- -
- 100%
- +
Между тем германец запретил Эске приближаться к его посту на длину своего копья, отстранив его задним концом этого оружия, хотя и с благодушным видом, и не позволил ему поднять и снова подвязать саблю. Он делал при этом те же знаки, выражавшие сердечность и дружбу, но, хотя Эска отвечал ему с тем же жаром, однако он ни на шаг не приблизился к внутренности сада.
Вдруг тяжелый шаг вооруженных людей донесся до его ушей, и центурион, в сопровождении шестерых солдат, показался у дверей. Вновь пришедшие и по росту, и по лицу были очень похожи на позвавшего их часового, но их начальник говорил по-латыни, и Эска, успевший обдумать свой план, не колеблясь отвечал на вопрос германца-центуриона.
– Я из твоей дивизии, – сказал он, – хотя я из более далеких стран севера, чем твой отряд, и говорю на другом наречии. Нас распустили только вчера по письменному приказу цезаря. Оказалось, что этот приказ был фальшивым. Мы расселись по римским тавернам, но глашатай, делавший обход, увидел меня, приказал мне вернуться и немедленно занять свой пост. Он сказал, что мы должны собраться в окрестностях, найти пост во дворце и присоединиться к нему до возвращения наших начальников. Я простой варвар, я почти не знаю Рима, но ведь дворец здесь? И ты ведь центурион германской стражи?
Говоря эти слова, он стоял вытянувшись, отдавая солдатскую честь, и центурион, не сомневаясь, поверил его басне, тем более что известная часть войск цезаря была недавно распущена в тот момент, когда ее услуги казались в высшей степени необходимыми. Взяв оружие Эски, он сказал что-то на своем языке часовому и затем обратился к бретонцу.
– Ты можешь идти на пост, – сказал он, – мне не в тягость получить еще несколько человек из нашей же компании. В эту ночь, наверное, нам понадобятся все люди, каких только мы можем собрать.
Проводя его через сады, он задавал ему много вопросов о силе противной партии, о состоянии города и вообще о настроении граждан в отношении Вителлия. Эска увертывался изо всех сил, пользуясь, когда было возможно, предположениями и в критических случаях оправдывая свое незнание тем, что все время после роспуска он провел в тавернах. Центурион поверил в это оправдание, так как знал вкусы и привычки своей дивизии.
Меж тем они подошли к огню бивуака, и, как ни незначителен был воинский опыт Эски, однако он тотчас же понял, какая огромная опасность грозит дворцу в случае нападения. Рослые германцы шатались и слонялись туда и сюда при свете пылающих головней, как будто они собирались здесь только для того, чтобы попировать, попеть и повеселиться. Вино текло ручьями, и кубки, из которых его пили, вполне соответствовали благородной жажде этих скандинавских борцов. Даже сами часовые по временам из-за прихоти или наглости оставляли свой пост, подходили к костру, громко хохотали, осушали полные стаканы и спокойно возвращались на свое место как ни в чем не бывало. Всякого новопришедшего они принимали с огромным удовольствием, так как видели в этом повод снова пить, и, хотя Эска был доволен, видя, что никто из них, кроме центуриона, не знал латыни и, следовательно, ему не нужно было бояться нового допроса, однако он понял, что они не пропустят его, прежде чем он не окажет им честь и не выпьет за их здоровье не один огромный кубок грубого и крепкого сабинского вина.
Рассчитывая на свою молодость и здоровье, твердо решившись не терять головы, бретонец согласился выпить этот солдатский долг к удовольствию угощавших. Минуты казались ему слишком длинными, но тем временем, пока германцы пели, пили и делали на своем языке замечания на его счет, он обдумывал свои планы. Он отлично знал, что объявить тотчас же, что ему известен заговор против цезаря, и потребовать от центуриона, чтобы тот провел его к императору, значило бы разрушить свое предприятие, возбудить сильное подозрение в том, что сам он убийца и союзник заговорщиков. Если бы он обеспокоил известием начальника, то, быть может, число часовых было бы удвоено и пьянство прекращено, но Эска ясно видел, что сопротивление стражи, находящейся внутри дворца, тем силам, какие приведет его старый начальник, будет невозможно. Единственным средством, остававшимся для императора, было бегство. Если бы Эска мог пройти к нему и лично говорить с ним, он, казалось ему, сумел бы склонить его бежать. Однако в этом-то и заключалась трудность. Не всякий, желающий видеть монарха в его дворце, может достигнуть этого, хотя бы даже речь и шла о его личном спасении. Впрочем, Эске уже удалось проникнуть внутрь садов, и успех воодушевлял его упорствовать в своем предприятии.
Хотя германцы считали себя более бдительными, чем обыкновенно (до такой степени уже упала хваленая дисциплина гвардий цезаря), однако они стояли небрежно и беспорядочно, под влиянием выпитого вина, и их внимание, возбужденное приходом нового лица, рассеялось после новой песни и новой бутылки. Под предлогом, что ему нужно отдохнуть, Эска отошел от местечка, наиболее освещенного светом бивуачного огня, позаимствовал плащ у одного грубого товарища с зычным голосом, расположился под кустом и притворился крепко спящим. Мало-помалу, скользя по земле, он скрылся из их глаз, оставив на месте свой плащ, расположенный так, как будто там кто-либо спит, и быстро направился ко дворцу, куда вели его многочисленные огни.
Какая-то тревожная новость, видимо, уже предупредила его. Толпа рабов, мужчин и женщин, по преимуществу греков и азиатов, выходила через все выходы и расходилась по садам с видимым страхом. Бретонец не мог не заметить, что никто из них не шел с пустыми руками, а ценные предметы, какие они уносили с собой, ясно показывали, что у них уже не было намерения возвращаться. Проходя мимо, они не обращали на него большого внимания. Только некоторые, наиболее робкие, завидя его высокий рост, отступали чуть-чуть в сторону и ускоряли шаги, тогда как другие, видя, что он без оружия (он оставил свою саблю германцам), делали ему презрительные жесты и бросали грубые насмешки, в уверенности, что варвар не поймет их слишком скоро, чтобы успеть отомстить.
Таким образом, Эска пришел к обширному фасаду дворца. Здесь трубили рожки, и германские стражники строились в боевой порядок, очевидно, с целью противиться нападению. Нельзя было иначе понять выражения лиц этих людей и бряцания их тяжелого оружия. Хотя главный двор был переполнен ими, однако поток беглецов все еще стремился через боковые двери, и бретонец подумал, что теперь не так трудно проникнуть внутрь через одну из этих дверей. Бросив взгляд на этих красивых вооруженных мужчин, собиравшихся здесь с чисто солдатской скоростью, он подумал, что горсть людей, при всей своей слабости, будет защищаться достаточно сильно, чтобы дать цезарю время убежать. Он мог скрыться задами дворца или же, если эти зады уже оцеплены, мог переодеться, как один из тех многочисленных рабов, которые все еще бежали целыми массами. И, несмотря на недавно пробудившиеся чувства, Эска не мог удержаться от старых воспоминаний, не мог не пожелать сразиться в рядах этих мощных гвардейцев, хотя бы даже за такое дело, за какое приходилось стоять им.
Заметив одну дверь, выходившую на не занятую войсками террасу, Эска беспрепятственно вошел во дворец и начал переходить из комнаты в комнату, никого не встречая. Много драгоценных вещей было уже похищено отсюда, но все же их еще оставалось здесь довольно для того, чтобы возбудить зависть в самом богатом представителе Рима. Шали, оружие, драгоценности, статуи, вазы, ящички, застольные кубки были разбросаны в живописном беспорядке, и из многих мест хищное невежество похитило то, что имело сравнительно невысокую цену, оставив самые ценные предметы. Никогда, даже во сне, Эска не мог и представить такой величественной роскоши, какую он видел теперь. Несколько минут ум его был поражен и глаза ослеплены, так что в своем изумлении и благоговении он почти забыл о цели прихода. Однако нельзя было терять времени, а он напрасно искал вокруг себя какую-нибудь нить, которая могла бы в этой пустыне привести его к особе императора.
Залы сменяли одна другую до бесконечности, чем дальше, тем они становились великолепнее. Немного спустя Эска услышал шум голосов и, тотчас же перебежав на эту сторону, нашел в одном из покоев человек шесть, одетых в парадные одежды, с гирляндами на голове. Все они возлежали вокруг остатков пира, двух или трех бутылок вина и золотого рога изобилия, наполненного плодами и цветами.
Лишь только он вошел, эти люди вскочили на ноги, закричав «Вот они!», и столпились в одном углу, как стадо баранов, перепуганных собакой. Впрочем, заметив, что бретонец был один и безоружен, они, по-видимому, собрались с духом, и какая-то пузатая фигура, приблизившись к Эске, сказала прерывающимся голосом:
– Он не хочет, чтобы его беспокоили! Цезарь занят!.. Стойки ли германцы?
Его голос дрожал, и все тело трепетало от страха. Тем не менее Эска узнал своего собеседника. Это был его старый противник, Спадон, любимый придворный евнух, трепетавший за свою жизнь, но искупавший эту слабость своей верностью кормившей его руке.
Товарищи его стояли сзади, так же перепуганные и столь же похожие на баранов в стаде, но исполненные горячей надежды на то, что его благоразумие внушит ему немедленное бегство.
– Я тебя узнал, – быстро проговорила Эска, – это я ударил тебя вечером, в пылу гнева. Теперь это прошло. Я пришел спасти жизнь всем вам, так же как и цезарю.
– Как! – воскликнул Спадон, забывая прошлую обиду под влиянием минуты. – Ты можешь спасти нас? Ты можешь спасти цезаря? Так это, значит, правда? Смута перешла в бунт! Германцы отбиты, и все потеряно!
Остальные набросили свои плащи на плечи, стянули их поясами и тотчас же приготовились бежать.
– Стража может защищать дворец еще полчаса, – холодно отвечал Эска, – но император должен скрыться. Юлий Плацид сейчас придет во главе двухсот гладиаторов. Трибун хочет умертвить своего повелителя, и это так же верно, как то, что ты весь дрожишь.
Прежде чем он кончил говорить, в покое остался только он и Спадон. Характер трибуна был отлично известен даже придворным евнухам, и им нечего было более дожидаться. Но остолбеневший Спадон только смотрел на бретонца, ломая свои тучные руки и отвечая на его усиленные настаивания все той же фразой:
– Его приказания ясны: цезарь занят. Нельзя его беспокоить. Он сам сказал это… Цезарь занят!
Глава XVIII
Занятие цезаря
Бесцеремонно оттолкнув Спадона и не обращая внимания на мольбы евнуха, который хотел повиноваться полученным им приказаниям, Эска поспешно вошел в узкую дверь, отдернул бархатную портьеру и очутился в тайном покое императора. Занятие цезаря в эту минуту было уже не до такой степени важно, чтобы ради него можно было пренебречь опасностью, грозившей его жизни. Вителлий возлежал на своем ложе в беспорядочной, расстегнутой у пояса одежде, с гирляндой роз у ног, и его полное лицо, одутловатые черты которого потеряли уже всю прежнюю привлекательность, выражало только спокойствие оцепенения. Его взор был устремлен в пространство, ослабевшие и обессилившие руки лежали скрещенными на животе, и вся поза его говорила, что это человек, у которого есть только одна забота – о своем личном благосостоянии.
Но, несмотря на это, ум работал в этом опухшем теле. Бывают в нашей жизни моменты, когда прошлое, день за днем, восстает перед нами, и мы видим одно за другим все события нашей жизни в столь же ярком свете, как и настоящие. Накануне важного переворота и даже во время самого переворота, если нам не приходится играть в нем активной роли и мы вынуждены оставаться пассивными зрителями событий, в продолжение нескольких минут, следующих за полным разрушением того здания, какое мы созидали всю нашу жизнь, к нам является эта способность, и кажется, что мы странным образом, словно во сне, переживаем жизнь снова.
В течение нескольких последних дней Вителлий сам был убежден, что его диадема в опасности. За несколько последних часов он увидел, что ему можно было трепетать даже за свою жизнь. Тем не менее никакое обыкновение придворной жизни не было изменено, и даже когда Прим, счастливый полководец его опасного соперника Веспасиана, занял пригороды, несчастия императора вызвали только новый спрос на вина и фальшивую остроту.
Сегодня он должен был понять, что все уже было потеряно, и, однако, ужин, в котором он участвовал вместе с шестью своими евнухами-любимцами, был приготовлен не менее заботливо, чем всегда. Вино текло так же изобильно, император ел с таким же аппетитом, и, когда уже не мог есть более, он вышел, чтобы провести свои обычные полчаса в молчании и полном покое. Цезарь не мог стерпеть, чтобы великое дело его пищеварения было нарушено убеждением, что раньше полуночи двери его собственного покоя будут в руках врага.
Тем не менее, как будто кто-то предупредил его о том, что должно было произойти, фантасмагория его жизни, казалось, промелькнула перед его полузакрытыми глазами. И кто знает, сколь пустой и бесцельной могла показаться эта фантасмагория самому тупоумному обжоре, который хотя и сумел овладеть диадемой цезарей, когда она оказалась у его ног, однако же знал очень хорошо, что не в силах будет удержать ее на своей голове, когда ее захотят отнять силой. Ослабевший и износившийся, он не был еще стар; ему еще не было шестидесяти, а между тем сколько перемен, борьбы и превратностей произошло в его жизни!
Проконсул Африки, фаворит четырех императоров, он должен был обладать каким-то талантом приспособления, чтобы мирно управлять столь важной провинцией и в то же время сохранять благоволение этих следовавших один за другим тиранов, походивших один на другого только своими постоянными прихотями. Он был шпионом при Тиберии, подстрекателем на преступления и прозелитом божества безумца Калигулы, ширмами пороков Мессалины и советником ее легкомысленного и робкого мужа; наконец, при Нероне он поочередно был возницей колесницы, певцом, паразитом и шутом. И во всех этих разнообразных ролях он сохранил неизменным характер выдающегося развратника.
Казалось, только вчера бросал он игральные кости с Клавдием, играя судьбой земель и вилл с такой же легкостью, как золотом и драгоценностями, и терпя огромный ущерб в игре со своим царственным властелином. Но хотя он и должен был занимать деньги под огромные проценты, у него было достаточно ума, чтобы понять, что он мог купить благодаря этому проигрышу.
Казалось, только вчера он пел с Нероном и льстил этому чудовищу, сравнивая его с сиренами, голос которых увлекал моряков на их гибель.
И неужели теперь подходил конец всему этому? Неужели теперь ему нужно отказаться от императорской порфиры и сверкающего золотом трона, сказать прости пышным пирам и медовым винам? Он содрогнулся и почувствовал дурноту при мысли о куске черного хлеба и кружке воды. Но хуже всего было то, что он даже не мог быть уверен в том, будет ли жив. Ему часто случалось видеть смерть подле себя. Какой римлянин не был в подобном случае? Но хотя он и видел ее при лучших обстоятельствах, на поле битвы, в доспехах, шлеме и со щитом, однако и тогда гостья казалась ему слишком отвратительной и нежеланной.
Даже при Бедриаке, когда, проезжая по полю битвы, усеянному уже гниющими трупами, он говорил своим полководцам, что ему всегда нравился запах мертвого врага и что он становится только лучше, когда это труп соотечественника, и тогда – он вспомнил это теперь – этот запах давил ему горло даже во время произнесения этих слов. Он вспомнил также о сопровождавших его германских гвардейцах, о верности и отваге, с какими сражались эти германские новобранцы. Некоторые из них еще оставались во дворце. Это воспоминание придало ему немного надежды. На минуту воинственный дух пробудился в нем, и он почувствовал себя способным стать во главе этих голубоглазых гигантов, вести их в середину врага и умереть там, как прилично человеку. Он поднялся на ноги и схватил одну из сабель, висевших в виде украшений на стене, но расслабленные члены отказывались служить ему, вялое тело потянуло его книзу, и он снова в бездействии упал на свое ложе.
В эту-то минуту Эска так бесцеремонно и вошел в покой императора.
Вителлий не поднялся. Он, быть может, был менее встревожен, чем удивлен. Бретонец бросился на колени и дотронулся до широкой багряной каймы императорской одежды.
– Нельзя терять ни минуты! – сказал он – Они взламывают двери. Гвардия отбита. Слишком поздно сопротивляться, но цезарь может убежать, если хочет довериться мне.
Вителлий смотрел вокруг себя блуждающим взором. В эту минуту из дворцовых садов донесся крик, и вслед за ним послышался топот многочисленных ног и зловещее бряцание стали. Эска знал, что нападал не кто иной, как гладиаторы. Если они пришли разогретые вином, от них нельзя ждать пощады.
– Цезарь должен переодеться, – сказал он с серьезной настойчивостью. – Рабы сотнями оставляют дворец. Если императору угодно надеть грубую одежду и идти со мной, я покажу ему спасительный путь, и Плацид, придя сюда, найдет только пустое место.
При всех своих чувственных пороках Вителлий еще не совершенно утратил старинный римский дух, и он проявился в этом случае. После первого удивления, вызванного неожиданным приходом Эски, к нему мало-помалу начинало возвращаться хладнокровие. Услышав имя трибуна, он, казалось, начал о чем-то размышлять.
– Кто ты такой? – спросил он после паузы. – И как ты пришел сюда?
Как ни коротко было его царствование, он усвоил властный тон царя и умел облекаться в известное достоинство, как бы ни грозно было надвигающееся несчастие.
В нескольких словах Эска открыл ему, в чем заключалась опасность и с каким врагом ему приходилось иметь дело.
– Плацид! – повторил император задумчиво, скорее взволнованный, чем удивленный. – Ну, в таком случае предприятие не должно бы потерпеть неудачу, и нельзя надеяться на пощаду, если оно удастся. Добрый мой друг, я последую твоим советам. Я доверюсь тебе и пойду с тобой, куда тебе вздумается. Если завтра я еще буду императором, ты будешь первым в Риме.
До этой минуты он лениво лежал на своем ложе. Теперь, казалось, он овладел необходимой энергией и снял с себя императорскую одежду с красной каймой и надетое на руку кольцо.
– Они будут защищаться сильно, – сказал он, – но, если я не ошибаюсь в Плациде, он должен привести с собой десятерых против одного. Все же они могут сопротивляться ему при помощи своих длинных сабель довольно времени, чтобы дать нам выйти из дворца. Сады темны и пустынны; нам можно будет там спрятаться на время и воспользоваться случаем, чтобы добраться до дома моей жены на Аветнинском холме. Галерия не выдаст меня, и им не придет в голову искать меня у нее.
Цезарь говорил это холодным и решительным тоном, но скорее для себя, чем для своего собеседника, в то же время снимая все знаки величия и украшения своей одежды. Затем он оделся в простое полотняное платье, стянул его у пояса и засучил рукава, как раб, предназначенный к какому-нибудь делу, требующему быстроты и подвижности. Он позволил бретонцу вести себя в соседний покой, где Спадон, покинутый своими товарищами и колеблющийся между желанием исполнить свой долг и стремлением бежать, ходил взад-вперед в комическом состоянии ужаса и возбуждения.
Шум битвы уже ясно раздавался во внутреннем дворе. Гладиаторы, снаряженные Гиппием и ведомые возмутившимся трибуном, разбили главный корпус германцев, занявший императорские сады, и теперь вели ожесточенный бой с остатками этих верных варваров на самом пороге дворцовых дверей.
Гвардейцы, хотя и малочисленные, дрались с отчаянной отвагой своей расы. Римский солдат, привыкший к холодной, методической дисциплине, иногда не умел объяснить этой неистовой энергии, не признававшей ни численного превосходства, ни превосходства позиции и, по-видимому, получавшей новую, еще более упрямую отвагу в отпоре. Даже сами гладиаторы – люди, считавшие убийство ремеслом и вечно имевшие оружие в руке, – считали неподходящим для себя делом вступать в рукопашный бой с этими дикими воинами. Не раз с яростью и удивлением отступали они перед длинными саблями этих голубоглазых, рослых людей, которые, казалось, делались еще более рослыми и плотными в ужасных перипетиях боя.
Благодаря своему военному таланту, усовершенствованному перед укреплениями иудеев и на равнинах Сирии, Плацид разбил главный корпус германцев, напав на них сбоку. Пользуясь темнотой рощ, он вдруг направил сотню отборных гладиаторов на менее всего укрепленный пункт. Удивленные и подавленные большинством, гвардейцы, хотя и понесшие значительный урон, примкнули к своим товарищам, охранявшим ворота. Остававшаяся горсть людей оказывала там отчаянное сопротивление, и Плацид, отирая о свою тунику окровавленный меч, тихо сказал Гиппию:
– Нужно поставить впереди Гирпина и ужинавших со мной гладиаторов. Если мы отобьем двери, во дворце мы встретим человек двадцать. Помни, что мы не даем пощады и не знаем лицеприятия.
В то время когда гвардейцы мешали действиям отборной шайки, покинувшей стол трибуна, был спокойный момент и цезарю можно было бы скрыться. Быстро обозрев в своем уме все трудности побега, Эска решил вывести его на улицу самыми отдаленными местами садов и, таким образом, избежать того, чтобы кто-либо признал его. Узнать Вителлия в темноте, в грубой одежде раба, было бы невероятной случайностью. По выходе же на улицу он провел бы его окольными путями к дому Балерин, местоположение которого было ему известно, и там можно было бы укрываться несколько времени, не подвергаясь опасности быть узнанным. Всего труднее было выйти из дворца незамеченным. Маленькая дверь, через которую вошел он сам, несомненно, должна была иметь охрану, так как в противном случае нападающие воспользовались бы ею, чтобы ворваться во дворец; выйти же через большие двери, посреди схватки, значило пренебрегать опасностями битвы и рисковать тем, что цезарь будет узнан. И Эска обратился к помощи Спадона.
– Назади есть одна терраса, – пробормотал евнух. – Если бы цезарь мог пройти туда, то он вышел бы на тропинку, которая приведет прямо к садовой беседке по самым глухим местам садов. А оттуда надо будет только идти вдоль садков, чтобы прийти к двери, выходящей на Аппиеву дорогу.
– Болван! – воскликнул император с гневом. – Как я могу пройти на террасу? Туда нет двери, а окно находится над землей по крайней мере на вышину человеческого роста.
– Это единственное средство спасения, светлейший! – заметил с нетерпением Эска. – Веди нас к окну, друг, – прибавил он, обращаясь к Спадону, глаза которого удивленно перебегали с одного на другого, как у человека, совершенно потерявшего голову, – и возьми шаль с этого ложа. Может быть, она понадобится нам, чтобы спустить императора.
Новый крик сражающихся у дверей, по-видимому, заставил Вителлия решиться, тогда как евнух был им совершенно парализован. Сопровождаемый двумя своими спутниками, император сделал несколько решительных шагов, а Спадон сказал бретонцу:
– Ты храбрый юноша. Нам всем удастся убежать. Вместе с тобой я буду стоять до конца.
Им оставалось только перейти коридор и другую залу.
Цезарь поглядел за подоконник в темноту, царившую внизу, и отступил назад.
– Это слишком низко, – сказал он, – я сломаю руку или ногу…
Эска показал шаль, принесенную им из соседнего покоя, и предложил Вителлию опоясаться ею под руками и по туловищу.
– Угодно ли, чтобы я спустился первым? – спросил Спадон. – Здесь не больше пяти локтей высоты.
Но император думал о своем брате Люции и находившихся в Террацине когортах. Если бы ему удалось достигнуть лагеря, он был бы там в безопасности и, мало того, мог бы помериться со своим соперником. Он возвратился бы в Рим с победоносной армией, снова облекся бы в диадему и порфиру, и опять возобновились бы придворные обеды.
– Оставайся там, где ты теперь, – сказал он Спадону, жадно смотревшему на окно. – Я рискну спуститься. Глоток фалернского, и я попытаюсь скрыться через окно.
Он снова направился в залу пира, но, пока шел к ней, новый крик известил его, что дверь уже занята и дворец во власти гладиаторов.
Эска следовал за императором, тщетно умоляя его бежать. Спадон, бросив новый взгляд на окно, прежде чем рискнуть своими костями, услышал шум оружия и шаги нападающих, выбегавших из-за угла дворца и наполнявших террасу, которой он хотел воспользоваться. Бледный и трясущийся, он сорвал гирлянду, окружавшую его голову, и в бессилии отчаяния вцепился своими крепкими зубами в розы. Он знал, что теперь исчезла последняя надежда на спасение и нужно умирать.
Император возвратился в залу, где он ужинал, схватил бутылку фалернского, наполнил большой бокал, одним глотком осушил его до половины и с глубоким вздохом удовлетворения поставил его опять на стол. Двор был уже взят, и дворец переполнен врагами. Сопротивление было бесполезно, бегство невозможно. Германцы все еще бились внутри покоев, отстаивая каждый шаг в этих ослепительных коридорах, подле разных дверей, на блестящем, отполированном паркете, теперь более скользком, чем всегда, вследствие пролитой крови. Казалось, картины и статуи со спокойном изумлением смотрели со стены на ужасные удары, какими обменивались в схватке обе стороны, и на всю суматоху этого смертного боя. Но шум приближался все ближе и ближе; германцы падали один за другим и быстро ослабевали. Эска видел, что дело бесповоротно, и с печальным и суровым видом обратился к своим товарищам по опасности.