой поверхности.

Стекло оказалось не холодным. Тёплым. Тёплым, как живая кожа.

Она вздрогнула — впервые за весь этот вечер по-настоящему вздрогнула — и отдёрнула руку.

— Оно дышит, — произнесла она тихо, и в её голосе впервые проскользнуло что-то похожее на изумление. Не страх — нет, страха она себе никогда не позволяла, — но изумление. То самое детское, давно забытое, что бывает у людей, столкнувшихся с чем-то, что не вмещается в их картину мира.

— Оно живое, госпожа, — отозвался Кричер так же тихо, и в его голосе была почти нежность — та странная нежность, с которой старые маги говорят о вещах гораздо более древних, чем они сами. — Зеркала для обмена душ всегда были живыми. Иначе они не работали бы. Стекло — это просто оболочка. Внутри — нечто иное. Что именно — никто никогда не знал. Те, кто пытались узнать, как правило не возвращались.

— Утешил, — буркнула Калерия, и в этом «буркнула» снова мелькнуло то самое живое, человеческое, что она так старательно прятала. — Особенно к ночи.

— Я лишь предупреждаю.

Она повернулась к нему. Золотые глаза сузились.

— Кричер. Если ты меня сейчас обманешь — если что-то пойдёт не так, если я застряну в каком-нибудь грязном попрошайке на окраине чужого мира, если меня не получится вернуть, — я найду способ. Слышишь? Найду способ выбраться. И первое, что я сделаю, — это вернусь сюда. И ты пожалеешь, что родился. Очень долго будешь жалеть. У меня будет много времени, чтобы научить тебя жалеть как следует.

Старик медленно склонил голову. И в этом поклоне не было ни страха, ни лести — была привычка. Привычка кланяться той, кому привык кланяться полжизни.

— Я знаю, госпожа. Поэтому и не обману.

— Хорошо, — кивнула она. — Хорошо. Тогда начинай.