- -
- 100%
- +
Эсминцы Минной дивизии минировали подходы к базам германского флота при любой погоде. Изменчивая балтийская зима, то покрывала море тонким слоем серого льда, то разводьями, из которых поднимался пар и клочьями стелился над морем. Мокрый снег забивал глаза, рот, ноздри людей, находившихся на верхних палубах, а ледяная шуга забивала забортные отверстия миноносцев. Зимние походы кораблей были очень тяжелыми.
Командующий Минной дивизией Балтийского моря капитан 1 ранга Александр Васильевич Колчак, не щадил ни себя, ни подчиненных. Не каждый командир владеет умением плавать во льдах, А.В.Колчак таким умением обладал. Огромный практический опыт, полученный им в северных экспедициях, помог изучить балтийский лед во всех тонкостях. А.В.Колчак-Полярный, как звали его среди офицеров, знал, когда можно идти сквозь льды, хотя внешне они казались непроходимыми, и чувствовал когда миноносцу нельзя соваться в лед, хотя с палубы он казался непрочным и легко проходимым.
Постановка мин у чужих берегов всегда опасна не только потому, что можно нарваться на корабли противника, но и тем, что в тяжелых метеоусловиях, можно подорваться на своих же минах.
В конце декабря 1915 года, эскадренный миноносец «Забияка», только что переданный флоту, следуя совместно с эскадренными миноносцами «Новик» и «Победитель», под прикрытием угольных «Сибирского Стрелка», «Генерала Кондратенко» и «Пограничника» на постановку минного заграждения, к занятыми немцами Либаве и Мемелю, подорвался на одной из двух замеченных плавающих мин. Это случилось 24 декабря в пяти милях на SW от маяка Нижний Дагерорт.
На «Забияке» обнаружили мину прямо по курсу, когда до нее оставалось 12—20 м. Командир корабля капитан 2 ранга Коменский приказал рулевому взять «Право на борт», и мина прошла от левого борта на расстоянии меньше 2 м. Когда мина поравнялась с мостиком, последовала команда «Лево на борт», но корму корабля отвести от мины не удалось. Раздался страшный взрыв, в небо взметнулся столб пламени и воды. «Забияка» осел на корму и, описывая циркуляцию вправо, остановился. У миноносца был разрушен правый борт в кормовой части корабля, повреждено днище. Через большую пробоину вода проникла в кондукторское помещение и кормовой кубрик команды. Не выдержала переборка, разделяющая кормовой кубрик и румпельное отделение – туда начала поступать вода. Паропроводы и рулевое устройство были разрушены взрывом, руль заклинило в положении вправо 15о.
Погибло 12 человек – три кондуктора, девять матросов, было ранено восемь человек Через пробоину «Забияка» набрал много воды, но, благодаря героическим усилиям экипажа, остался на плаву, и на буксире эскадренного миноносца «Новик», в условиях сильной зыби и сильного северо-западного ветра, со скоростью не более 5 уз, под охраной «Победителя» был отбуксирован в Ревельскую гавань.
Но опасный и напряженный труд моряков Балтийского флота наносил урон кайзеровскому флоту и в условиях зимней Балтики. На пути из Либавы в Киль, 13 января 1916 года подорвался на минном заграждении, выставленном в декабре 1915 года русскими миноносцами, к югу от Готланда, германский крейсер «Любек», получивший пробоину в корме и повреждение руля. Потерявший ход крейсер, сначала буксировал миноносец сопровождения, затем, подошедшее на помощь из Данцига, портовое судно. С трудом «Любек» удалось довести на буксире до Нейфарвассера.
Миноносцы Минной дивизии не только выполняли минные постановки. Они конвоировали суда, обеспечивали работу землечерпалок, по углублению фарватера в Моонзудском проливе, охраняли тральщики при тралении фарватеров, вели противолодочную оборону входов в базы Балтийского флота, обеспечивали артиллерийское прикрытие флангов армии, осуществляли фельдъегерскую связь между Гельсингфорсом, Ревелем, Куйвасто, Кронштадтом и Санкт-Петербургом, и делали многое другое, что поручалось их экипажам командованием Балтийского флота и Минной дивизии. В конце января 1916 года на эскадренном миноносце «Охотник» был поднят брейд-вымпел командующего Минной дивизией капитана 1 ранга А.В.Колчака. С помощью ледокола «Трувор», часть миноносцев дивизии вывели на внешний рейд для уничтожения девиации и проведения боевой учебы.
Февраль прошел в интенсивной подготовке миноносцев к началу боевой работы. Проводились плановые ремонты машин и механизмов, доукомплектовывались экипажи, готовилось тыловое обеспечение.
Весна 1916 года выдалась поздней, боевая деятельность миноносцев началась в середине марта. Только 21 марта эсминцы вышли в море к мысу Лехтма, для прикрытия работ тральщиков, проводивших проверку фарватеров. Корабли Минной дивизии, приняв на борт мины, совместно с заградителем «Волга» 26 марта выставили минное заграждение на подходе к Балтийскому порту.
28 марта эсминцы прикрывали отряд минных заградителей
«Амур», «Волга», «Лена», «Свирь» при постановке южной части минного заграждения Передовой позиции, имевшей целью служить передовым рубежом для боя с прорывающимся в Финский залив противником, и обеспечивать оборону флангов Або-Аландского и Моонзундского районов.
Капитан 1 ранга А.В.Колчак, в середине апреля, получив, как говорили тогда, «черных орлов на погоны», стал контр-адмиралом. 18 апреля А.В.Колчак, несмотря на державшийся прибрежный лед, на миноносце «Охотник», в сопровождении «Сибирского стрелка», совершил разведочный поход к острову Вормс. В это время эскадренный миноносец «Разящий» все еще находился у стенки Сандвикского завода в Гельсингфорсе. Ремонт заканчивался. На корабле наводился порядок. Матросы драили палубу, мыли и подкрашивали надстройки.
С первого дня своей службы на «Разящем» мичман Садовинский погрузился не столько в корабельный мир артиллерийского, торпедного и минного оружия, как в бумажный мир накладных, денежных требований, ремонтных и раздаточных ведомостей; окрасочных, хозяйственных и прочих «переходящих сумм», приказов по Минной дивизии, по Морскому ведомству, циркуляров Главного морского штаба, переписки с судоремонтными заводами, портом и прочими организациями, часто со штампами «конфиденциально», «секретно» или «совершенно секретно».
Этот бумажный мир захлестнул мичмана, и если бы не определенный опыт, полученный на должности офицера-воспитателя Морского корпуса, тоже достаточно изобиловавшей отчетностью, Садовинский разбирался бы с бумагами еще дольше. Пронумерованный, подшитый в папках канцелярии, этот бумажный мир, отражавший будничную, хлопотливую и неприметную с берега, жизнь боевого корабля, постепенно становился для Садовинского понятным и простым. 20 апреля, среда. Гельсингфорс. В этот день мичман Садовинский, в первый раз заступил дежурным по кораблю.7:00 – побудка, 7:30 – завтрак, 8:00 – команду развели по работам, 11:00 – развели пары в котлах № 1— 2— 4, 12:00 – обед, 13:30 – чай, 14:00 – приготовились к походу, 16:00 – прекратили пары в котлах № 1—2—4, 17:30 – окончили работы, 18:00 – ужин, 18:30 – команду уволили на берег, 20:00 – раздали койки, 24:00 – команда с берега вернулась. Нетчиков нет.
В первый раз расписался в вахтенном журнале корабля мичман Садовинский.
Далее из вахтенного журнала «Разящего»:
апреля, четверг. Гельсингфорс.
7:00. Развели пары в котлах № 1—3—4.
9:00. Снялись со швартова – пошли на пробу машин. 13:50. Пошли на уничтожение девиации, стали на якорь. 14:30 . Возвратились с уничтожения девиации. апреля, пятница. Гельсингфорс.
13:20. Снялись с якоря и швартов, и пошли для определения девиации. 15:10. Возвратились с определения девиации. Стали на якорь и швартов.
Плавание боевого корабля, прокладка его курсов без учета девиации корабельных компасов, может привести к серьезным навигационным авариям. Девиация судового компаса – это отклонение его чувствительного элемента от направления магнитного меридиана под действием магнитного поля судна.
Уничтожение девиации на флоте всегда было искусством, где-то сродни шаманству. Полностью уничтожить девиацию не удается, поэтому существуют таблицы, составляемые на судне, для каждого магнитного компаса, в которых указывается остаточная девиация, на различных курсах. Таблицы девиации учитываются при прокладке курса корабля.
Превратил это искусство в науку, начальник Главного гидрографического управления флота, создатель теории о девиации и конструктор прибора для определения и устранения девиации (дефлектора), специалист по морской навигации, член-корреспондент Российской Академии Наук, генерал-майор Иван Петрович де-Колонг.
С Морского корпуса, Бруно Садовинский интересовался навигацией, лоцией, девиацией. Его увлекало в морском деле все то, что позволяло использовать математику, особенно прикладную ее часть. В дополнение к учебной программе, Бруно самостоятельно изучал вопросы теории девиации магнитного компаса, причины ее возникновения, практические способы измерения и уничтожения. Он перечитал все, что было по этому вопросу в корпусной библиотеке. Это увлечение математикой было известно его друзьям по корпусу, и вызывало, как серьезное уважение, так и насмешки, свойственные беззаботной гардемаринской юности.
АТТЕСТАТ
Морского Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича Корпуса сим свидетельствует, что гардемарин Старший унтер-офицер Бруно Садовинский при выпуске из Корпуса заслужил следующие баллы: (далее следуют наименование 37 предметов. – А.Л.). Из числа 172 гардемарин состоит по списку старшинства 66-м.
В виду сего, на основании ст. 65 книги III Свода Морских постановлений изд.1910 г. означенный гардемарин пользуется правами окончившего высшее специальное учебное заведение. № 7946 30 июля 1915 г. Директор Морского Е.И.В.Н.Ц. Корпуса
Контр-адмиарл Карцов
Так вот, высший бал – 12, существовавший тогда для оценки знаний в российской высшей школе, был у Бруно Садовинского по следующим дисциплинам: лоция, девиация компасов, математика – дифференциальное и интегральное исчисление, морская артиллерия.
12 баллов по теории девиации компасов считались недостижимыми среди гардемаринов его выпуска, потому что, преподававший в корпусе теорию девиации, основоположник этой теории и автор единственного учебника по девиации, любил повторять: «На 12 баллов теорию девиации знает только господь бог, снабдивший земной шар магнетизмом, на 11 – я, а гардемарин может рассчитывать только на 10 баллов».
Далее в аттестате Садовинского по 11 баллов следовали: навигация, морское дело, аналитическая геометрия, кораблестроение. Его привлекала удивительная романтика древней морской профессии, тысячи лет назад рожденной умами моряков…
Гардемарин Бруно Садовинский, уже в корпусе, проявлял незаурядные способности к точным наукам, которые при развитии, позволили бы ему в будущем, стать видным военным ученым-гидрографом, кораблестроителем или преподавателем Морской Академии. Об этом говорит и следующий факт: перелистывая подписанный им в 1914 году учебник «Кораблестроение», я обратил внимание, на то, что на листах учебника нет библиотечных штампов или отметок. Значит, это личная книга владельца, он купил ее для себя. Что-то я не припоминаю, чтобы кто-либо из курсантов моего курса в 1969 году, за собственные средства, приобретал технические учебники. Небольшие курсантские деньги было логичнее потратить с девушкой в кафе. Небольшой штрих – но в нем уже проявляется характер человека. Ему 20 лет и он настойчиво, глубоко изучает морские дисциплины. Повторю, в его выпускном аттестате по морским предметам – лоции, девиации компасов, морской артиллерии, дифференциальному и интегральному исчислению, будет стоять высший балл – 12.
Во время проводимых на миноносце «Разящий» работ по определению и уничтожению девиации, мичман Садовинский, не только помогал проводить их, но и сам вникал во все детали, перепроверял расчеты, особенно в отсчете величин сил, измеряемых дефлектором, для того чтобы свести к минимуму ошибки наблюдений.
По собственному опыту он знал, как влияют погрешности вычислений, особенно при вычислении таблиц остаточной девиации. Если ошибки в уничтожении девиации скажутся лишь в том, что величина остаточной девиации будет несколько большая, чем обычно – это не страшно: например: вместо 1о она достигнет 3о. Но если допущены ошибки в составлении таблиц остаточной девиации, это может повлечь за собой очень серьезные последствия, вплоть до аварии корабля.
К 15 ч 22 апреля 1916 года работы по определению девиации корабельных компасов на миноносце «Разящий» были закончены. Мичман Садовинский доложил командиру о готовности компасного хозяйства к выходу в море.
23 апреля, суббота. Гельсингфорс. В субботу, во второй половине дня мичман Садовинский впервые выбрался в город. Из Южной гавани он вышел на Рыночную площадь и залюбовался восхитительным фонтаном с фигурой морской нимфы. Ему понравилась жизнерадостная бронзовая нимфа своей игривостью и непринужденностью. Пройдя мимо фонтана, мичман оказался на Эспланаде – главной и, пожалуй, самой красивой улице города.
До войны Гельсингфорс наводняли чиновники различных российских ведомств, торговцы, врачи, преподаватели русских учебных заведений. Город бурлил и жил своей, особой жизнью, жизнью, свойственной портовым городам. Но особый блеск и даже очарование этому городу и его финско-шведско-русскому обществу придавали флотские офицеры – элита российского офицерского корпуса.
По вечерам и в выходные дни нарядная Эспланада заполнялась фланирующими со своими спутницами флотскими офицерами. Семьи русских моряков быстро осваивались с особенностями жизни в Финляндии и, чувствовали себя в Гельсингфорсе, как дома, многие отлично владели шведским языком, что считалось в то время хорошим тоном среди местного русского общества.
В центре Эспланады располагался бульвар, засаженный липами и каштанами. В апреле, на ветках каштанов уже набухли крупные коричневые почки, и у мичмана при их виде возникло щемящее, теплое чувство, наверно от того, что в город уже пришла весна, несмотря ни на что, даже на войну. Потянувшись, мичман Садовинский дотянулся до ветки и сорвал тугую твердую почку. Он растер ее пальцами и вдохнул аромат молодой зелени и сразу вспомнилось детство, проведенное в тихом украинском городке Славута, что в Волынской губернии. Стряхнув воспоминания, через боковую улицу мичман вышел на Сенатскую площадь к ступеням Лютеранского кафедрального собора. Эта часть города настолько напоминала Петербург, что невольно захотелось оглянуться и поискать взглядом Неву. В центре площади воздвигнут великолепный памятник Александру II. На постаменте из красного гранита, в окружении скульптур «Закон», «Мир», «Свет»,
«Труд» возвышалась фигура Императора-Освободителя.
Луч закатного солнца скользнул по кресту собора, вспыхнул на секунду, будто нимбом окутал купол и потух. Стало заметно свежее. Пройдя по улице имени Царевны Софьи, мичман опять вышел на Эспланаду. Не взирая на военное время, субботние улицы города наполняла нарядно одетая публика. На ее фоне, строго выделялись черной формой морские патрули: начальник патруля – офицер, рядом с ним два матроса с винтовками с примкнутыми штыками. В этом чувствовалась война, да еще в грузных низких силуэтах линкоров, застывших вдали Гельсингфорской бухты.
Начинало смеркаться. Мичман посмотрел на часы. Время, до возвращения на «Разящий», еще было.
Предстоит постановка в док. После дока выход в море. Как там сложится? – подумал он. Потянуло посидеть в уютной, комфортной обстановке и хорошо поужинать.
В самом начале бульвара Эспланады, со стороны залива, среди деревьев расположился небольшой ресторан. Здание ресторана – стеклянный шатер, с двумя боковыми стеклянными эркерами, все в огонь ках электрических лампочек, видных сквозь зеркальные стекла, манило теплом и уютом. Войдя через бесшумную стеклянную дверь, мичман, сразу, еще с порога, услышал завораживающую мелодию, только входящего в моду, танго. Раздевшись, он присел за крайний столик, у окна. Небольшой оркестр прекрасно знал свое дело. Повернувшись и подняв руку, чтобы подозвать кельнера, Бруно уловил свое отражение в зеркальной стене напротив. Форма всегда сидела на нем отлично. Идеальная белизна воротничка, черный тщательно повязанный галстук, еще не потускневшее золото погон, и юношеский сияющий взгляд. 22 года – черт возьми!
Что угодно господину мичману? – чуть нараспев, раздался голос финна-официанта. На свежую скатерть, легла книжечка меню в кожаном переплете с бронзовыми виньетками.
Покинув ресторан, мичман зашагал по притихшему ночному Гельсингфорсу, в сторону порта. Синие холодные лампочки уличных фонарей, вкрученных с началом войны, для уменьшения заметности го рода с воздуха, ничего не освещали и внизу. Город остерегался бомб с германских «цеппелинов», бесшумно прилетавших время от времени со стороны моря. Ночи в апреле, на широте Гельсингфорса бледные, почти без звезд, предвестники знаменитых белых ночей. Ветер стих, и воздух окутался ароматом зацветающей в парках сирени. В памяти всплыла и тихо звучала мелодия танго. В такие минуты жизнь кажется прекрасной и вечной…
Первый раз я попал в Хельсинки в 1996 году, в апреле месяце. Это была моя первая заграничная поездка. С чувством душевного трепета, проводил я взглядом, промелькнувшие в вагонном окне поезда «Сибелиус», невысокие столбики границы. Я – за границей. Но, выйдя из здания железнодорожного вокзала на улицу Маннергейма, пройдя по Эспланаде и оказавшись на Сенатской площади у знаменитой лестницы Кафедрального Собора, я окунулся в русский мир, в российскую историю.
Памятник русскому императору, российская имперская архитектура. Слева от меня возвышалось строгое здание главного корпуса Университета, справа – белоколонное здание Сената. Вспомнилось, когда-то прочитанное, о Хельсинки – Белая столица севера.
В пору моей курсантской юности, зачитываясь романами Соболева «Капитальный ремонт», Лавренева «Синее и белое», рассказами Колбасьева, главная база Российского императорского флота казалась мне чем-то очень далеким и недоступным. Чарующие звучания названий: Гельсингфорс, Свеаборг, Эспланада, заставляли меня с жадностью вчитываться в описания службы и жизни блестящих русских морских офицеров, овеянных славой Наварина и Синопа и, как нас учили, бесславием Порт-Артура и Цусимы. Со временем все оказалось иначе. Собственная служба на крайнем севере, не то что бы притупила юношескую романтичность, но отодвинула ее куда-то вглубь, в отдаленные потайные уголки души.
Но стоило мне вступить на гранитные плиты Эспланады, как я почувствовал, что «судеб морских таинственная вязь» начинает плести свои узоры. Мне показалось, что время сместилось на восемьдесят лет назад, и я вдруг, мысленно, увидел белые офицерские кителя, золото кортиков и погон, заполнившие улицу. Гельсингфорс жил своей жизнью 1916 года.
27 апреля, 1916 года, среда, Гельсингфорс.
15 ч 20 мин эскадренный миноносец «Разящий» снялся с якоря и швартов и вошел в плавучий док.
Мичман Садовинский, впервые в своей офицерской жизни, участвовал в доковании корабля. Миноносец втягивался в узкое тело дока незаметно для глаза, сантиметр за сантиметром. Бруно с волнением ожидал того загадочного момента, когда корабль, медленно обсыхая, сам станет сушей. Швартовая команда, выбирая и травя тросы, располагала миноносец строго по осевой линии дока. После откачки балласта и всплытия дока, корпус миноносца, опершись на кильблоки, обнажился ниже ватерлинии. Запахло морскими водорослями и тиной.
Старший боцманмат распределил матросов по работам: одни скребками скоблили борта миноносца, обернув головы старыми тельняшками на манер бурнусов, оставив узкую щелку, чтобы не попадали в глаза осколки ракушек, счищали с бортов обрастания – раковины моллюсков, водоросли, ржавчину, другие грунтовали очищенные участки корпуса, и красили их.
Корабельный инженер-механик лейтенант В.И.Нейман 2-й с вольноопределяющимся по механической части Г.С.Игнатьевым, произвели осмотр линий гребных валов и дейдвудных сальников. Задержались у гребных винтов: Нейман внимательно осматривал и ощупывал лопасти каждого бронзового винта, не обошли вниманием баллер и перо руля, Игнатьев записывал замечания в формуляр. Работы необходимо было выполнить силами команды за два дня.
Экипаж выполнил все работы в срок, и «Разящий» покинул плавучий док.
Из вахтенного журнала «Разящего»:
29 апреля, пятница. Из Гельсингфорса в Ревель.
17:15. Вышли из плавучего дока и пошли в Ревель, для производства артиллерийской и минной стрельбы.
20:40. Пришли в Ревель и стали на швартовы к миноносцу «Ловкому», левым бортом.
На переходе повезло с погодой. Безбрежная даль моря, голубое небо, ровный ход миноносца – все это, вызвало хорошее настроение офицеров на ходовом мостике, и передалось матросам – рулевому, стоявшему за штурвалом и сигнальщикам, находившимся слева и справа на крыльях мостика. Мичман Ляпидевский, держа обе руки на машинном телеграфе, мурлыкал популярный мотив. Бинокль колебался на его груди, и, казалось, подпевал в такт хозяину. Садовинский, стоя за спиной Ляпидевского в полоборота по ходу корабля, наблюдал за большой чайкой, камнем бросавшейся в воду, и оставлявшей после себя на поверхности маленький белый бурунчик.
Внешняя благодать длилась недолго. Мысли вернулись к предстоящим, на полигоне в Ревеле, стрельбам.
Средневековый город Ревель – город медлительный и неторопливый. Шпили католических церквей, соседствуют в нем с островерхими крышами домов горожан. Старые парки, заполненные ветвистыми деревьями – дубами и липами, располагают к покою, а узкие улицы старого города, многое повидавшие на своем веку, не любят суеты. В отличие от штаба Балтийского флота, который располагался в Гельсингфорсе, штаб Минной дивизии был размещен в Ревеле. Миноносцы 9-го дивизиона под брейд-вымпелом капитана 1 ранга А.В.Развозова, базировавшиеся на Гельсингфорс, частенько выступали в роли посыльных, для связи штаба флота со штабом Минной дивизии, которой командовал контр-адмирал А.В.Колчак. Переходы миноносцев были короткими и недолгими, туда и обратно.
Апрель 1916 года выдался для Балтийского флота «жарким». 15 апреля германские самолеты во время авианалета, сумели попасть в линкор «Слава» тремя из десяти сброшенных бомб. Цеппелины также пытались поразить 80-кг бомбами «Славу», но пришедшие на помощь миноносцы, ответили плотным огнем своих 76-мм зенитных пушек и отогнали дирижабли. Все чаще разгорались над Рижским заливом и кораблями воздушные бои, в которых наши летчики, действуя почти всегда в меньшинстве, давали серьезный отпор врагу.
В ночь с 22 на 23 апреля эскадренные миноносцы «Охотник» и «Пограничник», под прикрытием «Сибирского стрелка», поставили у Михайловского маяка минное заграждение, препятствующее проникновению германских миноносцев, катеров и подводных лодок в Ирбенский пролив и дальше в Рижский залив. Круглые сутки миноносцы Минной Дивизии Балтийского моря несли здесь дозоры и прикрывали в проливе новые постановки минных заграждений, частично сорванных в период зимних штормов. Разнорабочие войны делали свое будничное, боевое дело.
Вахтенный журнал миноносца «Разящий»:
30 апреля, суббота. Ревель.
9:45. Снялись со швартовых и подошли к стенке для погрузки угля. 13:20. Окончили погрузку угля. Уголь Кардиф, команды грузило 42 чел., приняли 38 тонны.
14:10. Отошли от стенки и стали на швартовы к миноносцу «Видному», левым бортом.
Угольные ямы на миноносцах типа «Деятельный» располагались вдоль бортов, что служило дополнительной защитой котельных отделений корабля, в случае попадания в борт снаряда. Девять горловин угольных ям на палубе «Разящего» по правому борту, девять – по левому. Старший на погрузке угля – «чернослива», как называли его матросы, кочегарный унтер-офицер 1-ой статьи расставил, выделенных на погрузку матросов, у горловин. Матросы переносили уголь в мешках на спине, ссыпали его в горловины и так, до полного заполнения ям. Переносили тонну и более на человека.
Опытные матросы, заталкивали в рот паклю, от проникновения в легкие тонкой угольной пыли. Матросские спины заливал пот, смешанный с угольной пылью, и эта «абразивная» смесь раздирала кожу шеи, плеч, подмышек, проникала в глаза и уши. Погрузка угля на угольных миноносцах – тяжелейшая, «адская» работа.
По окончании погрузки горловины задраивались крышками, палуба скатывалась водой, отмывалась от угольной пыли надстройка и экипаж отправлялся на берег в баню.
Из воспоминаний вице-адмирала Л.А.Коршунова, пересказанных мне позже его сыном, контр-адмиралом Ю.Л.Коршуновым: «в Российском императорском флоте, во время срочных, «авральных» погрузок угля на миноносцах, в работе принимали участие и молодые офицеры, наравне с матросами.
Из вахтенного журнала миноносца «Разящий»:
1 мая, воскресенье. Ревель.
9:20. Снялись со швартовых и пошли на минную и артиллерийскую стрельбу.
10:40. Произвели артиллерийскую стрельбу из 75 мм орудий, израсходовано 30 снарядов.
11:00. Произвели минную стрельбу – 1 выстрел, мина потонула. 12:00. Возвратились со стрельб.