Пять моих собак
- -
- 100%
- +
– Саша, – сказала я, когда их необычный дуэт кончился, – вам бы не монтёром работать, а дрессировщиком. Пёс же вас понимает с полуслова!
Саша смутился, словно его уличили в плохом, заторопился и ушёл, крикнув:
– А то, может быть, продадите? Я бы хороших денег не пожалел…
Саша-сапожник сыграл в Булиной судьбе важную роль.
Буля жил у нас уже третий год.
Андрейка по-прежнему возился и забавлялся с ним, но кататься на санках, особенно где-нибудь на бульваре или в сквере, уже стеснялся – подрос. Зато охотно катал малышей, запрягая пса в сильно потрёпанную сбрую.
Случилось так, что Буля заболел.
Бульдоги и боксёры, оказывается, несмотря на могучее сложение, довольно нежные животные. Они легко простужаются. Может, оттого, что носы у них курносые, короткие? Простудился и Буля.
Стал он кашлять, чихать, нос сделался сухим и горячим. Мы с Васей боялись, уж не зачумился ли, и решили вызвать ветеринара. Вдруг прибегает со двора Андрейка и кричит:
– Мама, дядя Саша ветеринара к Буле привёз! Саша долго вытирал о половик ноги, как всегда извиняясь, вошёл в комнату. За ним следовал высокий парень в кожанке.
Тронутая Сашиным вниманием, я поблагодарила его. Он буркнул:
– Пустяки… Это ж брательник мой!.. Ветеринар, осмотрев Булю, нашёл у него катар верхних дыхательных путей, прописал лекарство. А ещё сказал, что у него суставы на лапах опухшие, хорошо бы, когда вылечится, повозить недельки две к ним в институт. И записал адрес. Это было очень далеко, где-то на Звенигородском шоссе. Я смутилась – понимала, что не сможем мы возить пса регулярно в такую даль…
Когда Буля поправился совсем, в нашей квартире снова появился Саша.
– Знаете что? – застенчиво предложил он. – Давайте я Булю в братнин ветеринарный институт повожу. С суставами-то… Ему там процедуры сделают.
– Саша, Саша, – сказала я, – славный вы человек! Право же, не могу я утруждать вас! Да и что-то не замечаю, чтобы у Були лапы болели…
– Нет, болят, – живо возразил Саша. – Он и с дерева не так свободно прыгает. И на глаз видно. Дай-ка, друг, лапу! – Он осторожно взял её, поднял.
Ничего я не увидела. Но договорились мы всё же возить Булю на процедуры по очереди: день – мы, день – Саша.
Первый раз отправилась с Булей я.
Мы пошли пешком, погода была отличная. На бульваре осыпались жёлтые листья, малыши гоняли мяч, старики читали газеты, играли в шахматы.
Завидя Булю, дети бежали навстречу, но пугливо останавливались, хотя он был в наморднике. Я решила позабавить их. Выбрала дерево с толстым стволом, показала Буле и крикнула: «Хоп!» Он разбежался, хотел подпрыгнуть, но не смог: подогнув лапу, сел и виновато опустил голову. Больно ему было, наверно, очень…
Добрались мы до ветеринарного института с трудом. Под конец Буля еле плёлся, хотя раньше одолевал шутя расстояния побольше.
Я никогда не подозревала о существовании такого института у нас в Москве! Это была настоящая клиника для животных. Помню огромный, огороженный высоким забором двор с рядом опрятных, просторных помещений для коров, овец, собак, кошек. Птицы размещались в специальном птичнике, в клетках. По коридорам большого светлого здания с операционными и лечебными кабинетами мелькали люди в белых халатах. Всё было, как в настоящей больнице.
К нам спустился Сашин брат, повёл наверх, в процедурную. Здесь всё блистало и сверкало. Посреди стоял большой, покрытый клеёнкой стол с ремнями. Дежурный врач осмотрел, прощупал все четыре Булины лапы и сказал:
– Намордник не снимайте, сейчас сделаем ему соллюкс. Или нет, погодите…
Он приставил к столу лесенку, а я позвала:
– Буленька, хоп!
Пёс преспокойно забрался по ступенькам на стол, мы только положили его на бок и закрепили ремни…
Вероятно, Буле было приятно, что его греют. Он лежал тихо, помаргивая, изредка взглядывал на меня, точно проверяя, тут ли я.
– Молодец! – похвалил его врач. – Знаете, вы ведь можете оставить его у нас, в стационаре. Далеконько вам ходить…
Я подумала и… согласилась. Но расставание наше с Булей было тяжёлым. Он же не знал, что это ненадолго!
Когда я отвела его на первый этаж, где в клетках лежали или тоскливо бродили другие заболевшие собаки, Буля заметался, заскулил, прижался к моей ноге…
Я убежала, боясь оглянуться.
А на следующий день вечером к нам пришёл Саша.
– Я извиняюсь, конечно, – взволнованно начал он. – Брательник на фабрику звонил: тоскует Буля! Не пьёт и не ест. Хотя сам, без понуканий, лечиться под аппарат лезет, даже на бочок ложится, и ремней не надо привязывать. Зачем его у них оставлять? Я через день машиной туда-обратно возить берусь: у меня дружок есть, таксист. Только ваше согласие требуется…
Вася было воспротивился, я тоже. Один Андрейка горячо сказал:
– Да, дядя Саша, да! Буля вас ещё больше полюбит! Не оставляйте его в больнице! Пожалуйста!..
И Буля начал через день, как почётный пациент, ездить лечиться. Радость его, когда Саша первый раз привёз его домой, была безгранична. Он бросался то ко мне, то к Васе с Андрейкой, то к Саше. Он так безудержно и восторженно лаял, стараясь подпрыгнуть на больных лапах, чтобы лизнуть каждого в лицо, что прибежала Каречка и «выразила возмущение».
Мы с Васей решили отблагодарить Сашу каким-нибудь хорошим подарком. Как только Булины процедуры кончились, лапы окрепли и он стал по-прежнему ловко прыгать на дерево и играть с ребятишками в футбол – это была последняя Сашина затея, к общему восторгу он ставил Булю вратарём, – мы выбрали и купили Саше красивый дорогой подстаканник…
Но Саша не принял подарка. Даже, мне показалось, слегка обиделся.
А ещё через месяц он зашёл к нам прощаться. Уезжал из Москвы совсем: решил переселиться к старикам родителям в деревню.
– А как же работа? – спросила я. – Ведь у вас хорошая профессия!
– Электрики и в колхозе нужны.
Саша всё гладил, гладил привалившегося к его ноге Булю.
И, помолчав, сказал:
– А может, теперь, раз не в городе будем с Ксюшей жить, продадите нам как-никак Бульку?
– Нет, Саша. Уж вам-то, если бы и решилась, не продала, просто отдала бы его.
– А… не решитесь? – Саша ждал моего ответа, я чувствовала, с надеждой.
Андрейка, сидевший за букварём – этой зимой он пошёл в первый класс, – встрепенулся, отложил книгу.
– Не знаю, Сашенька, право, не знаю. Да вам и Ксюша, пожалуй, не позволит…
Зачем я сказала это?
– Нет, она против не имеет. – Саша тоже встрепенулся. – Здесь, в городе, не скрою, с трудом согласилась бы. Чистоту сильно уважает. А за собакой, раз взялся, уход большой нужен. Ксюша Були не боится теперь, перестала…
– Не знаю, Саша, – повторила я. – Уверена, вы были бы лучшим хозяином для Були, чем мы.
– Мама, ему у нас тоже хорошо! Сорвавшись со стула, обиженный Андрейка бросился к Буле, обнял за шею, прижался.
– Сынок, я ведь не говорила, что отдаю собаку.
Но если бы пришлось, Саше отдала бы со спокойной душой.
– Ему у нас в деревне хорошо было б! – Глаза у Саши засияли. – Сад большой, воля, река… И в избе просторно, и во дворе.
– Вы волжанин, Саша?
– Да. Места у нас такой красоты… – Он замолчал.
А потом, отбросив стеснение, долго и вдохновенно рассказывал о своей родной деревне, так что мы с Андрейкой заслушались.
Буля всё сидел у Сашиных ног, преданно следя за ним своим глубоким, умным взглядом.
Ведь отдала я в конце концов Булю!..
Саша тогда задержался с отъездом: на фабрике случилась авария и ему пришлось поработать ещё с месяц. За это время у нас в семье тоже случилось несколько событий: Вася снова уехал в командировку, надолго. Андрейка заболел скарлатиной, его увезли в больницу. И Хая Львовна, следившая за Булей, когда я бывала на работе, захворала…
Рано утром, наспех, выпускала я Булю погулять, и до позднего вечера, пока прибегу после работы и больницы, он тосковал в комнате один.
Буля словно понял: настало время, когда некогда и некому о нём заботиться. Молча и терпеливо, часами ждал он меня в зимней темноте. И только изредка, устав от одиночества, начинал уныло, протяжно подвывать.
Хая Львовна, охая, с трудом сползала тогда с кровати, чтобы успокоить его, потом ложилась снова. А Каречка…
– Нету вашего права похоронные собачьи концерты соседей заставлять слушать! – раздражённо заявила она мне в один из вечеров, когда я, расстроенная и усталая, пришла домой.
Да, к сожалению, она была права.
И вот, подумав, я сама пошла к Саше.
Они сидели с Ксюшей вдвоём, пили чай. Ксюша вскочила, обмахнув, подала мне табуретку. В маленькой комнате так хорошо пахло пирогами, ванилью… И хотя в углу, прикрытые, стояли уже собранные узлы и чемоданы, всё равно было уютно.
Я сказала, что, если Саша по-прежнему хочет, пусть берёт Булю. Совсем…
Буля переехал к Саше со своей подстилкой, поводком и намордником на другой вечер.
Я сама разложила подстилку в указанном Ксюшей углу. Позвала Булю. Он подошёл, лёг послушно, но с недоумением.
– Вот теперь твои новые хозяева, Буля, – показала я на Сашу и Ксюшу. – Ты уж извини нас, пожалуйста…
Буля посмотрел на обоих внимательно, ещё внимательнее и строже на меня.
Знаю, хорошо знаю, это было всё-таки предательство! И Буля не простил мне его…
Ещё несколько дней Саша прожил в городе.
Потеплело, и Ксюша выставила зимние рамы. Буля всё сидел на подоконнике. Он больше не рвался к нам, как первые вечера, понял, что это безнадёжно. Сашу уже отпустили с фабрики, он доделывал что-то по дому, напевая. И Буля с подоконника подпевал ему. А если видел меня, когда я, стараясь не смотреть на него и всё-таки оглядываясь, пробегала через двор к воротам, не начинал скулить и волноваться. Он гордо поднимал голову и ОТВОРАЧИВАЛСЯ от меня, от своей бывшей хозяйки!
В день отъезда Ксюша с Сашей зашли, оставили адрес, настойчиво звали побывать у них на Волге этим же летом, уверяли, что мы отлично отдохнём, отлично. Я сказала, что постараемся…
Прощаться с Булей я не пошла, чтобы не тревожить его, да и очень спешила в больницу. В больнице мне передали влажную от дезинфекции, мутную, с кривыми буквами записку от сына:
Дарагая мама напиши как живёт Буля?..
А Буля уехал.
Никогда мы больше не увидели его. Никогда!
Вернулся из командировки Вася. Привезли из больницы похудевшего и выросшего Андрейку. Мы стали строить планы на лето: действительно думали махнуть на Волгу, повидать Булю, потом прокатиться на пароходе…
Но осуществить эти планы не удалось. Слишком важные, серьёзные события нахлынули, спутали всё, перевернули жизнь. Началась война…
ТОБИК
Нам с Андрейкой пришлось уехать из Москвы.
Вася с первого дня ушёл на фронт, а всем женщинам с детьми предложили временно покинуть столицу. Вместе с другими мы уехали в Горький и поселились неподалёку, в заводском посёлке. С каким трудом туда добирались и что увидели по дороге, рассказывать не буду – книжка ведь не об этом.
Как семье фронтовика, нам дали ордер на комнату в новом доме против парка, превращенного в танкодром.
Хозяйка квартиры встретила нас не очень приветливо. Низенькая, с медвежьими глазками, в мелких слинявших кудряшках, она напоминала Каречку. Звали её Александра Николаевна. У неё был муж Александр Николаевич – молчаливый, очень усталый человек, механик здешнего завода – и две дочки, Рона и Лёля. Рона оказалась чудесной девочкой. А Лёля…
Каждое утро, как только Александра Николаевна уходила в магазин, начиналось: – Ронка! – кричала из комнаты Лёля. – Я потеряла чулок.
– Сейчас найду, – отвечала Рона, разжигая в кухне керосинку.
– Нет. Сперва принеси мне оттудова кошку!
– Сейчас принесу.
Кроткая Рона, подставив табуретку, лезла на шкаф, где, мерцая глазами, восседала рыжая кошка, и та перекочёвывала в комнату. Тотчас оттуда раздавалось жалобное мяуканье – Лёля, потискав кошку, выбрасывала её за дверь. И сразу:
– Ронка, я потеряла лифчик!
– Сейчас найду.
– Нет. Сперва принеси мне из буфета коржик, вчера остался!
Иногда я не выдерживала и, заглянув в комнату девочек, строго говорила:
– Как только не стыдно мучить сестру! Уже не маленькая, семь лет. Рона греет тебе молоко.
– Нет. Мне ещё шесть. Мой день рождения будет на Новый год. Я ещё ребёнок.
– Ну, знаешь ли, это не считается. Особенно в такое время.
– Нет, считается. Даже в военное время! Последнее слово непременно оставалось за дерзкой девчонкой.
– Рона! – через минуту начинала она снова. – У меня оторвалась пуговица.
– Какая пуговица, какая пуговица! – всплёскивала худенькими руками Рона. – Я тебе вчера пришила.
– Она всё равно оборвалась.
Рона бежала в комнату; удостоверившись, что пуговица сидит на месте, бегом возвращалась в кухню. – Одевайся сию минуту! – говорила она, старательно дуя на молоко. – Твоя кофта на стуле… Пфуу!.. Твои туфли – на батарее… Пфуу!.. Одевайся сейчас же!
– Нет. Одна туфля убежала под стол. Ронка, принеси…
Затем в комнате что-нибудь грохало, Рона опять мчалась туда. И так каждое утро.
Вскоре я поступила на работу и перестала быть свидетельницей этих утренних издевательств. Вечерами же, при матери и особенно при отце, хитрая Лёля превращалась в послушную овечку, а за все её грехи доставалось той же Роне.
Андрейка быстро подружился с Роной, тем более что оба учились в одной школе во втором классе. А Лёлю невзлюбил.
Маленькая негодница преследовала их с Роной всюду: дома, во дворе, на улице, в парке, где эвакуированные и местные ребята строили дзоты или катались на самодельных лыжах. И всюду Лёля чинила Роне с Андрейкой каверзы: в разгаре игры заставляла сестру щупать, не промокли ли у неё валенки, запихивала в снег варежку и хныкала, что отморозила пальцы. Словом, тиранила безропотную Рону, как могла.
Я возвращалась с работы усталая, продрогшая.
Снег сыпал весь день, огромные сугробы завалили тропинку через заводской пустырь, которым все ходили, сокращая дорогу. Фонарей почти не было, ноги то проваливались до колен в снег, то скользили по колдобинам.
Я с трудом тащила сумку полученных в заводском распределителе бараньих ножек, предвкушая, как дома наварю студень, накормлю Андрейку и наемся сама. Вдруг услышала: кто-то лёгкий и осторожный шагает за мной по пятам; вот перепрыгнул следом канаву, вот чуть слышно фыркнул…
Оглянувшись, я увидела собаку. Она шла за моей сумкой неотступно, как за магнитом. Но когда я остановилась, тотчас отпрянула в темноту. Однако запах пересилил. Животное медленно приблизилось.
Косматая, тощая, с испуганно втиснутым в задние лапы хвостом, собака стояла возле сумки как привидение.
– Ты, псина, – сказала я, – ничего всё равно не получишь…
Собака точно поняла.
Опустив голову, отбежала и села на снег. Мне стало её жаль. Нашарив, я вытащила и бросила голяшку. Собака, приняв кость за камень, отскочила, но тут же вернулась, схватила кость и исчезла, словно провалилась в сугроб.
Снег повалил сильнее, завьюжило, я пошла быстро. Уже у парка снова послышалось сзади лёгкое движение. Так и есть! Собака шла за мной как тень.
У подъезда при свете я разглядела её. Дворняжка, исхудавшая, заросшая грязью, как будто молодая. Однако разглядывать было некогда, я захлопнула дверь.
Утром Андрейка пошёл в школу, я работала во вторую смену. Вдруг – звонок. Андрейка громко шептал с лестничной площадки:
– Мама, чей-то пёс! Смотри, у нашей двери спит…
Я выглянула, ворча:
– Ну и что? Не задерживайся, опоздаешь.
Прижавшись вытянутым телом к стене, положив морду на лапы, на каменном полу лежала вчерашняя собака. Она не спала. Она пристально следила за нами. Из двери высунулась Рона с половой щёткой в руке.
– Чья? Откуда?
Лёлин заспанный голосок прокричал:
– Ронка, где ты? Я проснулась. Дай моё платье!.. Я торопливо закрыла дверь, махнув Андрейке, и вовремя: в коридоре шлёпала стоптанными тапками Александра Николаевна.
– Зачем квартиру студите? Не лето… Вероника, марш к себе!
Она подозрительно осмотрела меня, шаркнула к двери, и тотчас по всей лестнице раздалось:
– Это ещё что за тварь? Мало люди грязи носят… Я т-тебя! Пшла!
Собака стремглав понеслась вниз. В этот день она больше не приходила. А на следующий…
– Мама, он здесь! Из подъезда прогнали, побегал, побегал в парке и опять у нас…
– Кто – он?
– Пёс. Тот самый…
– Что ты болтаешь? Надо его выгнать, скандалу не оберёшься.
– Мама, слушай. Мы студень ели? Ели. Кости остались? Остались. Давай…
– С ума сошёл! Это значит приваживать к дому.
– Хорошо. Тогда я заберу кости, да? В газету! Вот так… И отнесу в парк, где мы на лыжах катаемся, ладно?
– Нет, дальше неси. Куда-нибудь на соседнюю улицу…
Я помогала Андрейке заворачивать кости, выпроваживала его.
– А я знаю, кому ваш Андрюшка кости тащит. Той поганой собачонке! – пропел из коридора нежный Лёлин голосок.
– Да, голодной собачонке. И ничего в том плохого нет, – строго сказала я.
– А я всё равно маме скажу.
– Ну и говори! – прижав к груди свёрток, буркнул убегавший Андрейка.
Не знаю, откуда у Лёли, у ребёнка, была такая неприязнь к животным. Дети, как правило, любят, жалеют их. Лёля и кошку-то свою больше мучала, чем ласкала. А ведь с виду была ангелок ангелком: беленькая, с небесными глазами и кудряшками, как у Александры Николаевны, только не слинявшими, а золотыми. По сравнению с пухленькой розовой сестрёнкой длинноногая, тощая Рона казалась уродливой.
Андрейка пришёл домой не скоро. Наверно, он забыл уже о своём подопечном: с жаром стал рассказывать, что видели с ребятами настоящий подбитый фашистский танк, его волокла наша «тридцатьчетверка», а она уж не хуже «КВ» – дети нашего дома отлично разбирались в танках…
– Кости-то ты той собаке отнёс? – спросила я сына за ужином.
– Отнёс, конечно! Он их до сих пор в подъезде гложет.
– Как – в подъезде? – ужаснулась я.
– У отопления пригрелся и самую здоровую кость приволок. Я его назвал Тобик. Откликается…
Всё кончено! Битый час я втолковывала сыну, что не следует приучать бездомного пса, что мы сами живём не дома и сейчас вообще не до собак…
Андрейка слушал, глядя в пол. Потом его позвала Рона, и они стали о чём-то горячо шептаться.
Вдруг дверь в нашу комнату приоткрылась, в щёлке показалась лукавая Лёлина мордочка.
– А я знаю, что ваш Андрюшка и наша Ронка сделать хотят, – прошептала она.
– Они мне сами и скажут.
– Нет. Они хотят потихоньку! А я всё равно слышала. И маме скажу.
Щёлка сомкнулась.
Когда Андрей сел за уроки, я спросила как бы невзначай:
– Так что же ты и Рона решили делать с Тобиком?
– Мы ему во дворе за старым бомбоубежищем землянку выроем!
Ну, это-то я могла разрешить со спокойной совестью.
Прошло недели две. Занятая работой, тревожными мыслями, я и думать позабыла о Тобике. Иногда замечала, правда, что Андрейка тайком прячет со стола хлебные корки или сливает в банку остатки супа да Рона ковыряет зачем-то палкой в ведре с очистками…
Но вот грянули суровые морозы. Ветер за окнами рвал и метал, усиливая гнетущую тревогу военных ночей. И как раз в это время как проблеск пришла радостная весть: врага гонят от Москвы! И вторая: нам из Горького с оказией записка, что там в госпитале лежит Васин однополчанин, у него письмо и посылка для нас.
В тот же день, ещё засветло, мы собрались в Горький.
Метель разгулялась страшная, трамваи в город и накануне не ходили. Нетерпение наше было так велико, что мы решили идти: авось подкинет попутная машина. Я отговаривала, конечно, сына, но он посмотрел такими глазами, что смирилась. Вышли мы из дома, обвязанные платками, шарфами, чем попало…
– Мама, я сейчас, только доску к землянке привалю, чтобы Тобик за нами не увязался!.. – крикнул Андрейка, бросаясь в глубину двора.
– Да разве он в землянке так и живёт?.. – Ветер унёс мои слова.
Сын прибежал тут же, и мы бодро зашагали вперёд.
Как назло, на шоссе почти не было машин. Иногда, хлопая брезентом, проносился тёмный «виллис», но, видно, нас не замечал. Идти, в общем, было даже весело: ветер распевал во все горло, снег плясал как бешеный – шли мы не за плохим, за хорошим.
– Ой, мама, так я и знал! – крикнул вдруг Андрейка, оборачиваясь.
Заснеженный, радостно лающий комок вертелся возле него, раскидывая белые брызги. Тобик всё-таки вырвался и догнал нас.
– Что ж теперь? Может, домой с ним вернёшься, пока недалеко?
– Нет, мама. Вместе пойдём!
– А если попутная?..
Сын не ответил, и мы пошли снова. Тобик бежал в ногу с Андрейкой, деловито, молча, не отставая ни на шаг. Иногда он вопросительно посматривал на меня, точно проверял, очень ли я сержусь. Белый, он сливался со снегом, чернели лишь три точки – нос и два глаза.
Наконец нам удалось остановить попутный грузовик. Водитель, привычный к тому, что на шоссе «голосуют», крикнул не высовываясь:
– Залазьте быстро!
Я с колеса подсадила Андрейку с Тобиком на руках – будь что будет! – перемахнула через борт, и мы понеслись, обгоняя ветер.
Доехали отлично. Пока я пробивалась в госпиталь к Васиному товарищу, Андрейка с Тобиком ждали под аркой в воротах. Я вышла взволнованная, но радостная: товарищ был ранен легко, а Васино письмо оказалось бодрым, хорошим. Ещё раз, тут же под аркой, мы перечитали его, я сунула за пазуху драгоценную фронтовую посылочку, и тронулись в обратный путь.
Этот путь получился много труднее.
Стемнело совсем, а метель не стихала. Ветер хлестал порывами, с яростью. По городу, через мост и до окраины мы прошли довольно легко. А вот на шоссе…
След в след за нами шёл отважный Тобик.
Согнувшись, почти падая на ветер, с трудом вытаскивая из снега валенки, мы медленно, упорно двигались к дому. И так же упорно, дыша тяжело, высунув язык, след в след за нами, шёл отважный Тобик.
Андрейка молчал. Сам понимал, что напрасно не отпугнул пса. Ох как мы устали, промёрзли, намучились! Я только изредка растирала снегом себе и Андрейке щёки, нос. А Тобик в эти минуты садился на снег, даже ложился и жадно лизал его.
Наконец дошли.
Я уже взялась за дверь. Сын остановился. Тобик сразу лёг у его ног на ступеньку, бока у него ходили ходуном. Андрейка не сказал ничего, ни одного слова. Но лицо у него было страдающим.
– Возьмём? – всё-таки не выдержал он. – В землянку ведь снегу намело…
Я открыла дверь, пропустила их с Тобиком вперёд. По лестнице мы шли как воры. Может быть, на счастье, в квартире уже спят?
Тихо, бесшумно я повернула ключ. В комнате у Александры Николаевны горел свет. Скорей, скорей к себе!.. Тобик словно понимал: он юркнул под мою кровать, забился в угол за чемодан, притаился как мышь; выдали бы его только следы в передней и коридоре.
И тут в кухне что-то зашуршало. На пороге стояла Роночка, в одной рубашке, с расплетённой косичкой. Она видела всё. Но она всё и поняла: не спросив, не сказав ничего, схватила тряпку и мгновенно подтёрла на полу эти чёткие круглые собачьи следы!
И сразу же из комнаты Александры Николаевны:
– Рона, марш в постель! Полуночники изволили вернуться? Запри на цепочку…
Рона выполнила всё безмолвно, переглянувшись с Андрейкой. А мы были уже в своей крепости. Плотно закрыли дверь, отдышались, разделись, поели, сунув под кровать треть честно разделённого скромного ужина, и завалились спать, тоже втроём!
Несомненно, я допустила ошибку, приютив в ту морозную ночь усталого Тобика. Он уцепился за это первое разрешение как за спасение. Он прокрадывался к нам на третий этаж неслышно, при любой возможности. Не знаю, может быть, Рона с Андрейкой помогали этому. Я делала вид, что ничего не замечаю. И, как будто обнаружив неожиданно у себя или у Андрейки под кроватью спрятавшегося Тобика, по утрам начинала громко выговаривать:
– Опять пришёл и залез! Андрей, что за наказание? На двор, сейчас же на двор!
Я притворялась, и ребята прекрасно это понимали. Даже Лёля. Она нашёптывала матери в кухне:
– Они его вечером тихонько впускают. Нарочно. И ОНА тоже! (ОНА – это я.)
– Безобразие! Ещё культурные, москвичи!.. Увижу хоть раз собаку, в райсовет с жалобой пойду. Тоже мне эвакуированные… – шипела Александра Николаевна.
Конечно, не все жильцы в доме относились к Тобику плохо, некоторые даже приносили ему остатки еды. Но наша хозяйка…
А ведь Тобик ничем ей особенно не мешал.