- -
- 100%
- +
– Владик! Вставай, мой маленький. Мы уже приехали, – склонившись надо мной, проговорила она в ухо.
Я открыл глаза. Задний борт машины уже свесили вниз, и наши попутчики, помогая друг другу, покидали её. Мать подала чемоданы шоферу, затем – меня и с его помощью спрыгнула на покрытый тонким слоем снега городской асфальт. От яркого дневного света я зажмурил глаза, а когда снова открыл, то увидел, что мы находимся на большой площади.
– Вот мы и в Омске, сынок. Нравиться? А во-он то красивое здание – железнодорожный вокзал.
Я стал с удивлением рассматривать новый для меня мир – высокие многоэтажные дома, поток объезжающих привокзальную площадь машин и целые толпы людей идущих вдоль домов.
– Нравиться, – немного помедлив, ответил я.
Наша машина стала с шумом отъезжать и, когда я посмотрел ей вслед, то увидел на заднем борте свисающие сосульки рвотных масс, застывших на крепком морозе.
Внутри вокзала меня поразило обилие света, широкие деревянные лавки со спинками и блеск стеклянных окошечек, за которыми сидели сердитые тети, покрикивающие на людей, толпящихся перед ними. Мать усадила меня на одну из лавок и поставила рядом чемоданы. Она огляделась вокруг и обратилась к сидевшей рядом пожилой женщине.
– Вы бы не могли посмотреть за сыном, – кивнула она в мою сторону, – и за чемоданами, пока я куплю билеты?
Соседка глянула добрыми глазами и, не задумываясь, ответила:
– Конечно, родненькая. Иди, иди… – махнула она в сторону стеклянных окошечек, и заметив нерешительность матери, успокоила: – За него не бойся: присмотрю.
После ухода матери, она полезла в свою сумку, вытащила конфету-подушечку и протянула мне.
– А тебя как зовут? – ласково спросила она при этом.
– Владик, – негромко ответил я и взял конфету.
– Как?
– Владик!
– Ах, Владик! А я, дура глухая, сразу-то не расслышала. И куда вы с мамой едете?
– В Пятигорск, – последовал мой гордый ответ.
– Это, где ж такой город находиться? Что-то и не слышала про него.
– Мама сказала, что там большие горы. Аж, до облаков!
– Аж, до облаков? – как эхо, задумчиво повторила собеседница. – Никак, далеко вам с мамой придётся ехать, – посочувствовала она.
Несколько минут мы сидели молча. Засунув конфету за щёку, я наблюдал, как мать постепенно приближалась в очереди к окошку сердитой тети, которая уговаривала людей не волноваться, и обещала, что билетов хватит на всех.
Когда мы, наконец, оказались в поезде, на улице было темно. Плацкартный вагон встретил нас гулом говорящих со всех сторон пассажиров, полумраком редких светильников и воздухом, наполненным табачным дымом. Я стал проситься на верхнюю полку, но мать сказала, что оттуда можно упасть, поэтому там будет спать она. Мне же предложила сесть за столик и посмотреть на огни покидаемого нами города.
Я никогда не видел такого моря света и стал просить мать, чтобы она тоже смотрела в окно. Она смотрела, поддакивала моим удивлённым возгласам и одновременно доставала из чемодана хлеб, вареную картошку в мундирах и купленный на привокзальной площади кусочек сала.
На одной из длинных остановок мы вышли погулять на перрон. Я попросил показать паровоз, и она повела меня вдоль длинных вагонов поезда туда, где слышалось мощное шипение. Когда мы подошли поближе, передо мной предстало чёрное чудовище. Оно дышало, выпуская из себя пар, а иногда издавало очень пронзительный свист и выбрасывало в небо огромное облако чёрно-белого дыма. Его раскрашенные в красный цвет колёса и поршни походили на сомкнутые челюсти, что-то пережёвывающие внутри себя.
Огромная красная звезда, украшающая переднюю часть паровоза, вызвала у меня уважение: пятиконечные звездочки я часто видел в школе у пионеров. Их давали, слышал я, не каждому, а только тем, кто хорошо учился и помогал другим.
– А что, мама, этот паровоз хорошо учился? – спросил я.
– Почему ты так решил? – удивилась она странному вопросу.
– У него, видишь, – показал я пальцем, – красная звезда, как у пионера. Мать немного растерялась, но, подумав, ответила:
– Конечно, красную звезду просто так не дают. Вот и ты, если будешь хорошо учиться в школе, тоже получишь красную звёздочку.
– И тогда смогу ездить на таком паровозе?
– Когда вырастешь большой – сможешь.
Уже лежа в вагоне на нижней полке, я прислушивался к стуку колес и воображал, как впереди всех вагонов несётся наш чёрный паровоз с большой красной звездой на своей широкой груди. Там-та-та-там та там-та-та-там… – беспрерывно отбивали ритм колёса. Они несли меня к неизвестной и, как мне казалось, счастливой жизни в далёком Пятигорске.
Глава 2. Городская жизнь
По мере продвижения нашего поезда на юг деревья становились меньше ростом, а высокие ели совсем исчезли. Подъезжая к Пятигорску, я уже видел в окне вагона только голые низкорослые деревья да скудный кустарник на едва припорошенной снегом прошлогодней траве. Через неделю утомительного пути и за несколько дней до Нового года я и мать, наконец, ступили на перрон пятигорского вокзала.
От былой радости начавшегося путешествия у меня не осталось и следа. Только скорое наступление новогоднего праздника да предстоящая жизнь в неизвестном городе придавали мне ещё бодрость и надежду увидеть нечто более интересное, чем поездка в прокуренном и холодном вагоне поезда.
В первую очередь, оказавшись на привокзальной площади, я начал искать горы до облаков. Но сколько не крутился, ни одной не нашёл и стал теребить чемодан матери.
– Ма! Ты говорила, что в Пятигорске горы до облаков. А где они?
– Горы? – о чём-то думая, переспросила она. – Ах, горы? Видишь, к нам едет трамвай?
– Это который красный, как маленький поезд? – указал я на вынырнувшие из-за поворота улицы, гремящие и почему-то звонящие два вагончика.
– На нём мы сейчас будем добираться домой. Там ты и увидишь Машук. Гору Машук, – поправилась она.
Тем временем трамвайчик успел выгрузить на остановке людей, лихо развернулся и подъехал к нам. Небольшая толпа народа хлынула в сложившуюся пополам, как гармошка, деревянные двери.
– Ну-ка, сынок, залазь наверх по ступенькам да, смотри, не упади, – приказала мне мать, держа в обеих руках тяжёлые чемоданы.
Какой-то молодой мужчина подал сверху руку и помог ей затащить вещи. Толпа пассажиров «внесла» нас внутрь небольшого вагона, где по обе стороны вдоль стен располагались жёлтые деревянные лавки. Мест нам не досталось, но какая-то сердобольная пожилая женщина попросила сидящих раздвинуться и усадила меня возле себя.
Мать поставила чемоданы рядом, и я, успокоившись, стал смотреть в окно на несущиеся мне навстречу дома, деревья и голые кустарники вдоль дороги. На каждой остановке молодая девушка в кабине водителя дергала за железную ручку на толстой верёвке, отчего трамвай издавал переливистый звонок, предупреждающий пассажиров об отправлении. Постепенно их становилось меньше, и мать смогла сесть рядом со мной.
– Нравится Пятигорск? – спросила она.
– Здорово! – ответил я, упершись носом в протёртое моей рукой запотевшее стекло окна вагона.
Спустя некоторое время она позвала:
– Скоро выходить… Пойдём к двери.
Когда мы вышли из трамвая, то я сразу почувствовал сырость пятигорской зимы, несмотря на то, что снега было мало. Вместо него, кое-где виднелись слегка припорошенные лужи на мокром чёрном асфальте.
– Почему так мало снега? – удивился я. – На Новый год, мама, его тоже мало будет?
– Хорошо, если ещё будет. Это Юг, тёплые края. Есть страны, в которых снега вообще не бывает.
Такое известие немного расстроило: мне никогда не приходилось встречать Новый год без снега.
– А как же на санках кататься?
– Да никак! Но ты не переживай. По радио передавали, что в этот раз снег выпадет к Новому году. Чувствуешь, какой стал холодным ветер?
– Чувствую, – отозвался я.
– А во-он гора Машук. Только сейчас она вся в облаках, и в тумане её вершина не видна.
Я вгляделся. Там, куда показывала рука матери, возвышалось нечто огромное и поросшее голыми деревьями, между которыми изредка выглядывали белые многоэтажные дома.
– Это санатории, – пояснила мать. – В них отдыхают и лечатся больные люди.
Когда наступит лето, мы обязательно сходим туда. Я покажу тебе наш городской Цветник, каменного Орла и даже Провал. Ну а там, – показала она в противоположную сторону, – находится гора Бештау. Она ещё выше Машука, но её отсюда не видно, потому что она находится далеко на другом краю города.
– А к ней ты меня сводишь?
– Нет, сынок. Она большая и опасная. Детей водить туда нельзя.
– Детей нельзя водить? – удивился я. – А почему?
– Потому, что кончается на «у», – рассмеялась мать.
* * *Тогда она и предположить не могла, что её сыночек в десять лет, сговорившись с двумя закадычными дружками, Вовкой и Витькой, ничего не сказав родителям, уйдёт ранним летним утром «штурмовать» самую высокую вершину пятиглавого Бештау высотой в одна тысяча четыреста метров.
Помню, мы решили подниматься к вершине по прямой линии, наугад и совершенно не зная дороги. Из-за этого нам пришлось продираться сквозь дикий колючий шиповник, во множестве разросшийся на склонах горы. При подъёме неожиданно наткнулись на заброшенный рудник, где, по словам Витьки, якобы раньше добывался уран. Опасаясь возможной охраны, мы перешли на шёпот и стали продвигаться ползком (как разведчики!), пока не обошли этот таинственный и глубокий кратер.
И вот перед нами открылась лысая и остроконечная покрытая густой высокой травой самая высокая вершина Бештау. Теперь мы были почти у цели и, несмотря на усталость, ускорили восхождение. Для удобства стали цепляться за большие глыбы камней, как бы разбросанных по траве крутого склона. Хватаясь за них, было легче подниматься. Но когда один из камней вырвался из-под руки Витьки и скатился с крутизны рядом со мной, стало ясно: их лучше не трогать.
Постепенно склон вершины становилась всё круче и круче, но нам казалось, что ещё немного – и мы окажемся на самом верху. Но не тут-то было! Крутизна подъёма продолжала увеличиваться, и нам пришлось взбираться наверх уже на четвереньках, цепляясь за траву, чтобы не скатиться вниз.
Наконец, наш маленький отряд достиг вершины. Она представляла собой горизонтальную площадку, так же покрытую густой и шевелящейся от сильного ветра травой. Кое-как мы вскарабкались на неё и рухнули на спины, раскидав в стороны усталые руки и ноги.
Несколько минут все молчали, тяжело дыша и наслаждаясь покоем. Отдышавшись, заговорили. Над нами свистел ураганный ветер, и мы стали обсуждать, можно ли при таком ветре удержаться на ногах, чтобы полюбоваться окрестностями. Дело в том, что самая высокая вершина Бештау представляет собой довольно маленькую площадку, с которой можно легко свалиться под напором сильного ветра. Посоветовавшись, всё-таки решили подняться, взявшись за руки.
И вот, вцепившись друг в друга и преодолевая инстинктивный страх, мы встали! Свистящий ветер продолжал пугать нас, но когда мы увидели под своими ногами родной город и его окрестности, раскинувшиеся до самого горизонта, страх быстро пропал. Обдуваемые со всех сторон пронизывающим ветром, голодные и очень усталые, мы стали кричать и показывать друг другу знакомые места лежащего перед нами как на ладони Пятигорска. В тот радостный миг наши детские сердца переполнились великой гордостью за проделанный подъём. Мы почувствовали себя, стоя на самом верху Бештау, великими путешественниками. И это детское чувство гордости мне запомнилось на всю жизнь!
Пока мы были на вершине, солнце стало клониться к закату и напомнило о том, что нас могут уже искать родители. Надо было спешить домой. Однако спуск вниз оказался опаснее. Мелкие камни теперь летели нам вслед, поскольку приходилось буквально сбегать вниз. Мы остановились, напуганные камнепадом, и стали высматривать более безопасный спуск. Оглядевшись, заметили каменную тропинку, спускающуюся вниз по более отлогому соседнему склону горы и пересекающую ещё одну её небольшую вершину. При нашем восхождении этой тропы не было видно. И только теперь мы догадались, что именно здесь пролегала дорога, по которой пробирались наверх более сведущие путешественники.
Переход по другому спуску значительно удлинил путь, и мы вернулись домой только к восьми часам вечера. Бедные родители от кого-то уже узнали, куда мы ушли. Они сильно волновались весь день и обещали сочувствующим соседям устроить нам хорошую взбучку.
Но когда мы вернулись целыми и невредимыми, но очень уставшими, с исцарапанными до крови руками и лицами, то, поворчав для приличия, родители притихли. Мать помыла меня и усадили за ужин. Ведь победителей не судят. Не правда ли?!
* * *Новый год я уже встречал в кругу своей новой семьи и компании соседей-строителей. Наша квартира находилась на пятом этаже серого с толстыми стенами дома, пострадавшего во время войны от бомбёжек. Помещение было довольно обшарпанным, и можно было предположить, что до нас здесь долго никто не жил. Ободранные обои, наспех вставленные в окна куски стекла с неровными краями да облупившаяся краска на полу требовали ремонта. Но его пока не делали, решив на время поселить в дом строителей с их семьями.
Наша мебель состояла всего из одного стола и нескольких табуреток, сбитых отчимом из строганных досок. На одной из стен висела самодельная вешалка. Но кроватей не было, из-за чего приходилось спать на полу на где-то раздобытых родителями старых матрасах.
Вскоре пришли гости из соседних квартир, а с ними – и знакомые мне по дворовым играм дети. Было очень весело. Сначала мы галдели и бегали по лестничным пролётам дома со сломанными перилами, а потом всех гостей пригласили к праздничному столу.
Кому постарше, разрешили выпить тёмно-красного вина в честь наступающего праздника. Я хорошо помню, что оно называлось «Вермут». Один из рабочих налил его в рюмку и подал мне.
– Ну-ка попробуй, сынок.
– Коля, – вмешалась сидящая рядом женщина, – ему ещё рано.
– Ничего! – ответил тот, будучи уже навеселе. – Пусть попробует. Оно ж, Маша, сладкое…
Я посмотрел на отчима. Он держал полный стакан и одобрительно улыбался. Потом – на мать. Она погрозила пальцем, но за меня вступились двое мужчин, а одна молодая женщина крикнула:
– Да, брось ты, Лидка! С одной ему ничего не будет. Пусть человек выпьет за Новый год!
– Ну ладно, – согласилась мать, – только одну! – И погрозила мне пальцем.
Лишь после её слов я взял рюмку и осторожно отпил. Мужчины с любопытством стали наблюдать.
– Ну как? – спросил один из них.
– Сладкое, – смущённо ответил я.
– А я что говорил! – рассмеялся тот, кто был навеселе.
– Давай, давай, Владик! – подбадривали остальные, заметив, как я медленно и несмело начал опустошать рюмку.
Вино подействовало не сразу, но поразило меня сладостью и горячим ароматом, который постепенно стал растекаться по всему телу. Было очень приятно ощущать это тепло, от которого стала кружиться голова. Таких ощущений я не испытывал раньше и, когда начали разливать по второму разу, захотел попробовать ещё.
Но вторую рюмку мне уже не налили. Помня пьяные дебоши деда, я знал, что пить – плохо, но вот, если бы налили ещё, не отказался. Просить же самому мне не позволила гордость маленького человека, у которого уже начиналось складываться презрение к пьянству. И этот первый в жизни глоток удивительного «Вермута», вкус которого я помню до сих пор, был и первым испытанием формировавшейся во мне силы воли.
* * *После праздника мать попыталась устроить меня в детский сад, но свободного места ни в одном из них не нашлось. «Деньги надо давать, – подсказала соседка по дому. – Пятигорск – город блатной. Не дашь – от ворот поворот». Но на взятку у нас денег не было, да и к осени мне пора было идти в школу. Поэтому решили, что до начала учёбы я буду находиться под присмотром этой же соседки, которую звали тётя Валя. Она не работала по инвалидности и с удовольствием согласилась присмотреть за мной. Дело в том, что я подружился с её сыном, впрочем, как и со всеми ребятами двора. Тетя Валя всегда ласково называла его Петенькой, за что он получил от нас, мальчишек, прозвище Петюньчик. Правда, оно ему не очень нравилось, но в нашей дворовой компании была своеобразная демократия: если все признали данное кому-нибудь из нас прозвище, то оно «прилипало» навсегда. Конечно, кого постарше да посильнее, обзывать открыто побаивались. За такое можно было «схлопотать» и по шее.
Сына тети Вали я не обзывал. Тот был добрый и безобидный мальчик. Обращаясь к нему, называл просто Петькой. Иногда приходилось защищать его от любителей подразнить слабого, за что его мать относилась ко мне с симпатией и часто приглашала в гости. Моя же мать старалась не оставаться в долгу. Иногда совала ей «трёшку» и оставляла в нашей квартире больше продуктов с тем, чтобы я мог угостить и Петьку. Таким образом, мне пришлось снова сидеть дома, дожидаясь начала учебного года.
После работы на стройке мать с отчимом отправлялись, как тогда было принято говорить, «шабашить», то есть подрабатывать на стороне. Шабашка для отчима находилась всегда. Иван Григорьевич, так уважительно звали его приглашающие, был на все руки мастер. Помнится, не было ни одного взятого им нового дела, с которым бы он не справился.
Любознательный от природы Иван обладал хорошей памятью и хваткой русского самородка-самоучки. И имей отчим приличное образование, возможно, достиг бы чего-то большего. Однако его образование ограничивалось только четырьмя классами начальной школы.
Отчим оправдывал свою малограмотность тем, что начал работать рано, с четырнадцати лет, чтобы прокормить вырастившую его большую семью. Ему приходилось помогать отцу, класть печи. Потом – война. «Ну, а после, – рассказывал он, – какая учёба? Надо было поднимать младших братьев». Видимо, из-за этого его родня и ополчилась против матери: она уводила из семьи хорошего кормильца.
Отлично сознавая, что его способностям не хватает дальнейшего образования, Иван Григорьевич болезненно относился к этому пробелу. А будучи от природы ещё и хвастливым человеком, завидовал образованным людям, перед которыми его способности и смекалка как бы блекли. Эту зависть он пронесёт через все годы моей учебы в средней школе. Но это будет потом. Пока же я находился целыми днями на улице и постепенно осваивался в окрестностях нашего дома.
А поселили нас, семьи рабочих, приехавших из разных городов страны, в самом центре Пятигорска. Рядом, через дорогу, находилась школа №1. Поговаривали, что в нашем доме когда-то проживали работники КГБ, а их дети учились в этой школе. Недаром, она называлась образцовой и была обнесена высоким кирпичным забором, перелезть который нам, мальчишкам соседнего двора, было не под силу.
Наступил 1953 год. И вот, в начале марта, в день смерти товарища Сталина, мы смогли увидеть сразу всех учащихся школы №1. Уже с утра, после объявления по радио о кончине Вождя всех народов, из репродукторов непрерывным потоком лилась траурная музыка. Но никто и предположить не мог, что похоронная процессия пройдёт в тот день и мимо нашего дома.
Мы не поверили ушам, когда вдруг услышали вдалеке, в начале улицы, траурный марш, исполняемый духовым оркестром. На его заунывные звуки весь двор вывалился на тротуар. Действительно, по уличной дороге к нам приближалась траурная процессия. Впереди всех невозмутимо шёл и играл похоронный марш духовой оркестр. За ним, с красным знаменем и чёрными лентами, шагал в такт музыки высокий мужчина средних лет с заплаканными глазами. «Сам директор школы, Николай Иваныч, знамя несёт», – тихо прокомментировал кто-то из женщин, выбежавших вместе с нами. За директором шли юноши в белых рубашках и с чёрными бантами на груди. Они несли знамёна и венки с чёрными лентами. «Это комсомольцы», – послышался голос остановившегося прохожего.
Другая, самая длинная часть колонны, состояла из пионеров. Последние держали в руках красные плакаты с написанными бронзой словами прощания с дорогим Вождём и Учителем. Одеты они были, как и комсомольцы, в белые рубашки и блузы. В узлах их красных галстуков виднелись вплетённые чёрные ленточки, с которыми легкомысленно играл весенний ветерок.
Разинув рты, мы стали глазеть на эту красно-чёрную процессию. Кое-кто из участников шествия плакал. В основном, это были преподаватели, идущие во главе своих классов да некоторые «сознательные» пионеры, девчонки. Остальные шли молча и тихо переговаривались между собой.
Когда траурная колонна скрылась за поворотом школьного забора, и до нас стала долетать только затихающая медь оркестра, кто-то из взрослых сказал:
– Вот и не стало товарища Сталина!
– Да, хороший человек был, – ответила одна старушка и утёрла глаза краем платка, покрывающего её голову.
Затем она стала креститься за упокой Вождя народов, но стоящий рядом молодой мужчина в очках сделал ей замечание:
– Бабушка! Чего ты крестишься? Сталин был коммунистом и в бога не верил.
– Там, – ответила она, показывая корявым пальцем вверх, – мы все одинаковы перед Господом – и коммунисты, и не коммунисты. Царство ему небесное, – повторила она ещё раз и добавила крест со лба.
Окружающие замолчали, словно рассуждая про себя, кто же из них прав. Затем со словами соболезнования люди начали потихоньку расходиться. Некоторые, воспользовавшись встречей, стали переговариваться между собой. Особенно выделялась одна полная женщина, неожиданно начавшая из-за чего-то громко возражать своей товарке:
– Таня! Да, что ты говоришь? Прятала я эту бутылку проклятую от него целую неделю. Под умывальником. И что ты думаешь? Каждый день смотрела – она стояла на месте. Мне уже его самой стало жалко. Вижу, что чует он: где-то прячу. – «Нет, – думаю, – потерпишь, голубчик!» – А к нам брат обещался на днях зайти в гости. – «Вот когда придёт, – успокаивала я себя, – тогда вам и выставлю: жрите на здоровье».
А потом он, Зина, чего-то успокоился и даже, смотрю, повеселел, улыбается. Бутылка – на месте. Водка в ней целая. Но ночью всё-таки не выдержала. Потихоньку встала, достала её родимую, пробку-то пощупала, а она бряк – да на пол. Понюхала из горлышка – простая вода. Я – к нему. Дергаю за одеяло, а он, рожа проклятая, как засмеется и говорит: «Ну, что, дура, святую воду пасла? Дак, её ж можно и из-под крана налить!».
– Тьфу! – отвечаю. Вот придёт твой брат, так я вам из-под крана не одну, а две бутылки налью.
В это время в начале нашей улицы снова послышалась траурная музыка.
– Это что? Снова идут? – пробормотал стоявший ещё на месте мужчина в очках.
– Опять идут! – радостно закричал Петька.
По всей вероятности, он был не против того, чтобы ещё раз поглазеть на необычайное шествие. Такое ж не каждый день бывает!
– Да, тихо ты! Чего орёшь? Сталина же хоронят, – зашипели на него ещё не разошедшиеся по домам взрослые, возвращаясь на тротуар.
Второй проход траурной процессии обнаружил некоторые изменения в рядах идущих. Директор уже не плакал, но держался, по-прежнему, сурово и отрешенно. Комсомольцы, устав нести склоненные знамёна, подняли их повыше, для удобства, почти как на параде. Пионеры, не стесняясь, переговаривались между собой, а кое-кто даже улыбался, забыв о траурной торжественности момента.
Когда колонна начала проходила мимо нас уже в третий раз (директор школы, наверное, ещё помнил Святую Троицу), похоронная процессия выглядела плачевно. Усталые музыканты духового оркестра в некоторых местах траурного марша издавали какие-то сиплые звуки. Директор, упрямо наклонившись вперёд, нёс знамя так, что оно почти волочилось по асфальту. Комсомольцы же, не выдержав столь трудного для их молодых, но ещё неокрепших рук задания, положили древки знамён на плечи, а пионеры, с кислыми лицами, опустили плакаты и шагали молчаливой усталой толпой.
Конечно, тогда я был несмышленышем, о политике знал только со слов пьяного деда, но фальшь этого траурного шествия я почувствовал хорошо.
* * *Наступило лето. Стало непривычно жарко, но нас, детей, это совершенно не смущало. Вокруг мы находили немало интересных развлечений. Например, за нашим домом, во дворе, стояло старое здание конфетной фабрики. Оно притягивало, словно магнит, своим чудесным ароматом изготавливаемых там сладостей. Закрытые мелкой металлической сеткой окна располагались очень низко над землей, и в летнее время, особенно в жару, их открывали внутрь для проветривания цехов.
Цех для варки необыкновенно пахнущей конфетной массы был очень горячим и несмотря на открытые окна, жара заставляла работниц, одетых в белые халаты, подходить к ним. Ну, а тут-то мы, как стая воробьёв, и облепляли окошки с уже заранее проделанными нами в сетках отверстиями и просили жалобными голосами: «Тётенька, дай конфетки!»