Двенадцатый год

Писарь записал.

Кречетов проследил за пером.

— Четыре нашлись. В ведомости недостаёт трёх. Следовательно, теперь у нас одна лишняя.

— Вот почему империи нужны чиновники.

Илья не улыбнулся.

— Именно поэтому.

Кречетов положил ложку обратно.

— С неё и начнём отдельную опись.

Ниш присвистнула.

— Ложке бумага?

— Всем когда-нибудь достаётся бумага.

— Плохая судьба.

— Не могу с вами спорить.

Это был первый час инспекции.

Во второй Кречетов измерял койки.

В третий — расстояние от лазарета до колодца.

В четвёртый выяснилось, что две казённые лошади записаны как серые, хотя одна была гнедой уже по меньшей мере семь лет.

Скорняков потребовал найти человека, который составил первоначальную ведомость.

Остромыслов сообщил, что человек умер.

— Причина? — спросил полковник.

— Болезнь.

— Нет. Причина записи.

— Этого установить будет труднее.

Кречетов выслушал обоих и велел оставить лошадь в покое.

Не приказал.

Сказал:

— По некотором размышлении, цвет животного пока не представляет государственной опасности.

Писарь записал и это.

К обеду Даня начал подозревать, что государственная власть победит Слободу, если просто будет достаточно долго измерять её линейкой.

Потом Кречетов дошёл до людей.

И линейка кончилась.

В бывшей кладовой комендатуры поставили длинный стол.

На столе лежали три книги.

Первая — русские жители.

Вторая — пришедшие через Поляну.

Третья — «особые случаи».

Даня открыл третью.

Она была толще первых двух вместе.

— Конечно.

Остромыслов подвинул к себе стул.

— Здесь не количество. Здесь переписка.

— Ещё лучше.

Кречетов сел напротив. Писарь разложил бумаги по стопкам. Скорняков остался стоять.

— Итак, — сказал Кречетов. — Изволите видеть, содержание Особого поселения растёт быстрее утверждённой сметы.

— Людей стало больше.

— Это я заметил.

— Они едят.

— И это заметил счётный стол.

— Некоторые даже два раза в день.

Остромыслов снял очки.

— Для протокола: граф шутит.

— Не уверен.

Кречетов не спешил.

Он взял верхний лист.

— По ведомости у вас двести восемьдесят семь лиц, получающих полностью или частично казённое содержание.

— У нас больше.

— Именно.

— Тогда ведомость плохая.

— Или поселение слишком быстро меняется.

— Оно и должно меняться. У нас дверь между мирами.

Кречетов посмотрел на него поверх бумаги.

— Граф, именно подобные объяснения чрезвычайно неудобны для казначейства.

Остромыслов придвинул второй лист.

— Двести восемьдесят семь — старый список. На сегодняшнее утро триста двенадцать. Из них тридцать один человек на частном содержании графа, сорок шесть работают за плату и не получают постоянного пайка, семьдесят два состоят при военной части или лазарете. Остальные — смешанное содержание.

Кречетов повернулся к нему.

— «Смешанное» — это что?

— Казённая мука, частное жильё. Или казённое жильё, заработок частный. Или питание при мастерской с оплатой инструментом.

— Инструментом нельзя питаться.

— Ниш пробовала, — сказал Даня.

Скорняков произнёс:

— Один раз.

Все посмотрели на него.

Полковник добавил:

— Медную проволоку. Не проглотила.

Кречетов помолчал.

— Это тоже есть в отчёте?

— Нет.

— Слава Богу.

И снова взял бумагу.

— Вопрос не в том, сколько они едят. Вопрос — кто они.

— Люди, — сказал Даня.

— Для разговора этого достаточно. Для ведомости — нет.

Он перевернул лист.

— Вот, например. Тимофей Савельев. При конюшне.

— Да.

— Риа.

— Его жена.

— По какой записи?

Тот ответил:

— По записи Слободы. Отец Пафнутий венчания не совершал. Совместное хозяйство признано комендатурой для выдачи жилья и продовольствия.

— То есть для одной книги они семья, для другой — два лица без общего состояния.

— В настоящее время да.

Кречетов поднял следующий лист.

— Ребёнок.

Даня выпрямился.

— Что ребёнок?

— Родился здесь. Мать — пришедшая через Проход. Отец — русский. В книге русских его нет. В книге пришедших тоже нет, потому что он ниоткуда не приходил.

Остромыслов подвинул очки выше.

— Именно поэтому я оставил строку пустой.

— Это не решение.

— Нет. Это честное отсутствие решения.

Кречетов посмотрел на него долгим взглядом.

— Вы становитесь опасным чиновником, Илья Сергеевич.

— Для протокола?

— Не стоит.

Даня потянул лист к себе.

В строке имени стояло: Миша.

Без отчества.

В графе «откуда прибыл» — прочерк.

В графе «к чьему ведению» — ещё один.

Внизу рукой Остромыслова: «родился в Особом поселении».

— И что вы хотите сделать? — спросил Даня.

— Я пока ничего не хочу делать.

— А ваши бумаги?

— Бумаги, изволите видеть, хотят определённости независимо от меня.

— Ребёнка из-за этого перестанут кормить?

Кречетов отложил лист.

— Нет.

Ответ был слишком прямым.

Даня заметил это.

Кречетов тоже, судя по тому, что следующую фразу снова построил вокруг трёх оговорок.

— Однако при дальнейшем росте поселения, при передаче части содержания казне и при выдаче земли необходимо будет понимать, кто состоит под чьим ведением, иначе один и тот же человек может оказаться одновременно нигде и в трёх местах.

— Значит, придумайте четвёртое.

— Что именно?

— Место.

Кречетов положил ладонь на закрытую книгу.

— Новые места в государстве, граф, возникают несколько труднее, чем новые дома у вас за ручьём.

— Дома строят люди.

— Государство тоже.

— Тогда пусть строит быстрее.

Остромыслов записал одну строку.

— Что вы пишете?

— «Требуется временный порядок учёта лиц, не входящих в существующие книги».

Кречетов повернул голову.

— Я этого не говорил.

— Я не поставил кавычки.

— Это хуже.

После обеда инспекция пошла в Слободу.

Кречетов отказался от экипажа.

— Изволите видеть, если я должен подписывать расходы на улицы, следует однажды пройти по ним ногами.

Улиц к весне стало пять.

Три имели названия.

Четвёртая называлась у русских Задней, у гоблинов — Дорогой к Хорошему Мусору, а у Скорнякова — «проезд № 4».

Пятая вообще была спором между двумя заборами.

Первым Кречетов осмотрел лазарет.

Марфа попыталась выгнать его из палаты.

— Тут больные.

— Именно поэтому я здесь.

— А лечить умеете?

— Нет.

— Тогда с краю стойте.

Он встал с краю.

Даня видел, как один из писарей перестал понимать мир.

Марфа показывала койки, кладовую, печь, расход тряпья и две бочки кипячёной воды. На вопрос, почему в ведомости полотна ушло больше, чем положено, ответила:

— Потому что кровь по норме не течёт.

Писарь раскрыл рот.

Кречетов сказал:

— Запишите: расход признать фактическим.

Марфа ткнула пальцем в бумагу.

— И ещё лекарство.

— Какое?

— Которое не дали.

— Почему?

— Потому что дорого.

Кречетов посмотрел на Остромыслова.

Илья уже листал свои записи.

— Отказано в январе. Нет утверждённого основания закупать препарат чужого происхождения за казённый счёт.

— Помогает? — спросил Кречетов.

Марфа пожала плечами.

— Двоих вытянули. Один всё равно помер.

— Сколько стоит?

— Спросите Ниш.

— Почему у неё?

— Она покупает.

Ниш, шедшая сзади, сразу ответила:

— Семь рублей если быстро. Пять если долго. Четыре если ваш писарь не лезет.

Писарь обернулся.

— Куда не лезет?

— В торговлю.

Кречетов протянул руку.

— Счета есть?

Ниш достала из-за пояса сложенный лист.

Остромыслов посмотрел на неё.

— Откуда у вас счёт?

— Сделала.

— Кто подписал?

— Продавец.

— Он умеет писать по-русски?

— Теперь умеет имя.

Кречетов взял лист и изучил каракули.

— Это что?

— Имя.

— Похоже на забор.

— Хороший человек. Плохой писарь.

Тайный советник сложил счёт пополам.

— Оставьте.

Ниш протянула ладонь.

— Деньги?

— Счёт.

— За счёт деньги.

— Если расход признают.

— Когда?

— Потом.

Ниш посмотрела на Даню.

— Он опасный.

— Я предупреждал.

Кречетов прошёл дальше.

У конюшни Вельд встретил его с молотком в руке.

За два года Топорщик выучил русский достаточно, чтобы понимать вопросы, которые ему не нравились.

— Имя? — спросил писарь.

— Вельд.

— Откуда?

Вельд назвал Серый Брод на своём языке, потом по-русски:

— Эйрдан.

— Подданство?

Он посмотрел на Лин.

Лин к этому времени вытянулась и говорила по-русски лучше половины слободских мальчишек.

— Что это?

Писарь задумался.

— Государь у него кто?

Лин перевела.

Вельд ответил сразу.

Она нахмурилась.

— Говорит: был князь. Потом его съели.

Писарь медленно поднял перо.

— Кто?

— Не князь. Город.

— Город съел князя?

— Нет. Пожиратель съел город. Князь раньше умер. Я плохо сказала.

Ниш вмешалась:

— Напиши: нет князя. Быстро.

— Я не могу написать «нет князя» в графе подданства.

— Почему? Правда же.

Остромыслов сказал:

— Оставьте пусто.

Писарь сразу опустил перо в пустую строку.

Кречетов тут же спросил:

— А пустая графа что означает?

Перо снова поднялось.

Вельд слушал, пока Лин переводила ему кусками. Потом снял с гвоздя старую упряжь и показал Кречетову.

— Работа.

— Вижу.

— Здесь.

— Вижу.

Он ткнул пальцем в землю.

— Дом.

Лин добавила:

— Он говорит: если бумаге надо знать, где он, он здесь.

Кречетов посмотрел на Вельда. Потом на конюшню. Потом на три казённые лошади, которые стояли совершенно спокойно, пока тот держал молоток.

— Это удобный ответ.

— Хороший, — сказала Лин.

— Для жизни — вероятно.

Он пошёл дальше.

Лин догнала Даню.

— Его выгонят?

— Кого?

— Папу.

— Нет.

— Ты знаешь?

— Нет.

Лин перестала улыбаться.

— Плохой ответ.

— Зато честный.

— От честного ответа лошадей не кормят.

И убежала обратно.

Даня остался на дороге на полшага дольше остальных.

Потом догнал.

Проблема перестала быть бумажной к вечеру.

У продовольственного склада стояли девять человек.

Дверь была закрыта.

Перед дверью — унтер-офицер с ведомостью и лицом человека, который очень хотел оказаться где-нибудь ещё.

Скорняков пришёл первым.

— Докладывайте.

— Выдачу остановил счётный писарь.

— На каком основании?

— Нет в новом списке.

— Кто?

Унтер показал.

Две женщины Эйрдана из прачечной.

Старик, чинивший корзины.

Вельд.

Лин стояла рядом с ним, уже сердитая.

Тимофей держал на руках ребёнка. Риа была возле двери, прижав хвост к юбке так, что его почти не было видно.

Ещё трое Даня знал в лицо и не знал по имени.

— Почему нет? — спросил он.

Унтер ткнул в бумагу.

— В прежней книге есть. В новой отметки нет, куда отнести. Счётный велел до определения не выдавать.

— Счётный где?

— У господина советника.

Скорняков повернулся к складу.

— Открыть.

— Господин полковник, там печать.

— Чья?

— Счётного стола.

— Снять.

Унтер побледнел.

— Мне потом отвечать.

— Я отвечу.

Он уже протянул руку к сургучу, когда с дороги прозвучало:

— Не стоит.

Кречетов шёл к ним без шапки. Остромыслов рядом. Писарь отставал, прижимая к груди книгу.

Скорняков убрал руку.

— Люди не получили паёк.

— Вижу.

— Ошибка?

— Нет.

Даня шагнул к нему.

— Тогда что?

Кречетов посмотрел на закрытую дверь.

— Рвение.

— Чьё?

— Государственное. Оно особенно неприятно, когда не знает меры.

Он повернулся к писарю.

— Кто остановил?

Писарь назвал фамилию.

— Почему?

— После замечаний по учёту велено было привести выдачу в соответствие с ведомостями.

— Кем велено?

Писарь замялся.

Кречетов помог:

— Мной, вероятно.

— Ваше превосходительство, было сказано…

— Не трудитесь. Я прекрасно знаю, что было сказано. Хуже, что я теперь вижу, что было услышано.

Он протянул руку.

— Печать снимите.

Писарь моргнул.

— Ваше превосходительство?

— По некотором размышлении, голод не улучшит качество ведомостей.

Сургуч сломали.

Дверь открыли.

Унтер начал выдачу.

Никто не расходился.

Кречетов заметил.

— Что ещё?

Лин сказала:

— Завтра опять закроют.

Писарь возмутился:

— Девочка, вам сказано…

Кречетов поднял палец.

Писарь замолчал.

— Почему вы так думаете? — спросил советник.

— Потому что бумага та же.

Остромыслов посмотрел на Даню.

Даня — на Кречетова.

Тот медленно надел перчатку на левую руку.

Правую оставил голой.

— Изволите видеть, вот теперь у нас появился предмет разговора.

— У нас он с обеда, — сказал Даня.

— До вечера это был предмет переписки.

Он протянул руку Остромыслову.

— Книгу.

Илья отдал третью, толстую.

Кречетов раскрыл её прямо на бочке.

— Тимофей Савельев. Риа. Ребёнок. Вельд. Ещё кто?

Скорняков назвал остальных.

Советник слушал.

— Что общего?

— Не помещаются, — сказал Даня.

— Куда?

— Туда, куда вы их пытаетесь записать.

— Формулировка неудовлетворительна.

— Зато точная.

Остромыслов снял очки и снова надел.

— Позвольте уточнить. Нам нужен не новый сословный разряд. Нам нужен временный порядок снабжения и учёта до решения статуса.

Кречетов повернулся к нему.

— Уже лучше.

Скорняков сказал:

— И ответственность.

— За что?

— За человека. Кто отвечает, если он вооружён, уехал, заболел, получил паёк дважды или исчез.

— Комендатура, — сказал Даня.

— Не за всех.

— Тогда я.

Скорняков посмотрел на него.

— За триста двенадцать?

— Если надо.

— Не надо.

Кречетов прикрыл книгу.

— Вот это, граф, редкий случай, когда полковник избавляет государство от вашей щедрости.

— Предложите лучше.

— Я для этого приехал считать ложки.

— И как, помогло?

Советник провёл ногтем по краю книги.

— Одна оказалась лишней.

До полуночи они писали временный порядок.

Первый вариант придумал Даня.

Его отвергли сразу.

«Все жители Слободы имеют одинаковое право на содержание и защиту».

Кречетов прочёл.

— Красиво.

— Спасибо.

— Поэтому нельзя.

— Почему?

— Потому что вы одной строкой обещали содержание человеку, который завтра может открыть здесь лавку с доходом в десять тысяч рублей.

Ниш, сидевшая у печи, подняла голову.

— Можно?

— Нет, — сказали трое одновременно.

Она обиделась.

Второй вариант составил Скорняков.

«Лицо, допущенное к постоянному проживанию в Особом поселении, состоит под надзором комендатуры и получает содержание согласно назначенной категории».

Даня постучал по последним словам.

— Мы опять вернулись к категории.

— Так точно.

— Которой нет.

— Поэтому не допишем до утверждения.

— Очень живой документ.

Третий вариант написал Остромыслов.

Он был длиннее первых двух втрое.

Кречетов прочёл до середины и вернул.

— Илья Сергеевич, если для того, чтобы выдать человеку мешок муки, требуется прочитать страницу, человек успеет проголодаться.

— Тогда сократим.

— Вдвое.

Они сократили.

Потом ещё раз.

Игнат принёс чай.

Марфа прислала пирог, потому что «чиновники без еды совсем одичают».

Ниш съела два куска и заявила, что спасает государство.

К часу ночи на столе лежало пять строк.

Кречетов читал их медленно.

«До особого определения лица, проживающие в пределах Особого поселения с ведома коменданта и состоящие в его книгах, допускаются к установленному для поселения снабжению и пользованию отведёнными местами независимо от невозможности отнести их к существующим разрядам учёта.

При принятии нового лица указываются имя либо принятое имя, место настоящего проживания, занятие и лицо или учреждение, принимающее ответственность за первичный учёт.

Рождение в пределах Особого поселения заносится отдельной записью без требования указать место прибытия.

Совместное хозяйство допускается учитывать как одно хозяйство для жилья и снабжения без решения вопросов состояния, брака и подданства.

Порядок действует впредь до отдельного определения».

Даня перечитал последнюю строку.

— «Впредь до отдельного определения» — это сколько?

Кречетов макнул перо.

— Изволите видеть, иногда это самый долговечный срок в государстве.

— Вы подпишете?

— Я подпишу представление.

— То есть нет.

— Я подпишу распоряжение о применении до рассмотрения представления.

— Переведи.

Илья ответил сразу:

— Завтра склад откроется по этой бумаге. Потом Петербург сможет спорить.

— Вот. Человеческий язык.

Кречетов взял чистый лист.

— Не злоупотребляйте им.

Он переписал текст своей рукой. Внизу поставил подпись.

Потом подумал и добавил одну строку:

«Без распространения за пределы Особого поселения».

— Клетку нарисовали, — сказал Даня.

— Границу применения.

— Очень другое слово.

— Другое.

Остромыслов кашлянул в кулак.

Даня повернулся к нему.

— Что?

— Ничего.

— Вы смеётесь?

— Для протокола — нет.

Кречетов промокнул подпись песком.

— Пока хватит.

Утром бумага уже работала.

Склад открылся в обычное время.

Вельд получил овёс для конюшни и расписался четырьмя знаками своего письма.

Под ними Лин приписала по-русски: «ВЕЛЬД».

Писарь хотел исправить букву, посмотрел на распоряжение и передумал.

Тимофей пришёл с ребёнком. Риа несла корзину.

В новой книге появилась отдельная строка:

«Миша. Родился в Особом поселении».

Без прочерка в графе прибытия, потому что самой графы больше не было.

Даня стоял возле стола, когда Остромыслов принёс второй экземпляр распоряжения.

— Один в комендатуру. Один в Особую экспедицию.

— Один мне.

— Зачем?

— Хочу любоваться.

— Государственным документом?

— Первый, который сделал кого-то существующим не после того, как его придумали заново.

Илья посмотрел на запись ребёнка.

— Не преувеличивайте. Он существовал и вчера.

— Бумага не знала.

— Бумага многое не знает.

— Скажите это Кречетову.

— Он знает.

На улице что-то громко стукнуло.

Потом ещё раз.

Тяжело, размеренно.

Даня вышел на крыльцо.

У дальней дороги двое плотников ставили новые столбы для межи поселения. За ними Треффер спорил со Скорняковым о месте под будущие мастерские.

— Рано, — сказал Даня.

Остромыслов встал рядом.

— Что именно?

— Мастерские. У нас пока нет мастеров.

— По некоторому размышлению, место можно приготовить заранее.

Даня покосился на него.

— Вы уже говорите как Кречетов.

— Это служебный риск.

Со стороны ворот донёсся голос Ниш:

— Советник! Советник!

Кречетов остановился у коляски.

Ниш подбежала к нему и протянула маленький свёрток.

— Подарок.

Он развернул.

На ладони лежала золотая запонка с чёрным камнем.

Кречетов посмотрел на неё.

Потом на собственный левый рукав.

На правом запонка была.

На левом — нет.

— Где вы это взяли?

— Нашла.

— Где?

— У вас.

Писарь закашлялся.

Скорняков прикрыл глаза и снова открыл.

Кречетов повертел запонку в пальцах.

— Благодарю.

Ниш просияла.

— Теперь подарок мне.

— Что именно?

Она ткнула пальцем в свёрнутую копию распоряжения у Остромыслова.

— Бумага хорошая. Ещё такую.

— Для чего?

— Потом люди придут. Много. Большие, маленькие, каменные, не знаю. Бумага нужна.

Кречетов посмотрел на Даню.

— У вас здесь все занимаются предвидением?

— Только те, кто торгует.

— Это многое объясняет.

Он сел в коляску.

Писари разместились сзади. Сундуков стало на один меньше: один Кречетов оставил Остромыслову для новых книг.

Перед тем как тронуться, советник наклонился к открытому окну.

— Граф.

— Да?

— По смете я сокращу три ставки писарей.

Даня уставился на него.

— После всего этого?

— После всего этого у вас стало меньше пустых граф.

— А людей больше.

— Поэтому пока три.

Он постучал пальцем по дверце.

Кучер тронул.

Даня пошёл рядом несколько шагов.

— Кречетов!

Советник выглянул.

— Что значит «пока»?

Коляска уже выезжала за шлагбаум.

— Именно то, что вас беспокоит!

И уехал.

Даня вернулся к крыльцу.

Остромыслов держал распоряжение в руках.

Скорняков — список сокращаемых ставок, который каким-то образом уже появился у него.

Ниш стояла у писарского стола и считала новые строки вслух.

У ворот колёса Кречетова скрылись за поворотом.

С дальнего края Слободы снова донёсся тяжёлый стук столбов.

Остромыслов развернул распоряжение.

— Для протокола: место под мастерские теперь можно отводить по этой форме.

Даня взглянул на новую межу.

— Если мастера придут.

Илья сложил бумагу.

— Если.