Зов Бездны

Мягкая посадка

Легенда о теплом приеме блудного сына по-своему красива. Однако придумали ее разъяренные отцы, ожидающие загулявших подростков с ремнем в крепкой руке. Сочинили, чтобы молодежь верила в светлое будущее, а потом пороли, чтобы покрепче усваивали суровое настоящее. Такая вот она, закадычная родительская любовь.

Земля манила Ахиллеса теплыми объятиями дома, в котором нет места политическим распрям и пожирающей душу пустоте, появившейся вскоре после выхода из длинного криосна. Однако в реальности прием оказался не столь дружелюбным.

“Вернувшийся” безо всяких проблем ввел в заблуждение энергомодуль на орбите, генерирующий защитное поле вокруг планеты, и проскочил за силовой кордон. Печально известный купол, созданный, чтобы оградить весь мир от заразы, по сути уничтожившей привычную нам Землю, податливо отключился, не создавая помех на пути корабля. Однако трудности начались уже после. В опасной близости от оптимальной точки входа в атмосферу бушевал масштабный циклон. Воздушные массы с невероятной скоростью стремились в сердце разразившегося шторма, увлекая за собой любой объект, встающий на пути. Стараясь не приближаться к колодцу пониженного давления, Ахиллес заблаговременно направил корабль под углом в сторону, вспоров нижний слой атмосферы по баллистической траектории. Решив не отдавать рискованную ситуацию на откуп автоматике, пилот с легким удовлетворением щелкнул переключателем автопилота и взялся за штурвал. Давно у него не было самостоятельных посадок на поверхность.

Задав системе промежуточные координаты обхода, Ахиллес быстрыми отточенными движениями выстроил векторы направления полета. Бортовой навигатор отреагировал мгновенно. На экране высветился отказ вычисления маршрута. Автоматика желала сделать все по-своему. А именно, направить корабль прямо навстречу прибывающим воздушным потокам. Однако прошитый электронный мозг “Вернувшегося” хоть и был куда умнее штатного предшественника, все же не дотягивал до Пилота Академии.

При такой скорости снижения на внешние элементы управления будет оказываться такое давление, что закрылки и подвижные сопла могут попросту не выдержать. Компьютер этого не знал, ведь в нем не было ни строчки информации о том, из какого материала изготовлены эти элементы. Зато Ахиллес, облазивший с инструментами корабль вдоль и поперек, знал о свойствах сплава корпуса “Вернувшегося” все. Траектория, предложенная системой, превратила бы корабль в безвольный кирпич еще до посадки на поверхность. “Вернувшийся” относился к малогабаритным торговым судам и имел свойственные своему классу “болячки”. В угоду низкой стоимости, наличия экранированного грузового отсека и двух гнезд под автоматические пушки, корпус был сварен из перекрывающих друг друга боралюминиевых листов по образу и подобию рыбьей чешуи. Для частых светошаговых прыжков такая конструкция корпуса была самой оптимальной – любое механическое повреждение можно устранить, поменяв всего одну “чешуйку”. Но в условиях преодоления давящих воздушно-водных масс, разогретая и пластичная после входа в атмосферу конструкция могла начать осыпаться. Внешние элементы управления, изготовленные из того же боралюминиевого композита, неизбежно бы деформировались. Поэтому Ахиллес, за пару секунд оценив обстановку, отмахнулся от предупреждений и построил смещенную по оси Z гиперболу отхода по своим ранее просчитанным векторам. Едва маршрут спроецировался на экран дополненной реальности, Ахиллес плавно увеличил тягу до 75%. Белый корабль, который вот-вот должен был оправдать свое название, пошел на снижение в опасной близости от гигантского циклона.

Лавируя меж замогильно черными облаками грозового кластера, "Вернувшийся” в последние мгновения резко менял траекторию полета и уходил от смертоносных электрических разрядов. Молнии вспыхивали и тут же расползались по чернильной тьме паутиной кипящей материи. Словно кривые пальцы Смерти, ломаные белые росчерки силились поймать небольшой корабль, но тот в последний момент всегда оказывался быстрее.

Корабль трясло, будто пустую скорлупу посреди морского шторма. Механизмы, компенсирующие запредельные перегрузки, вовсю отрабатывали каждый потраченный на их установку кредит. Кресло пилота, штурвал и экраны состояния корабля, находящиеся на независимой платформе с собственным стабилизатором, тряслись немного меньше. Однако Ахиллес, направляя звездолет, полагаясь уже на одно лишь чутье, боялся представить, что бы он испытывал, не будь под его пятой точкой дополнительной подвески. Все дисплеи ходили ходуном, построенный ранее маршрут давно превратился в глазах пилота в разноцветное месиво из точек, условных обозначений и промежуточных траекторий. Так что пилоту оставалось довериться подсознанию, кропотливо фиксирующему все мелкие изменения в окружающей какофонии звуков. Резко возросла частота колебаний правого заднего крыла? Штурвал влево и чуть вниз, чтобы обойти зону турбулентности. Миллисекунда затишья, которую мозг неподготовленного человека даже не зафиксирует, не говоря уже о реакции? Резкий рывок штурвала в сторону и вверх, а двигатели на мощность 10%. Вспышка мелькает рядом, едва не задевая корабль, неуловимо быстро сменивший свой курс. Сознание пилота отключено, глаза закрыты, чтобы не снабжать мозг мусорными деталями. Нервные нити, словно срощенные с проводами корабля, безошибочно ловят каждый краткий импульс и превращают его в реакцию тела. Стремительный чарльстон с самой Смертью, где нет возможности сделать ошибку в движении, сорвав ритм танца. Земля встречала своего пасынка с распростертыми объятиями, предварительно бросив его в преисподнюю.

“Если выживу при посадке, брошу курить”, – подумал Ахиллес, с трудом справляясь с обезумевшими рычагами тангажа. – “Только от выпивки отказываться не буду”.

“Вернувшегося” сильно тряхнуло. Сирена заголосила о пробоине в корпусе. Четвертый двигатель вспыхнул от попадания молнии. Мгновенно сработавшая система пожаротушения залила его углекислотой. Тяга резко упала на четверть, рысканье по курсу пошло значительно туже.

– Ладно-ладно, пить тоже больше не буду, – пробормотал Ахиллес, косясь на стремительно убывающее значение высоты.

Вдруг непроглядная завеса сменилась белесой пеленой. Тряска, вызванная штормом прекратилась так же резко, как и началась. Корабль словно замер в пространстве, настолько непривычным показалось отсутствие смертельной болтанки. Однако многочисленные датчики, чудом уцелевшие в водовороте кипящей материи, исправно сообщали о приближении к точке посадки. Невероятной силы шторм был преодолен.

Стараясь не перегружать поврежденные двигатели, Ахиллес медленно начал поворачивать. Пройдя вблизи конечных координат, пилот направил звездолет на снижение по спирали. С каждым витком, который был меньше предыдущего, в иллюминаторе корабля можно было различить все больше деталей поверхности. Однако Ахиллес не припал к стеклу, отдав системе приказ о самостоятельной посадке, как бы сделал любой на его месте. Выпускники Академии лучше остальных пилотов знали, что внушительное число крушений происходит именно из-за неправильного поведения автоматики при стыковке с планетой. Зависнув в пятидесяти метрах над поверхностью, Ахиллес принялся постепенно, мелкими рывками, опускать корабль. Из-за сгоревшего в шторме двигателя, не получалось снижаться равномерно. Третий движок начал покашливать, звездолет затрясло. Скачкообразная тяга не давала посадить корабль сразу. Пара метров, выравнивание, ожидание стабилизации третьего, снова пара метров вниз. Вдруг, когда выпущенные стойки шасси не доставали до земли каких-то пять-шесть метров, третий двигатель хлопнул и умолк. Автоматика не успела распределить резко упавшую тягу, и корабль рухнул вниз. Не стабилизированный по горизонтали “Вернувшийся” всей своей массой надавил на стойку шасси, первой коснувшейся земли, и с лязгом переломил ее. Корабль неловко покачнулся и завалился носом кверху. В довершении к мягкой посадке, за которую вполне можно было лишить пилота лицензии, третий двигатель вновь ожил, плюнул реактивной струей, и тут же воспламенился. Под сдавленный мат пилота, система пожаротушения залила углекислотой и его, лишив корабль последней надежды на взлет.

Спрыгнув, наконец, на землю, Ахиллес сощурился. В его глаза ударил солнечный свет, который в кабине сильно ослаблялся светофильтрами. “Вернувшийся” стоял, или вернее сказать, полулежал на самом краю огромного поля.

Ахиллес попытался скрыть досаду, осматривая звездолет.

– Виртуозненько, блять. Ничего не скажешь.

Прятать эмоции у него выходило не очень.

Позади корабля начиналась не то роща, не то полноценный лес. Следуя предписаниям кодекса Пилотов, правильнее было бы "осуществить посадку корабля на расстоянии не менее 250 метров от ближайшей естественной или искусственной неровности, а также иного вида рельефа, затрудняющего обзор местности вокруг посадочного поля". Но Ахиллес решил послать это правило ко всем чертям.

Он подошел к линии подлеска, лег на траву и разгерметизировал шлем. Воздух, который вот уже не один десяток лет превращал в труху легкие каждого человека, устремился в его широкую грудь. Пахло прелой луговой травой. Из-за спины струился сырой запах леса. Земля, которая избавилась от людей, была все такой же прекрасной. Ахиллес вдруг понял, что его сумбурный путь кончается. Последние годы, едва очнувшись после сорокалетнего криосна, он потратил на возвращение сюда, хоть и знал, что это грозит неминуемой смертью. И вот дорога, что так бездарно завела его в небытие, из которого он вышел стариком, уткнулась в пункт назначения. На глазах молодого пилота, враз оказавшегося в теле седого старца, предательски выступили слезы. Он глубоко дышал и представлял, как зараза стремительно сокращает последние минуты его жизни.

Решивший бросить курить Ахиллес достал пачку и чиркнул зажигалкой. Он мог позволить себе сигарету наедине с девственно чистой от людей планетой. Из леса вылетела, шумно хлопая крыльями, семья перепелов. Мир, очистившийся от людей, теперь принадлежал им, самым первым его обитателям – животным.

На обезлюдевшей планете лежал пилот и курил. Как вдруг лес за его спиной заговорил хриплым и подвыпившим, но вполне человеческим голосом.

– Мд-а, после такой посадки я бы еще и выпил. Будешь?

Конец пути

Колеса деревянной телеги тихо поскрипывали в такт шагам сгорбленной кобылы. В воздухе плыл жаркий аромат летнего сухостоя. Высушенные летние травы отдавали свои горьковатые запахи безграничному небу. Солнце светило тем ярче и веселей, чем меньше медовухи оставалось в бутылке Ахиллеса.

Его новый знакомый сидел рядом и, виртуозно отмахиваясь от пристающих мух, умудрялся одной рукой держать вожжи, а другой попеременно отгонять насекомых и браться за бутылку с такой же медовухой. Однако она уже была практически пустой. И с каждым разом этот факт беспокоил ее владельца все больше.

– Иван Прокопьевич, да вы мою допивайте, – нарушил тишину Ахиллес, заметив красноречивые взгляды попутчика.

– Тьфу ты, бестия. Да Ваня я. Иван, сталбыть. Ежели нужда у тебя в заморочках. Эт тебя замудрено кличут. А мы, чай, люди местные, простые. С космосов не свалившиеся. Так что ты моего батюшку вспоминать бросай. Ни к чему это.

Иван смачно сплюнул на дорогу и деловито поторопил кобылу. Его рука будто без ведома хозяина ловким движением подвинула бутылку Ахиллеса поближе.

– А далеко до поселения?

– Да порядком еще, чего лукавить. Да ты шибко не нервничай, доедем к вечеру. А там я тебя нашим умникам представлю. С ними-то тебе будет о чем полопотать. – Иван глотнул и довольно крякнул, – И никакой медовухи не нужно будет.

Пару минут ехали молча.

– А что за умники? – полюбопытствовал наконец Ахиллес.

– Да разные. Сидят там в своих лабораториях окаянных, света белого не видят. Сгинут так скоро, как пить дать. Человеку же что? Солнышко нужно, да воздух свежий. А они знай только, носятся по НИИ своему, химичат, да кричат друг на друга на сборищах. К ним-то тебе и надо. А к кому, если не к ним, а?

Ахиллес развел руками.

– То-то и оно, я тоже не знаю. Если с умниками не сладишь, вдруг чего, у меня местечко конечно найдется. Егоровна поворчит, да перестанет. Но ты к ним все же попробуй. А я мужик хоть и простой, но одно за жизнь таки усек. Ежели кто лежнем лежит и помирать собирается, тому надобно помочь. И медовухи налить, – с этими словами Иван влил в себя остатки содержимого бутылки Ахиллеса и сунул пустую емкость за пазуху.

На этой глубокомысленной фразе диалог исчерпал себя, и Ахиллесу осталось лишь расслабиться и наслаждаться пейзажами, которые он не видел уже больше сорока лет. Легко спиртное немного затуманило разум. Напряженные мышцы наконец расслабились. Отрешенность, испытанная утром, куда-то исчезла, но на ее место не пришла тревога. Вместо нее в голове плясали юркие мысли и образы, которые мгновенно исчезали, не оставаясь в памяти. Ласковый земной ветер унес с собой последние частицы иных миров с комбинезона пилота. Родные звуки и запахи убаюкивали измотанного посадкой Ахиллеса. Он непроизвольно улыбнулся, когда услышал щебет птиц и, незаметно для себя, погрузился в сон.

Из крепкого сна его вырвала настойчивая рука Ивана, остервенело трясущая его плечо.

– Давай, продирай глаза, приехали.

Ахиллес протер глаза и осмотрелся. Телега и правда стояла. По правую сторону высилось многоэтажное сооружение из железобетона. Вокруг стояли приземистые строения подсобного хозяйства. Стояла глубокая ночь. Работали лишь некоторые уличные фонари, расположенные около подъезда к главному входу в здание. Вывеска над крыльцом давным-давно развалилась, но немного правее, на стене висела большая гравюра с портретом Игоря Васильевича Курчатова. Несомненно, эта громада была тем самым НИИ, о котором говорил Иван.

– Ты, покамест, тут посиди, да вожжи подержи. А я схожу, в ихнюю телеболталку позвоню.

Иван, беспрестанно кряхтя, слез с телеги. Проходя мимо лошади он хотел ласково потрепать ее по голове. Однако, вместо этого, не рассчитал размаха и дал ей подзатыльник. Лошадь не оценила, но и не сильно обиделась. Видимо медовуха была частым спутником их совместных поездок.

Пока Иван вызванивал обитателей НИИ по внутренней связи, Ахиллес встал на телегу и огляделся. Несомненно, это был небольшой наукоград. Вероятно закрытый и военного типа, потому что жилые здания за территорией института были низкими, панельными и до боли знакомыми. В большинстве окон горел слабый мерцающий свет, будто бы от керосиновых ламп. У каждого подъезда, однако, горел электрический фонарь. Дороги не освещались.

– Ну все, сталбыть, – сказал подошедший Иван. – Спустится главный умник щас, потолкуете. Ежели ночлега тебе не предложат, то разыщи улицу Зорге, дом 3, пристроим.

– Спасибо, Иван! – Ахиллес крепко пожал ему руку. – Не забуду.

– Бывай, космолетчик!

Иван взгромоздился на телегу и махнул Ахиллесу. Затем тронул вожжи и направил кобылу в темноту. Скоро о его существовании продолжал напоминать лишь скрип колес. Но и он быстро затих.

Ахиллес услышал резкий писк и оглянулся. Массивная входная дверь отворилась, и оттуда высунулся высокий человек в белом халате. Он кивнул Ахиллесу и продолжал держать дверь открытой.

– Магнитный замок. Продолжаем поддерживать видимость порядка и секретности, – сказал человек Ахиллесу, едва они зашли внутрь. – Мое имя Ульрих. Я директор, главный инженер-физик и еще много кто нашего НИИ. Кадров в современных условиях нам, как понимаете, не хватает.

– Ахиллес.

– Вы пилот, верно? Уважаемый Иван Прокопьевич изложил суть им увиденного. Правда, в довольно путанной и свойственной лишь ему манере.

– Вроде того. Закончил Академию и облетел весь ближний космос. Вплоть до системы Центавра.

– Пилот это хорошо, – задумчиво протянул Ульрих. – Пилотов-то среди нас и нет. Давайте пройдём в мой кабинет. Уверен, как у Вас, так и у меня, найдётся масса вопросов друг к другу.

Комнатка, в которую они поднялись, вряд ли была достойна звания кабинета директора НИИ. Скорее всего раньше здесь располагались несколько младших научных сотрудников института. Однако, внутри было просто и уютно. В углу коптила выкрашенная в темно-зелёный буржуйка, труба которой выходила в подобие вытяжного шкафа. На полу лежал толстый ковёр, который вряд ли выбивался чаще раза в вечность. У окна располагался простенький стол с кучей разных чертежей и отключенным от сети компьютером. Стены, по негласной традиции любого научного заведения, были увешаны календарями-ровесниками Ахиллеса.

– Такой кабинет легче отапливать, – объяснил физик и сел за стол.

Ахиллес последовал его примеру и оккупировал кресло напротив.

– Итак, – начал Ульрих, – что же побудило Вас неким образом пробить энергетический купол вокруг карантинной планеты и рухнуть на наши грешные головы?

– Это длинная история. Боюсь, она не стоит такого внимания, – раздраженно отмахнулся Ахиллес.

– Почему же? – изумился учёный.

– Все равно это ничего не изменит. Я здесь. Прилетел сюда сознательно, потому что знал, что меня ждёт.

– Вы меня интригуете все больше и больше.

– Послушайте, Ульрих. Я же знаю, что уже труп. Странно, что я дожил до этого вечера, и что вы с Иваном чувствуете себя нормально. Я ведь думал, что здесь вообще никого не осталось. Но да ладно, это не меняет сути. Видимо, вы каким-то чудом иммунны к вирусу в воздухе, меня это не так волнует. Не сейчас, но через час-два мне конец. Я выплюну свои легкие на этот стол, не успев закончить историю. Так для чего мне вообще начинать эту исповедь? Это конец моего пути. Дайте мне место встретить его молча и наедине с собой. О большем я не прошу.

Воцарилась тишина. Пауза, однако, была недолгой.

– Я даже не знаю, с чего бы мне начать, Ахиллес.

Ульрих шумно вздохнул и усмехнулся своим мыслям.

– Боюсь Ваш конец отлагается. По крайней мере, до тех пор, пока Вы не решите искусственно его приблизить. Никакого вируса нет. И уже очень давно. Чувствую, мне многое нужно Вам рассказать. И, раз уж я начал, то позвольте мне провести небольшой экскурс в новейшую историю Земли…

Ветер перемен

Освещение в маленьком кабинете было выключено, чтобы не тратить драгоценную энергию. Мягкий полумрак разрезали лишь две свечи на высоком подсвечнике. На нем было место для трёх. Но нынешнее время любило бережливых.

– Первоначальное название города затерялось. Точнее, мы старательно его забыли. Ещё в самом начале, когда стало понятно, к какому хаосу неизбежно все катится. Мы по ночам выбирались на дороги, срезали знаки и указатели, маскировали повороты, приводящие сюда. Хорошо хоть, городок было тяжело заметить тем, кто не знал о его существовании. Те же, кто был в курсе, либо полегли в беспорядках, либо тоже предпочли забыть.

– И как, помогло?

– На удивление, да. Основной поток беженцев сюда так и не добрался. Приходили уже потом, спустя год или два. Но все, как один, оставались жить здесь и никому о своей находке не рассказывали. Правда, мы сами не могли поверить, что нас не захлестнуло. Года три мы выставляли охранение. Не спали, тряслись. Запирались на все замки и ходили за водой парами. В лес за дровами ездила экспедиция на трёх машинах, все были при оружии. Это пока бензин не закончился. Теперь уж не так.

– Что, неужели отсюда никто не уходил? Ведь от них тоже могла просочиться информация.

Ахиллес с удовольствием принял предложенную Ульрихом сигарету. Прикуривать пришлось от свечи.

– Уходили. Две группы. Первая – взвод специальной охраны наукограда. Им это предписывали инструкции. Ещё в первый месяц, когда в соседних регионах начали убивать военных и полицейских от голода. Будто у них было, что съесть. Хорошие ребята были, ушли восстанавливать закон и порядок. Вернулось двое. Один вскоре умер, заразился от кого-то в походе. Второй перестал говорить. Причину мы так и не узнали. Очевидно, насмотрелся. Судьба остальных нам неизвестна, но она, в целом, предсказуема.

– А вторая?

– А вторая группа была из наших. Через год после начала эпидемии. Мы тогда еще не начали производить еду сами, а армейский резерв подходил к концу. Они выкрали оружие, перерезали охрану склада и унесли все, на что хватило сил. Мы нашли их тела через месяц. Заплутали в окрестной глуши, оголодали и перебили друг друга. Как видите, новое название города очень подходит его непростой судьбе.

– Кнохенштадт?

– Город на костях. На общем собрании мы дали друг другу слово, что не повторим печальные ошибки прошлого, как бы это ни звучало высокопарно. Название города отныне стало нашим вечным напоминанием.

Ульрих устало потер глаза. Время близилось к утру. Долгая беседа утомила главного инженера. Он встал, посмотрел на едва занимающийся рассвет и предложил:

– Раз уж у нас обоих ночь прошла без сна, не помешало бы пройтись. Здесь красивые рассветы.

Пока они спускались и шли от немного удалённого от жилых домов НИИ, небо посветлело. Робкие солнечные лучи разрезали утренний туман. Из недалекой рощи послышалась трель соловья. Было около пяти утра. Влажная прохлада отгоняла сонливость и напитывала жилы Ахиллеса бодростью и так быстро утерянной молодостью. Вместе с солнцем, восставало зарытое глубоко в землю желание жить. Небо, бесконечная пропасть живого воздуха, кружило голову и вновь напоминало о полетах. За годы обучения и работы, Ахиллес преодолел миллионы километров безвоздушного пространства, но о радости полета ему по-прежнему напоминало только небо Земли.

– А почему немецкое название?

– Здесь всегда было очень большое разнообразие национальностей. В особенности, до эпидемии. Поэтому, после того, как мы решили отказаться от прошлого, начали придумывать новые названия для всего. «Кнохенштадт» короче, чем «Город на костях», «Вилле де Ос» или, скажем, «Воскорнери Кагхаг». Все предлагали варианты на языках своих предков, окончательное решение вынесли голосованием. Так же и с улицами. Теперь у нас, к примеру, улица Королева пересекается со Швухтштрассе. А улица Зорге – с проспектом Шарля Фабри. От проспекта там одно название, но тогда это показалось нам забавным.