- -
- 100%
- +
В один из вечеров мама принесла письмо с хлопка от Юрки. В нашей семье не принято было читать чужие письма. Даже когда мне в девятилетнем возрасте писал мальчик – друг из пионерлагеря, его письма лежали нераспечатанные у меня на письменном столе до тех пор, пока я не приду и их не прочитаю. Я всегда удивлялась рассказам подруги, что мама читает все ее письма. Мне внушили мысль о неприкосновенности чужой переписки с того возраста, когда я еще не умела ни писать, ни читать.
Проводив маму до дверей в свободный мир (на улицу выходить так и не разрешали, да и не было у меня подходящей одежды для этого) я с замиранием сердца распечатала конверт. Быстро пробежав глазами текст, я не нашла там ничего особенного, просто дружеское письмо. В глубине души я надеялась получить хоть какой-то намек на его нежные чувства ко мне. Будучи не очень уверена в их наличии, мне хотелось бы какого-то подтверждения, которое я могла бы перечитывать много раз, и засыпать, прижимая к сердцу.
Прочитав письмо раза три и не найдя никаких намеков на нежные чувства, я разочарованно стала запихивать листки обратно в конверт. И тут заметила в конверте еще один листочек. Дрожащими руками вытащила его и развернула. Там был рисунок, сделанный ручкой на тетрадном листочке: Иисус распятый на кресте. Вернее, я сначала подумала, что это Иисус. Под рисунком было подписано: «Эту жертву, Наташка, я приношу богам. Пусть боги будут милостивы к тебе, сделают самой счастливой и помогут в осуществлении всех желаний». В замешательстве я долго рассматривала рисунок. Как это понимать? Что он себя приносит в жертву? Или кого-то еще? Или это вообще надо понимать иносказательно, что любые жертвы годятся, лишь бы мне было хорошо? Я бережно спрятала письмо в карман больничного халата и решила посоветоваться завтра с мамой и узнать ее мнение.
Потом я стала думать о маме. Как она постарела и сдала после смерти папы. Как стала мучиться бессонницей и вскакивать ночью от кошмаров. Папа наш умер скоропостижно, его положили на обследование в больницу по поводу жалоб на боли в желудке. После глотания зонда и других медицинских манипуляций у него открылось кровотечение, и он тут же умер. Даже бригада реанимации не успела прибежать. Для всех нас это было страшной неожиданностью. Дома все напоминало о папе: его картины, чертежи, мебель, сделанная его руками. Братишка стал бояться оставаться дома один. Бабушка совсем поседела и сгорбилась, перестала гадать на картах, да и я перестала просить ее об этом. И, как водится, в полный голос заявили о себе материальные проблемы: работала одна мама, бабушка получала минимальную пенсию, а для семьи из четырех человек этого было мало.
Я решила перевестись на вечернее отделение, чтобы устроиться на работу. Но тут одна мамина знакомая, Галина Ивановна, предложила мне работать у нее по вечерам. Она занималась репетиторством по физике. Спрос на репетиторство был бешеный, поскольку родители не хотели отправлять своих детей в армию – в разгаре была война в Афганистане, а в институтах были военные кафедры. Поэтому вопрос поступления в вуз для многих был в прямом смысле вопросом жизни и смерти.
Галина Ивановна, не в силах отказаться от денег, набрала три группы десятиклассников по десять человек в каждой, и при этом не успевала их опрашивать. А они, пользуясь этим, ничего и не учили. Я должна была изменить эту ситуацию, забирая учеников по одному в другую комнату и опрашивая на знание физических законов и формул. Несмотря на то, что я была всего на два года старше их (а выглядела даже моложе, потому что носила длинную косу и не красилась), мне удалось с первых же дней работы установить дистанцию, не поддаваясь заигрываниям и различным уговорам. Я безжалостно ставила двойки за невыученные темы.
Таким образом, процесс изучения физики у наших школьников со скрипом, но пошел. А я сама настолько хорошо выучила физику, что меня послали от института на Республиканскую олимпиаду по физике в Самарканд, где я заняла 5 место. Все это было в прошлом году, все ученики Галины Ивановны успешно поступили в вузы. В этом году наше сотрудничество должно было продолжиться, а вместо этого я «загораю» в больнице.
Мои мысли прервал приход медсестры со шприцами и таблетками. А я удивилась тому, какой виток совершили мои мысли: от Юрки с его письмом до Галины Ивановны с абитуриентами. Медсестра открыла дверь в коридор, и оттуда противно потянуло запахом хлорки. В палату заглянула женщина из соседней палаты:
– Меняемся – я тебе журнал, а ты мне книжку?
Журнал «Огонек» мне не очень нравился, но все-таки это не «Спутник агитатора» и не «Сельская жизнь», пойдет. Тем более, все Юркины книжки я читала уже по третьему кругу. Потирая мягкое место после укола, полезла под матрац в свою «библиотеку».
Инфекционная больница № 5 продолжала жить своей жизнью, каждая минута которой приближала меня к долгожданной свободе и выздоровлению.
Глава 14
Наконец-то наступил долгожданный день освобождения! Я и не подозревала о том, какое счастье видеть родную улицу, выходить из дома когда захочется, и спать в своей, а не в больничной кровати. Правда, на дальние походы у меня пока нет сил, врачи прописали мне еще две недели постельного режима дома. И еще мне предписывалась строгая диета на ближайшие шесть месяцев: ничего жирного, жареного, острого – проще перечислить те немногочисленные продукты, которые можно. Бабушка по мере сил старается приготовить повкуснее и поразнообразнее этот мой небогатый перечень. А я, как человек с сильной волей смотрю почти без сожаления на остальных домочадцев, уплетающих котлеты с жареной картошкой с солеными огурцами и чай с тортом «Сказка». Гордо восседаю за столом с вечным своим творогом (как же я его ненавижу!), паровыми тефтелями и чаем с сухариками.
Между делом мы смотрим телевизор. В новостях сообщают, что Узбекистан выполнил и даже перевыполнил план по хлопку. Значит, скоро будут вывозить студентов и начнутся занятия в институте! Каждый год из-за хлопка осенний семестр у нас вполовину короче: вместо четырех месяцев длится два. Материал начитывается в бешеном темпе, в расписание ставят ежедневно четыре пары.
Меня очень волнует ситуация с работой у Галины Ивановны. Словно услышав мои мысли, она звонит и просит меня прийти. Оказывается, она пыталась взять вместо меня кого-то другого, но что-то у них не заладилось. Я с радостью соглашаюсь, и с первого занятия возвращаюсь, шатаясь от усталости. Нагрузки мне еще не по силам. Стараюсь не показать этого маме и бабушке.
Через несколько дней звонят из деканата с просьбой предъявить оправдательный документ по поводу отсутствия на хлопке. В противном случае – исключение из института. Декан долго рассматривает справку из инфекционной больницы. Видимо мой бледный и болезненный вид говорит сам за себя, и меня отпускают с миром. Не спеша спускаюсь по лестнице, держась за перила, здороваюсь с преподавателем с кафедры геодезии. Он останавливает меня и спрашивает:
– Это ты – девочка, которая умеет снимать фильмы?
Я неуверенно киваю в ответ.
– Мы тебя ищем уже два года! Хочешь работать у нас на кафедре?
Услышав кодовое слово «работа», я радостно вздрагиваю и отвечаю:
– Конечно.
Так я попала на кафедру прикладной геодезии в научно-исследовательскую студенческую группу. Наш руководитель, Анатолий Константинович, с которым я повстречалась на лестнице, ветеран войны, талантливый ученый и очень хороший человек. Все его научные идеи успешно воплотились в жизнь через 25 лет. Жаль только, что он не дожил до этого.
Первые киносъемки, которые мне поручили, касались работы с геодезическими приборами на местности. Местностью служил двор нашего факультета. Мне сделать это было совсем не трудно, мешали только многочисленные зеваки, которые лезли в кадр. Через пару дней я принесла готовые для просмотра материалы. Анатолий Константинович был очарован мой обязательностью и ответственностью и не заставлял меня сидеть на кафедре «от сих до сих».
Неожиданной любовью прониклась ко мне буфетчица тетя Аня. Увидев, как я медитирую над пережаренными пирожками и котлетами и ухожу ни с чем, она стала оставлять мне бутерброды с докторской колбасой. Пусть колбаса была сделана из туалетной бумаги, но надо же мне было что-то есть!
Наступила поздняя осень. Студентов вывезли с хлопка, и занятия в институте должны были начаться со дня на день. Юрка не звонил, не писал и не появлялся. Я отчаянно скучала по нему. Мама старалась уйти от темы, если я пыталась поговорить о нем, говоря, что жизнь сама все расставит по местам. Такая концепция меня не устраивала, и я пыталась проконсультироваться со всеми подружками, получая прямо противоположные советы.
Однажды вечером, идя на работу к Галине Ивановне, я столкнулась с Юркой у себя во дворе, причем он вел себя так, как будто мы расстались только вчера.
– Юр, я на работу.
– Я с тобой, – решительно развернулся он.
– А что ты будешь там делать?
– Подожду тебя на улице.
Но пока мы доехали до Туркво, пошел сильный дождь со снегом. Забежали в подъезд, все залепленные снегом, и стали отряхиваться. Ни про какую улицу не могло быть и речи, и мы зашли вдвоем.
Галина Ивановна не видела нас, дверь открыла ее дочка-шестиклассница. При виде незнакомого взрослого мальчика у нее округлились глаза. Я не знала, что скажет мне Галина Ивановна по поводу прихода Юрки. Рассудив, что его появление навряд ли может послужить причиной моего увольнения, если не пострадает дело, я провела его в «свою» комнату, а сама пошла поздороваться и взять первого ученика.
Первых двух человек я опросила без приключений. Вернувшись с третьим учеником, увидела около Юрки дочку Галины Ивановны Надюшку.
Она, похоже, решила не ждать милостей от природы, и начала процесс «кадрения». Ученикам не очень нравилось отвечать мне формулы при такой обширной веселящейся аудитории. Пару раз пришлось одернуть их и призвать к порядку. Юрка понял, что он меня подводит. У нас была удивительная способность, при каком-то событии или разговоре просто обменяться взглядами, и сразу понять, что другой думает по этому поводу. Показав на стоящую в углу гитару, он тихо сказал Наде:
– Хочешь, сыграю?
Та с восторгом согласилась.
«Только бы петь не начал», – подумала я, но он, будто угадав мои мысли, тихонько наигрывал какие-то мелодии.
Когда я опросила всех и стала складывать в сумку свои книжки, он все-таки запел.
Отчего почему я забыть не могу
Твоих синих задумчивых глаз.
Дети как-то в саду, может быть на беду
Называли влюбленными нас.
За это слово что бы только я не дал
Для тебя я на все пойду.
Волшебную лестницу выстрою до неба
Зажгу счастливую звезду.
Тут на пороге появилась Галина Ивановна и сказала:
– О, у вас тут веселье…
– Здравствуйте! – Юрка встал и поклонился, выдав самую обаятельную из своих улыбок.
– Мама, мы тихо, – вскинулась Надежда.
– Мы уже уходим, – сказала я.
– Да, – поддержал меня Юрка, – до свидания.
Быстро одевшись, мы вывалились на лестничную площадку.
– Больше я тебя с собой не возьму.
– А что, все было так плохо?
– А тебе как кажется?
– Мне кажется, что тебе нельзя сумку тяжелую таскать, – улыбнулся он, забирая у меня сумку, – давай я тебя провожу, а то мама твоя меня поругает.
Как-то вечером мы куда-то ходили всей компанией, и он меня не проводил до дому, и мама моя его действительно поругала, сказав, что никуда меня с ним не отпустит.
– Сейчас мама не знает, что ты со мной, так что твоя совесть может спать спокойно.
Приехав домой, я позвала его ужинать, потом мы долго болтали, все-таки не виделись почти два месяца. Мои домашние тоже обрадовались ему, братишка прилепился как пиявка с рассказами про какие-то автомобили.
Улучив момент, когда мы были одни, я спросила:
– Юрка, а что за песню ты пел?
– Песня как песня.
– А кто ее сочинил?
– Наташка, ну что пристала? Не знаю!
И он ушел, чтобы исчезнуть еще на два-три месяца, и где он и с кем я могла только догадываться.
Глава 15
В середине декабря занятия в институте наконец-то начались. К тому времени я научилась совмещать по времени две работы и даже принесла маме две зарплаты и свою повышенную стипендию. Думаю, мама могла мной гордиться – не все взрослые получали столько!
Начитка лекций шла в бешеном темпе, голова шла кругом от обилия информации. Однако на лекциях по истории КПСС и философии я позволяла себе расслабиться, справедливо полагая, что наплету что-то на экзамене в любом случае, пользуясь хорошей памятью и подвешенным языком. Философию у нас читал молоденький кандидат наук, Павел Николаевич, которого никто не воспринимал всерьез. Мы даже сначала приняли его за студента.
В старом здании нашего факультета не было поточных аудиторий амфитеатром, как в новых корпусах вузгородка, а были просто большие комнаты с огромными партами, за которыми мы сидели по четыре человека.
Преподаватели все время лекции ходили по рядам, чтобы видеть, что творится на задних партах.
– Наташ, – толкает меня в бок Марат, с которым мы вместе работали у Анатолия Константиновича, – я ты обещала на лекции съесть соленый огурец. Я принес.
– Мне нельзя соленые огурцы.
– Ну тогда шоколадку.
– Тоже нельзя.
Сидящие впереди девчонки оборачиваются:
– А сухари можно?
– Можно.
– На, – под партой мне передают пакет сухарей.
Павел Николаевич, заметив какую-то возню, пошел по нашему ряду. Все старательно пишут, с интересом косясь на меня: как я буду есть сухари под носом у преподавателя? Я решаю переждать, пока он пойдет дальше, но он останавливается около нашей парты и никуда не уходит. Склонившись над тетрадкой, слышу шепот сидящей рядом Луизы:
– Ну что же ты не ешь??!!
– Луиза Ким что-то хочет дополнить про учение Фомы Аквинского?, – интересуется преподаватель, стоящий совсем рядом. Я даже вижу, что у него глаза светло-карие в крапинку, а в глубине прячутся смешинки. Интересно, сколько ему лет, если он уже кандидат наук?
До самого звонка с пары простоял он возле нашей парты. Пришлось на перемене вернуть сухари и признать свое поражение.
Спустившись вниз, вижу возле расписания Юрку.
– Пойдем в кино?, – предлагает он.
Я прикидываю, какие занятия придется прогулять. Сейчас пустая пара, а потом опять поточная лекция по философии. Решаю, что среди ста двадцати человек может мое отсутствие будет не так заметно, и с радостью соглашаюсь.
Ближайший к нашему факультету кинотеатр – имени тридцатилетия комсомола или «тридцатка», но мы решили прогуляться, и пошли пешком на площадь Ленина, в «Искру». Везде продавались елки, чувствовалось приближение Нового года. Было пасмурно, холодно и сыро.
– Где ты будешь встречать Новый год?, – спросил вдруг Юрка.
– Дома, конечно. Мне не есть, ни пить ничего нельзя, не хочу быть обузой для компании. А ты?
Он неопределенно пожал плечами. У нас была одна тема, закрытая для обсуждения – это его любовные похождения.
На площади краном ставили большую новогоднюю елку. Рядом раскинулись фанерные палатки новогодней ярмарки. Мы купили билеты и зашли в фойе кинотеатра.
– А мы будем выступать в институте на новогоднем концерте, – сказал вдруг Юрка, – придешь?
Я знала, что его вокальные таланты не остались незамеченными, и он поет в самодеятельности факультета. Иногда один, иногда с какой-то кошелкой с первого курса, которая томно извивается и прижимается к нему.
– Приду, – говорю, а сама думаю: «Так ли необходимо там мое присутствие?»
Почувствовав мое настроение, Юрка потянул меня за рукав куртки:
– Наташка, а что-то ты меня сегодня ни за что не ругаешь?
– А толку ….Ты что, будешь ко мне лучше относиться?
Он долго смотрит на меня и отвечает:
– А разве можно еще лучше?
Глава 16
Через неделю по расписанию опять была философия. Я бегом взлетела по лестнице на четвертый этаж, и у дверей аудитории столкнулась нос к носу с Павлом Николаевичем. Поздоровавшись, он спросил:
– А почему Вас не было на прошлой лекции?
Вопрос застал меня врасплох, я надеялась, что он не заметит моего отсутствия. Но преподаватель ждал ответа, и надо было что-то сказать..
– А…А я отравилась.
Он вопросительно поднял брови.
– Да, чем-то в буфете отравилась, – продолжала я уже увереннее.
– Будьте осторожнее в следующий раз.
Я кивнула и села на свое место. Надо же, на той лекции не было человек пятнадцать, а он спросил именно у меня.
Приближалась зимняя сессия. У Анатолия Константиновича мы работали каждый день: снимали фильм о технических средствах обучения в геодезии. Я пропадала на факультете с восьми утра до шести вечера, и по понедельникам, средам и пятницам, не заходя домой, ездила на работу к Галине Ивановне.
Юрка не появлялся и не звонил. Я каждый вечер с пристрастием выпытывала у бабушки, кто мне звонил и зачем, но его имя в бабушкиных докладах не фигурировало. Правда, мне было слишком некогда, чтобы лить слезы по поводу его отсутствия.
Как-то нас отпустили с пары пораньше, и я зашла в буфет. Поскольку шли занятия, народу в буфете было немного. Я села за столик и стала жевать свою колбасу из туалетной бумаги. Следом зашел Павел Николаевич, взял себе какую-то еду и направился прямиком к моему столу, хотя вокруг было полно свободных мест.
– Можно?
Я кивнула. Кто бы, интересно, в такой ситуации сказал «нет»?
После дежурных фраз о здоровье и погоде он вдруг спросил:
– А вы не хотите написать научную работу по философии?
У меня колбаса встала поперек горла, и я закашлялась так, что на глазах выступили слезы. Как всегда, носового платка у меня с собой не оказалось. Павел Николаевич протянул мне идеально выглаженный платочек. Мысленно выругавшись, взяла платок и подумала о том, как меня угораздило вляпаться в дурацкую ситуацию! Придя в чувство, спросила:
– А почему Вы думаете, что у меня получится?
– Потому что у Вас хорошо развито и индуктивное, и дедуктивное мышление.
– А как Вы это определили?
– По Вашей письменной работе.
На одном из семинаров мы действительно писали работу. Мне попался вопрос «Связь науки с производством». Поскольку я книгу не брала в руки, то писала интуитивно, руководствуясь соображением логики и здравого смысла. Я однажды так формулу по теоретической механике вывела новым способом на экзамене.
– А можно я подумаю?, – осторожно спросила я.
– Да, конечно. А если надумаете, вот мой номер телефона – домашний и на кафедре. Он достал листочек и стал писать на нем телефоны.
Я взяла листок, встала и собралась уходить.
– А вам плохо не станет?, – вдруг поинтересовался преподаватель, и в глубине его глаз в крапинку запрыгали смешинки.
– С чего бы вдруг?, – не поняла я.
– После посещения буфета, как в прошлый раз.
– Надеюсь, не станет.
Вот зараза, думаю, помнит тот случай, а я уже забыла.
Дома я рассказала маме о неожиданном предложении Павла Николаевича. Мама сразу воодушевилась. Она мечтала, чтобы меня оставили на кафедре преподавать после окончания института. Причем на любой кафедре – какая разница. Преподаватели неполный день заняты, и отпуск у них всегда летом. Я еле выпросила у нее отсрочку до каникул – когда писать-то эту работу, если сейчас и вздохнуть некогда?
Юрка за всю зиму звонил всего два-три раза – сессию он сдал плохо, имел два «хвоста» и все время бегал, пытаясь их пересдать. Я сдала сессию на все пятерки, даже математику, чего сама от себя не ожидала. Неопределенные интегралы никак не укладывались у меня в голове должным образом, но мне помог Эрик, с которым мы работали вместе у Анатолия Константиновича. Тихий, спокойный, вежливый мальчик, мы учились в параллельных группах. И симпатичный. Он решал со мной эти интегралы все время, которые мы проводили на кафедре. Во время экзамена, который я первая из нашей группы сдала и выходила из аудитории, ко мне кинулась толпа: «Ну что?».
Я показала растопыренную пятерню. Пробравшись через толпу однокурсников, пожимающих мне руку и хлопавших по плечу, я увидела Эрика, стоящего в стороне. Он тоже спросил:
– Ну как?
– Пятерка.
– Молодец, я так и думал.
И протянул мне букет гвоздик, который прятал за спиной.
Я обалдело уставилась на него, а наши девчонки из группы застыли с отвисшими челюстями.
– А если бы я не сдала на пятерку?
– Сдала бы. Я был в тебе уверен.
Вообще все мальчишки из хоздоговорной группы относились ко мне хорошо. У меня был среди них и «придворный электрик», к которому я бегала за помощью на хлопке, когда в нашем углу барака не горел свет. Но тут совсем другой случай. Это, как сказала моя бабушка, уже серьезная заявка на победу.
Я стояла в растерянности с букетом в руках, не зная, что мне делать дальше.
– Пойдем завтра в театр?, – вдруг спросил он.
– Завтра что, среда? Нет, я вечером работаю.
– Жалко.
– Ага. Спасибо за приглашение.
Мне было приятно его приглашение, но не более того. Не могу сказать, что я воспарила в небеса, как если бы приглашение исходило от Юрки.
Через пару недель у меня был день рождения. По такому случаю мама решила пригласить гостей. Эрик пришел с цветами, в костюме с галстуком, и принес на открытке стихи собственного сочинения.
Ты не похожа на Марину Влади
И не идет тебе парик Мерлин Монро
Но есть в тебе добра богатый кладезь,
Ума палата и смешное озорство.
Еще глаза с их вечною загадкой
В них отражается любая грань души:
Цвет утреннего неба – все в порядке,
Цвет бурных волн – обидчика ищи.
И если кто захочет вдруг создать
Сплав искренности, ласки, доброты
Их не заставлю долго я искать.
Да, да, не удивляйся, это ты!
Ага, думаю, правильно я такая хорошая. И раз меня просят не удивляться, значит, скромность тоже принадлежит к числу моих добродетелей.
Юрка тоже пришел. Я не видела его довольно давно, и он был какой-то похудевший и осунувшийся. В подарок он принес большую тыкву (какой-то специальный сорт, что она как деревянная), сделанную в виде сосуда, расписанного розами и еще какими-то цветами. Этот тыква-сосуд закрывался причудливой пробкой, на которой было написано: «Конечно, Наташка, и на солнце бывают пятна. Пусть же их никогда не будет в жизни лучшей из нас».
Было еще много народу: девчонки из группы и мальчишки, с которыми я работала у Анатолия Константиновича.
Понятно, что при таком количестве людей поговорить с Юркой нам не удалось. Я видела, что он чем-то расстроен, а когда Эрик пригласил меня танцевать, он еще больше помрачнел, а потом и вовсе исчез или поля зрения.
Потом девчонки потащили меня за стол слушать их тосты. От тостов меня отвлекла мама, позвав на минутку на кухню.
– Натусь, послушай, – она подвела меня к закрытой двери на лоджию, – как бы они там не подрались.
Я открыла дверь и зашла на лоджию. Юрка стоял у открытого окна, курил и что-то говорил. А я даже не знала, что он курит, ни разу не видела его курящим…Эрик сидел на самодельном папином сундуке. Увидев меня, Юрка замолчал. О чем шел разговор, я не слышала. Они оба повернулись и уставились на меня.
– Юрка, – сказала я первое, что пришло в голову, – ты нам сыграешь на гитаре?
Он кивнул и встал. Похоже, особого желания к музыкальным занятиям в этот момент он не испытывал, но неудобно было отказать имениннице.
Мы вышли на кухню, мамы там уже не было.
– Юрка, что с тобой?
Он посмотрел на меня хмуро и ничего не ответил. Обычно голубые глаза его стали темно-серого цвета.
– Ты что, куришь?
Он молча вздохнул, а я, повинуясь какому-то безотчетному порыву, провела пальцем его по щеке. Он схватил мою руку и прижал к губам. Губы его были сухие и горячие, и мне стало жарко от их прикосновения.
– Натулька….Натулечка…
– Пойдем за гитарой, – я сделала над собой усилие, чтобы высвободить руку. Разумный внутренний голос сказал мне, что время и место выбраны неподходящие.
Он поднял на меня умоляющие глаза:
– Можно, я не буду петь? Можно уйду домой?
Я пожала плечами:
– Как хочешь…
Хотя мне стало ужасно обидно.
Молча проводила его до входной двери, подождала пока оденет куртку, завяжет кроссовки, и открыла входную дверь. Проходя мимо, Юрка слегка обнял меня за шею, прошептал прямо в ухо: «Не обижайся», чмокнул в щеку и побежал по лестнице с такой скоростью, что закрывая дверь, я топот его шагов уже на первом этаже.
Глава 17
– Как ты думаешь, как Юрка будет себя вести на моей свадьбе?, – спросила я у мамы. Мы вдвоем сидели на кухне и пили чай.
– То есть, если он там будет присутствовать не в качестве жениха?, – уточнила мама.
– Ну да.