Красный

Предисловие

Данное произведение является моей первой попыткой вообще что-либо сотворить в рукописном жанре. Я не считаю того множества стихов, которые были написаны, это иное, пережиток возраста, и только.

Как я смею предположить, у читателя может появиться некоторое количество вопросов. Отвечать буду как художник (коим являюсь на самом деле) и как автор. Почему «красный»? Красный – это первый цвет в спектре разложения белого цвета на множество других. Помимо этого, у этого цвета долгая история, несущая в себе множество противоречивых значений. Это и страсть, и смелость, и убийство. Это все то, что в нынешнее время показывают единицы. Был ли прототипом главного героя я? Отчасти. Львиная доля – да. Но какой автор не закладывает часть себя в характеры героев? И, в конце концов, о чем история? В центре повествования находится художник, и я стараюсь как можно детальнее и аллегоричнее изобразить все, что влияет на творчество человека. В первую очередь, безусловно, я использовал свои личные предметы побуждения к творчеству, будь то страсть, вера в лучшее, неизвестный страх и т.д. Со всем этим вам предстоит познакомиться в течение истории.

Что ж, я не сильно многословен, а потому не смею задерживать вас, дорогие мои. Я должен поблагодарить каждого, чьи глаза видят этот текст, и буду по гроб жизни признателен тому, чей мозг будет способен трактовать концовку. Приятного чтения!

Красный

Среди прочего, человек обладает ограниченным разумом.

Я снова слышал, как наши соседи занимались сексом. Однообразные стуки сливались в слащавую мешанину криков и звуков города, разносившихся по тесной квартире.

О, этот город. Сколько слов было сказано за все время о красоте городов, и не столь важно, идет ли речь о дневном состоянии мегаполиса, или же о красоте больших ярких вывесок, освещающих проспекты ничуть не хуже придорожных фонарей. Но ведь и началось все гораздо раньше. Задолго до моего переезда, задолго до моего взросления и даже рождения.

Я хочу сказать о полотнах. Великолепные гармонии красок, нанесенных на многомиллионное количество холстов. Холстов, которые с самого начала были обыкновенным камнем. В период своей юности человечество все делало своими руками. Мы сами замешивали и искали краски, использовали порой даже кровь соседей ради одного – ради описания образов. Можно ли сказать, что первые произведения искусства были сделаны на костях? Безусловно. Да и, должен признать, за две тысячи лет ничего не поменялось. Я это понял, когда впервые взял кисть в свои руки.

Для меня было чем-то неистово безумным и кричащим то, что создавали люди ради искусства, таким же кричащим я и пытался сделать свои творения. А описания концепций картин так и пестрели громкими выражениями. Увидеть, ранее невидимое. Узреть то, что неподвластно. Расширяйте сознание. И что было глубже того, что я испытывал во время работы? Наверное, только глотка Саши Грей.

Прошло время, и исчезло слово «вдохновение», сменившись «рабочим настроением». Я творил уже не то, что было видно при первом взгляде на объект или окружение, а то, что первоначально появлялось в моем разуме, и лишь потом находило воплощение в части реального мира. Дни были наполнены звуками скольжения грифеля карандаша по ткани, кисть становилась продолжением пальцев, а ночью же… не было более насыщенного духом идеи времени, чем темное время суток. Я засыпал за час, за два до рассвета, а иной раз, бывало, не ложился вовсе.

Тысячи художников были оценены миром только после своей смерти. Сотни – приняты в яркую богему при жизни. Я не принадлежал ни одному из этих чисел. Но все же был на коне. Заказы сыпались один за одним, и каждый концептуальнее другого, я творил! Но художник регрессирует, если выполняет только заказы и не творит для себя. Поиск – вот, что заставляет превосходить свою зону комфорта. Это и стало причиной переезда вашего покорного слуги.

Теперь я слышу ЭТО. Наверняка, в их квартире сейчас невероятно жарко, ибо температура разгоряченных сопрягающихся тел просто рвет воздух на мелкие части. Ее животный хрип в мешанине со стонами перекрикивает стук клавиш, а изголовье кровати, по всей видимости, проделало изрядную вмятину в стене. Эти двое трахались куда чаще, чем студенты в летнем лагере после отбоя. Я сидел в периодической тишине и молча завидовал и сочувствовал левой стене своей квартиры-студии. Почему завидовал? О, ну а кто из детей человеческих не любит секс? Этот момент, когда нет ни тревог, ни страха, ни капли гнева – есть только ты и твой партнер, ставший воплощением неги внизу живота, готовой вот-вот вырваться наружу. Да… Кто из нас не любит секс?

По всей видимости, мой сосед этажом ниже.

Я пересекался с этим доморощенным детективом как-то на улице, когда застрял перед терминалом оплаты, довольно долгое время не выдававшим мне чек. За мной не было очереди, но рядом со мной был этот отшельник, державшийся меня подозрительно и нормально угрюмо (небо было в тот день пасмурное, что приводит всех в такое «нормальное» состояние). Он постоянно озирался по сторонам, словно ожидая кого-то. Или чего-то. Его взгляд совмещал в себе едва сдерживаемую панику и любопытство. Он будто анализировал все проходящие, но в анализе этом читался поспешный вывод во всем. Знаете, таким людям для полноты образа не хватает шапочки из фольги.

Я помню, как он что-то говорил о снятии комиссии при пополнении счета, что близится восстание машин и что человечество не доведет себя до добра со всем своим технологическим прогрессом. Невероятно заикался, да. Было видно, что в голове этого создания живет невероятное количество знаний, но нужных ли? Ох уж этот вечно подозреваемый тип. Он явно был поклонником теорий заговора, и не скрывал этого. Как он вообще заговорил со мной? Я не помню. Вероятно, это все началось с упоминания о консьержке, которая провожает его не менее подозрительным взглядом, чем он смотрит на весь этот мир. Он говорил о слуге и о том, что они посланы «убрать лишних». Знаете, я не поклонник консперологии. Но из его уст эти вещи звучали убедительно и правдоподобно. Или же мне казалось так? Он сопоставлял факты, притянутые в своей правде за уши, но его вера в них была непоколебима. По всей видимости, эта вера и заставляла уверовать и других в его паранойю, создать иллюзию неотъемлемости в этой жизни. Что ж, многие из нас верят в то, что американцы не высадились на Луну, и что однажды нас убьет невесть откуда взявшаяся планета. Не нам судить таких людей. Так мне говорил мой сосед сверху.

– Люди боятся, это в их натуре. Они боятся, что потеряют все, на что копили долгие месяцы, боятся потерять любовников и супругов. Они боятся, потому что жадны. Знаешь, сосед, если ты однажды потеряешь десятки тысяч рублей, ради которых трудился, словно лошадь, целый месяц, что ты почувствуешь?

Этот вопрос вызвал у меня нервный смешок.

– Вот именно, сосед. Можно ли обвинять этих людей в жадности и скупости? И да, и нет. Мы ведь не видим закулисья, да? Мы не видим голодающего ребенка, который живет с ним и его женой, которая и забыла, что такое бритва, и как ей брить подмышки. Точно? Но также и не видим мы его корзину в интернет-магазине. Все эти шмотки за тысячи долларов, бриллианты, дорогие пылесосы с хреновой тучей насадок. Не видим, так ведь? Поэтому я предпочитаю оставаться в стороне от людей, зависимых от показателей успешности.

Он сидел передо мной за одним столиком на летней площадке и оценивал взглядом проходящих мимо официанток. Его взгляд был загружен, малость утомлен, но все ж не мертв, как у паренька двумя этажами ниже его. Его кисти выдавали писательский труд – он то и дело потирал и крутил запястья. Знаете, если вы в течении двух недель будете работать в офисе, набирая текст по восемь часов в день, то ваши мизинцы начнут неметь. Затем это онемение перейдет на предплечья. Выход: уволиться. Или хотя бы избавляться от тоннельного синдрома путем разминки кистей и периодической гимнастики.

– Они живут ради еды, – тихо вымолвил писатель. – И, блин, я не могу их осуждать. Человек ведь по природе хищник, ему нужно много еды. И мне, и тебе, мой дорогой друг. Нам эволюция позволила лишь не гнаться за антилопами на своих двух. Теперь мы это делаем на автомобилях. Ленивы и чертовски голодны.

Он подсел ко мне не случайно. Видел меня, когда я выносил мусор на улицу, а когда я подходил к подъезду, то лишь кивнул, чем спровоцировал ответный кивок. Теперь мой сосед сверху сидит передо мной, курит сигарету одну за одной, и то дело вращает между пальцами золотую зажигалку Зиппо. На ней была гравировка, и я не мог толком ее разглядеть. Надпись.

Поймав мой взгляд, сосед усмехнулся.

– Подкури, и будешь прощен. Ты куришь? Да? Ну и плевать. Целыми веками Фрейд и Ницше нам твердили о том, что мы все близимся к смерти, но, чисто теоретически, мы с тобой умираем быстрее. Знаешь, кто умирает быстрее нас? Чертовы лемминги. Эти психи склонны к суициду, представляешь?

Он прервался и отвел взгляд в сторону. Затем продолжил:

– Наверное, жаль, что у людей тоже есть эта черта.

Трахаться и вечно подозревать конец света, вот какая черта присуща людям.

– Сосед, а как ты думаешь, что было бы с матрицей, если бы Нео взял другую таблетку?

Очевидно, все бы осталось на своих местах. Подопечный героя Киану Ривза так и сказал: «Все вернется на свои места. Ты проснешься, и забудешь это, как страшный сон».

– Открою секрет. Машины все равно израсходовали бы себя.

Человек не видит мир таким, каков он есть. Зачастую…

Помните, чему нас учили родители? Я сейчас говорю о самых примитивных навыках. Разговаривать, держать ложку, ходить в туалет, пить, курить. Это все обычно для каждого человека, которого вы встретите на улице. Данные знания считаются для нас чем-то нормальным, обыденным и ничем не отличительным от других людей. А теперь скажите мне, чему нас учат родители или даже хренова жизнь, но что отличает нас друг от друга? Выбор. Правильный, мать его, выбор.

Мать не поддерживала мое стремление стать свободным художником, так как определяющим словом в ее жизни было слово Стабильность. Именно так, с большой буквы. Поставьте себя на место человека, который в начале третьего десятка больше восьмидесяти процентов финансов отдавал на ребенка. Готов биться об заклад, что наименьшее количество людей это не устроит. А что до остальных? Да вы будете трястись над тем, чтобы у вас была уверенность в том, что в заданный день и в заданное время вам на счет капнут долгожданные деньги. И вы ни копейки не потратите на себя, отнюдь. В нашей стране человек в первую очередь вынужден думать об оплате коммуналки да аренды, а никак ни о новых сапожках, ни о пальто, пригревающем задницу во время прогулки по зимнему промозглому поселку.

А что отец? Когда я думаю об этом мужике, вытащившем в свое время жену из состояния обреченности, у меня на лице появляется улыбка благодарности. Да, он ничем не отличается от других сотен мужиков, но есть в нем жилка, за которую если уцепиться, то ты и сделаешь правильный выбор. Этому меня батя и учил. «Сынок, – говорил он, – не бойся ошибаться. Главное иди к тому, к чему у тебя душа лежит». И старик не соврал. Я сделал, как мне кажется, свой выбор. И отец его поддержал.

Мои родители являются частью большого примера для каждого из нас, что как только вы появляетесь на свет, у большинства из вас есть возможность сравнивать. Вам дан шанс биполярного взгляда на ситуации. Такая ситуация заставляет ваши полушария буквально искрить от количества импульсов, по ним скользящим, левое связано с правым, и вы всегда стремитесь к большему. Если, конечно, на вас не забивали, и вы не укорененный интроверт.

Вспоминая о родителях, я часто невольно обращаюсь к своему прошлому. Особенно к школьным годам.

У каждого в классе был человек, становившийся во время классных заварушек козлом отпущения. Когда сквозь тишину должна пробиться шутка, то на этом человеке буквально весь свет клином сходится. Он как утенок в курятнике – обречен быть заклеванным. Именно так и было с вашим покорным слугой. Каков пацан без остроумных шуток и без внезапного эмоционального взрыва в адрес учителей? Хм, наверное, вовсе не пацан. Да что вы знаете об обиде за то, что над вами продолжают смеяться, не смотря ни на пену у рта, ни на слезы, ни на кровь из носа? Наверное, вы знаете все об этом. Я был по обеим сторонам этого фронта. И мне нигде не понравилось.

То ли дело, мой сосед справа. О, да, мне кажется, этот паренек сделал правильный выбор, едва появившись на свет. Внешне он так и представлял из себя оптимистичного, вечно улыбающегося человечка, словно его каждое утро ждала у плиты накрашенная девица в одном нижнем белье. И каждое утро разная. Я не знал, ни где он работал, ни его имени, ни его привычек и вкусов, но почему-то был уверен в том, что действительно сделал правильный выбор. В работе, в привычках, черт его знает, может даже и в имени. Он был доволен своей жизнью. Просторная квартира, лоджия, утепленный пол – казалось, у этого парня есть все, что только захочет современный обыватель. Быть может, они и не был богат, но точно был царем горы.

– Не важно, сколько ты зарабатываешь. Не важно, сколько у тебя подписчиков или какая у тебя скорость интернета. Пурга все это. Важно то, что делаешь здесь и сейчас, – так он сказал мне однажды.

И, вы знаете, я с этим соглашусь. Этот царь горы верил в лучшее и старался брать все, что ему так щедро предоставляла жизнь. И пока соседи слева упивались друг другом, и чем больше во мне закрадывались сомнения по поводу законного существования валют благодаря соседу снизу, тем с большей радостью я встречал этого паренька.

Для того, чтобы увидеть наготу этого мира, мне хватало минуты. Суть кроется в природе вещей, это факт. Каждый ваш вздох и каждый ваш шаг имеет последствие, все работает на вас. Вот, что нужно запомнить до конца собственных дней.

Ты дышишь дымом. И в нем же рождается твой поцелуй. Все эти соседи, да и люди в целом, так, мишура. Гораздо важнее то, что ты приходишь в самый нужный час и день. Почти каждый поздний вечер ты склоняешь голову надо мной и твой взгляд подобно револьверу пробивает мою голову с влажным треском. Эти руки, скользящие по животу, губы, замершие в одном положении на шее. Ты каждую ночь словно благословляешь меня на великие свершения. Есть что-то лучше того, что сейчас у меня в руках?

Город молчал, но ты говорила, и белая невесомая ткань скользила по твоей груди и бедрам каждый раз, когда ты входила в мою комнату. Я знал, что дверь за тобой никогда не запирается, ждал, когда ты уйдешь, но лишь потому, что знал, что ты вернешься вновь. Есть ли что-то, что нашептывает мне сюжеты моих картин? Безусловно. И в каждом готовом полотне был слышен твой голос. Но ты появилась гораздо раньше.

Злость рождает силу. Когда вы чувствуете внезапное прикосновение в плечо такой силы, что тело движется согласно импульсу, а голова доли секунд находится на месте, то здравый рассудок уходит на фон. Если не исчезает вовсе. Уже следующим вы ощущаете холодный бетон и нытье правого колено, и черт его знает, что способствовало падению – ваш тяжеленный портфель с учебниками за шестой класс, или одноклассник, злобно ржущий вам в лицо, словно вымирающая лошадь Пржевальского. Встать, толкнуть в ответ, ударить… или нет? Убежать, дабы не столкнуться с еще большим позором? А, может быть, и не надо вставать, притвориться мертвым? Но ты не умер, и тебе не так сильно больно, чтобы ты убегал в слезах домой.

Достаточно было крика и одного неуклюжего взмаха рукой, еще не остывшей от прикосновения с бетоном. Этого хватило, чтобы два мелких тела, вцепившись друг другу в рубашки, вылетели прямо в открытый школьный коридор. Стоп-кадр… Следующий образ перед тобой пугает не меньше, чем толпа одноклассников, готовых тебя запинать до посинения.

Отвратительный запах старых духов и потное зловоние то дело и щекочет твои ноздри, пока ты выслушиваешь от взрослой тетки лекцию о вреде насилия. Мамаша, вы даже насилия то не видели… В эти моменты меня откровенно могло пробить на дикий смех. Представьте себе картину, где на скамье подсудимых не маньяк, а его уцелевшая жертва, ненароком отправившая психа в больницу. И судью, который приговаривает бедолагу, который всего лишь защищался, к тюремному заключению. Вот так это выглядело. Плачущий маньяк, злобная жертва, и старый, жирный, зловонный судья.

В тот день после всего дерьма я и увидел тебя. Мелкая, с невероятно большим портфелем, ты сидела на полу, обхватив колени. Наверняка, мои шаги вспугнули тебя, но ты всего лишь подняла голову, посмотрев на меня заплаканными глазами. И мгновение остановилось. Мне тогда показалось, что я с самого рождения готов был встретиться с тобой только ради этого взгляда. Знаете, как выглядит пожар под водопадом? Вот это и произошло в моей малолетней душонке. Плоть, жечь, кровь, огонь, выбитые зубы обидчика, холодный пол… Теперь этого не существовало. Была лишь мелкая девчушка, поднявшаяся ко мне и не спускавшая взгляд с моей подбитой щеки. Помню, я забрал тебя с собой. Сразу же после первого знакомства.

Ты шепталась со мной о жестокости, как это услаждает души злобных детей, ты говорила о том, что тебя никто не понимает, а родители прикрываются многочисленными делами, кричала, что им не до тебя. Меня поразило, насколько ты прониклась этим миром и сколько пропускала через себя. И ты сказала мне, чтобы я взял карандаш в свои мелкие ручонки и начал рисовать. Так появился я.

Следующее твое появление не заставило себя долго ждать, хоть и прошли с последнего годы.

Да, я раньше любил смеяться над людьми. Но это не были привычные во всеобщем понимании шутки или, как принято говорить в иных кругах, подколы. Карандаш или обыкновенная шариковая ручка могут дать гораздо больший результат, чем просто слова. А каким было удовольствием рисовать первые в жизни карикатуры.

На создание этого понятия ушли целые века. От самых унижающих чувства и достоинства целых наций и рас зарисовок, до безобидных сатирических изображений человечество меняло направление жанра. И задеты были все. Евреи, бедные африканцы, политики, учителя – все становились жертвами карикатур. И я впервые пошел по стопам шаржистов.

Едва мой карандаш коснулся листа, как я увидел тебя. Повзрослевшая, статная, ты уже не была похожа на ту заплаканную жестокую девчушку с исполинским портфелем за спиной. Изменилось все, от походки до взгляда. Да, ты узнала меня. Как там говорилось? Искра, буря, безумие? Да, точно. Но теперь между нами вспыхнуло что-то большее. С самого первого твоего шага ты не покидала меня. Я рисовал, тихо про себя смеясь, а поднимая глаза, видел твою улыбку. Вот, что заставляло меня творить. Я видел тебя за плечом каждого из моих одногруппников, ты облюбовала каждого из них, но твоя верность, похожая на наследственное заболевание, была моей. Твои руки скользили по их глазам и губам, хватали их за волосы, и мне принадлежали лишь твои поцелуи. Я рисовал, не прекращая, смеясь в голос, не стесняясь ничего и никого в этом мире. И получил свое. А когда получил, то уже не нашел этих рук в засаленных волосах моих знакомых, перестал чувствовать и сладость прошенных губ. Ты вновь ушла, заставив меня не придать этому значения.

Да, из моей головы вылетел напрочь этот вкус, но облик твой моих мыслей не покидал. Так было до того дня, когда мой рост полностью остановился.

Ох, какие же это были ряды. Да им позавидовал бы любой клипмейкер группы Пинк Флойд. Знаете, что убивает личность? Равноправие. Оказавшись в равноправных рядах, ты рискуешь лишиться индивидуальности.

Я видел, как эти псевдоличности, облаченные в одинаковые одеяния, синхронно горланили одни и те же песни, изо дня в день. Они кричали о голоде, о сне, об оставленном доме. Еда – вот, что было их мечтой. Мягкая кровать была ценнее воды для путника, заплутавшего в пустыне. Они были как один молоды, и лишь у единиц пробивалась седина. У тех единиц, которые буквально держали за яйца эти стройные ряды исхудавших и немощных пикселей многодюймового монитора.

Нас приводили сюда для того, чтобы разрушить и слепить нечто новое. Но это новое так же создавалось эпохами. Формула, проверенная временем, лишь в одном случае на миллион давала сбой, но этого было достаточно для окончательного утверждения. Одна зелень, сломанная и разрушенная на корню, сделанная из стройных многогранных кубов, но превращенная в обтекаемые и податливые любому толчку шары. И я был этим шаром. Любой седоватый юнец так и норовил загнать меня в лузу, что, впрочем, довольно часто получалось. Поначалу. По истечению недель почти каждый из шаров изнашивался и приобретал шероховатости, преднамеренно начиная тормозить. Тормозил и я. О, где же ты была весь этот адский год?

Из рядов я вырвался оголтелым и ни к чему не приспособленным шариком, бледным, легким, пустым, и, сука, невероятно тупым.

Скажите, кто знает старика Кубрика? Непревзойденный мастер, законодатель современного кинематографа. А кто помнит Алекса из его фильма Заводной Апельсин? Думаете, я был таким же, как он? Поклонником ультранасилия, главарь банды и баламут? Смейтесь в голос, господа. Этот тупой и полый шар вместо моей головы вмещал в себя литры воды, воспламеняющейся от одного дыхания, движения спутывались и мои ноги, словно из дерьма слепленные, зигзагом уносили в то место, которое я гордо называл домом. Каждый раз так происходило со мной.

Ты берешь стакан, ребра которого от донышка расходятся в стороны к небу, а он полон. И ты думаешь: «Черт! Наполовину полон, или же наполовину пуст?» Только идиот будет задаваться этим вопросом, пристально разглядывая стенки пустого стеклянного стакана, в котором буквально мгновение назад был виски. Или коньяк. Или коньяк и виски с колой. Это не важно.

Теперь в твоих руках земля. Точнее, в одной руке, а второй рукой ты отчаянно пытаешься схватить что-нибудь более устойчивое, чем ты сам, и плачешь, плачешь как мелкая девчонка, обхватившая свои колени в истерическом припадке, ревешь как драная портовая шлюха во время прибытия авианосца после годового круиза. Еще немного, и твой живот сковывает жар и весь плач через глотку вырывается наружу. Ты хотел оставить след в истории? Нет, ты достоин лишь оставить след на этой земле, которую хватал и едва ли не пытался целовать в приступе рвоты. И вот в этот момент, когда я поднял глаза, полные слез и бурлящего спирта, я сквозь размытые линзы увидел тебя. Ты стояла за деревом и аккурат выглядывала из-за него. Я почему-то знал, что ты наблюдала за мной очень долгое время, присматривала, берегла, и, может, просто ждала подходящего момента. Долго же ты этот момент ждала, должен признать.

До нашей встречи прошли годы, я помню этот день. В памяти всплывает первое фото – дверь моей комнаты, сплошь утыканная мелкими гвоздями, как в напоминание о том, что не стоит злиться попусту. Второе фото – я вижу, как дверь подается мне навстречу, и я вижу знакомые пальцы. Меня словно отбрасывает назад во времени, к тем студенческим годам, но теперь я жду эти пальцы в своих волосах, но в локонах моих друзей и знакомых. Третий снимок позволяет мне увидеть тебя полностью. Ты впервые надела белое прозрачное платье.

Я видел, как ты дышишь, видел эту дрожь на твоих губах. Ты скучала. Я тоже скучал… Ту ночь мы полностью посвятили друг другу, наслаждаясь моментами в полной мере, и я никогда так прежде не творил, как в эту встречу. А что же теперь?

Теперь я каждое утро вижу тебя и чувствую твое тепло на кончиках пальцев, даже когда не касаюсь твоей кожи. Ты то исчезаешь, то появляешься, позволяя проникнуть в тебя без остатка. И мне кажется, что ты постоянно рядом со мной. Может, оно так и есть.

Прошли годы, и ты теперь не шепчешь мне о жестокости, ты не кричишь и не смеешься. Ты олицетворяешь спокойствие, достойное ленивца, заснувшего от воздействия травки. Я просто вижу тебя всякий раз, когда ты куришь со мной, но стоит мне потушить сигарету, и ты словно таешь вместе с этим дымом, растекаясь негой в воздухе. И на ум приходит фраза, сказанная однажды тобой во время одной из тех бессонных ночей, наполненных красками. «Человек не видит мира в полной мере. Зачастую он просто этого не хочет. Реже он просто боится. И точно ни разу в своей жизни он не сделает это, когда ему кто-то предоставит шанс», – сказала ты, безмолвно исчезая под утро и смешиваясь с голосами машин разросшегося и умирающего мегаполиса.

Вдохновение рождается точно так же, как и психическое заболевание. Сначала ты принимаешь, пытаешься лечить, овладеть этим. Но проходит время. И ты перестаешь понимать, к чему сдерживать то, что естественно? А оно ни хрена не стественно.

Круг I

Ты то, что тебя убивает