О чудотворном слове, о каббалистическом искусстве

принадлежат его святому исповеданию. А потому положись на меня: ни в чём из того он не воспротивится. Я же, чтобы сказать за себя самого, — отчего бы мне не подчиниться тому, что отроку мне некогда внушила религия против философии? Ибо вот уже многие века вся секта Сарданапала — не без собственных зачинателей: Левкиппа, Демокрита, Эпикура, Лукреция — часто была освистана мужами добрыми и притом славнейшими. Что мне сомневаться в прочих твоих законах, коим я прежде научился от многих людей разного рода, а более всего — от магов-наставников? Ибо об омовении, когда был я в собрании мудрейших Индии, коих зовут брахманами, тот обычай омываться я почти обратил в привычку, усердно посвящённый долготою ежедневного употребления. Обыкновенно я изо дня в день с ними же в источнике, весьма схожем с неким в Беотии, что зовётся Дирке, совлёкши одежды, омывался, наперёд помазав голову янтарными каплями и благовониями, к тому пригодными. Затем, после того как сочтут, что мы довольно напитались духом, надлежало выходить около полудня, дабы мы все вместе к священнодействиям там предстали в виде хора, облачённые в белый лён и белую митру, нося на пальцах перстни и держа в руках жезлы. Каковая чистота тела и облачения, как они говорили, немало способствует, как они верили, и чистоте души. И при том предстоятеле Вардане, четвёртом у индийцев после Иарха. Ибо после Иарха был Саухнес, после него Сесонхосис, затем Бокхорис, названные так по древним царям египетским. Подобное же я допустил, когда пребывал ради учения у гимнософистов; и притом ещё более, ибо свято было днём трижды, ночью дважды омываться холодною водой, прежде нежели я мог во столько же мгновений войти во святилища. Равным образом одеяние было льняное, ежедневно свежеомытое. Ибо шерсть они почитают одеянием непосвящённым, как отнятую у скота, словно извержение звериной нечистоты. Читаем и у Гесиода, что сей род наставлений наипаче приличествует божественному. Ибо говорит он (как вы знаете) в книге „Трудов и дней“ примерно так: „Пусть никто на заре не дерзнёт возливать Зевсу вина неомытыми руками, ни иным бессмертным. Не так они хотят внимать и презирают моления“. И в другом стихе так: „Где нечестивец, не омыв рук, приступит к реке, — на того гневаются боги, ниспосылая ему за то скорби“. Чего тщательно остерёгся Телемах. Ибо, готовясь молить Палладу, он омыл руки в море. Видишь ли, что обычай сей не ныне впервые измышлен, но за многие века прежде обдуман? Чего оный слепой муж, всё видящий, Гомер наш, полагаю, не был в неведении, когда мать Ахилла, готовую молить Зевса, заставляет омыть себя волнами моря. Кто, впрочем, счёл бы, что и он изъяснил ещё большие, нежели сие, таинства? Но это к нашей беседе не относится. А что до третьего установления, которое ты нам представил, — его подтверждают славнейшие догматы древнейших писателей. Послушайте, что Софокл возвещает в сём ямбическом двустишии, — хотя и не столь изящно мною, однако, как полагаю, менее нескладно переведённом, — когда говорит: „Поистине единый есть Бог, что небо сие и землю вместительную создал“. Коего Еврипид велит именовать Зевсом. Чрез главу коего (воспел Орфей) всё вышло на свет, коего он в первом гимне тому же богу восхваляет как родителя всего единым словом, и как начало, и конец. А что следует далее — что прочие силы должно почитать служебными, — тому, поверю, ты научен стихами Гомера, восьмою книгою Троянской Рапсодии, где Юпитер в блистательной и величия преисполненной речи в сонме богов возглашает, что он — верховный распорядитель всего, а сии — низшие, и ничего им не сметь предпринять, кроме как по его мановению; а кто поступит иначе, тот будет низвергнут в тартар, — дабы явствовало, сколь Юпитер могущественнее и богов, и людей. Известен вам сей стих; как хотите, так и переложите его с греческого на латынь. И вот из этого искусно выводится четвёртый закон, как бы по некоему обычаю диалектиков. Ибо неразумен тот, кто, когда единый распоряжается всем поодиночке, напрасно прибегает к прочим — молитвою ли, обетом ли. Что

Навсикая, дочь Алкиноя, внушила: „Зевс сам мужам распределяет всё свыше, добрым ли, злым ли, — каждому по делу его благоволит“. Так отнюдь не Фетиду молил Ахилл, чтобы она принесла ему спасение против царя, от которого он недостойно претерпел насилие, но, простёрши руки, плача, молился так: „А ты, если сможешь, обними причину сына и умоли Зевса, взойдя на порог Олимпа“. Ибо его, владыку и отца вселенной, как говорит Менандр в „Дифиле“, мы почтим сею высочайшею честью, ибо он один — изобретатель и обладатель столь великих благ. Ведь природою нам врождено, что, хотя мы могли бы равно черпать из светлой жилы источника, — воздерживаться от ручьёв. Что же тогда? Неужели вопреки установлениям предков мы будем избегать вышних и просить столь великой помощи одного лишь Юпитера? Или скорее, по увещанию Феогнида: „Должно мужу быть дерзновенным в трудных обстоятельствах“, — да отнимут они у вышних право молить оттуда богов? Но, быть может, как помощью друзей, так будем мы пользоваться и их содействием — как удобствами соседей, как советом родичей, как благоразумием людей, — насколько они могут быть нам полезны советом и утешением; наставлением коих, увещаниями коих и всегда верным побуждением мы, без сомнения, можем в любом деле сообразовать ум наш с божественною волею. Ибо они опытнее в божественном и лучше нас самих знают нас и все обстоятельства наших дел. Оттого нас и наши дела вернее и много пригоднее подчиняют неизменным изволениям Бога-владыки, как бы верными лучами некие чистые тела, — дабы отсюда либо благо нам было, либо мы уклонялись от зол. Вот почему мы охотно то переносим. По воле богов, или когда они от нас отвращены, мы либо избегаем сей судьбы, либо приемлем её. Оттого была древняя молва, ещё в памяти отцов и предков, что богам присуще то величие, чтобы налагать судьбу на смертных. Недостойно для бабёнки, готовой уже отойти ко сну, то мнение, с каким она обращается к Улиссу в девятнадцатой книге (если правильно помню) сими словами: „Сколько благ кому назначили бессмертные — судьбу смертным, населяющим плодоносную землю“. Так Сократ объявил себя вразумлённым богом. Так Нуму водила Эгерия. Так никто никогда не был истинным пифагорейцем, кто не чтил бы богов. Им же, поскольку они благи, как ближайшие доли первого блага, подобают честь и благоговение. Ибо благим по самой природе следует честь и хвала, как свидетельствует Аристотель в „Нравственных сочинениях“. Поскольку старшим воздаётся честь, как бы некое воздаяние добродетели. Старшие же суть боги, и не как одни лишь товарищи наши, но и как правители, ибо по природе своей они больше преизобилуют разумом и разумением и оттого иногда именуются разумениями (интеллигенциями). Прочие положения, следуя твоим законам, по обычаю математиков подтверждают через предшествующие постановления. Последнее также показывает Софокл, когда в „Оресте“ так говорит: „Превосходнейшим вообще должно повиноваться“. И в „Аяксе“ пользуется сими стихами: „Ибо у кого крепок страх и вместе с тем благоговение, тому — верь — вскоре достанется спасение“. А потому мне, Капнион, легчайше будет в этих твоих законах дать согласие, — в том деле, конечно, которое я за много тысяч лет прежде признанным мужами учёными и притом добрыми узнал». Тогда Барухия: «Немало, — сказал, — Сидоний, обнаруживается, что и век предков заблуждался. Не сочти же ты, что всему, чему предшествующие времена дозволяют учиться, должно и следовать, — если только разум прежде не изучит, что оно истинно. Не хотел бы я утверждать это с какою-либо дерзостью двоедушно, будто желаю противиться сим обнародованным законам или коварно не доверяю прочим твоим доводам, которые ты, по превосходному твоему изяществу, а также по опытности в разнообразных предметах, преизобильно выносишь на средину. Ибо я и сам их также приму, — даже не будучи принуждён никаким выставленным доводом, кроме единственно власти божественного откровения. Ибо для меня несомненно приведённое у Цицерона утверждение понтифика Котты, которое он уверенно предъявил Бальбу: что в религии предкам нашим должно верить без всякого приводимого основания, — коих Платон уподобил сынам богов, ибо они наилучше знали родителей своих. И потому, как о делах домашних,

когда они что-либо утверждали, должно оказывать им высшую веру. Но людская суетность нередко к истинному примешивала кое-что ложное, чего едва и сами философы могли избежать без опасности для жизни. Так Диагора, писавшего о божественном иначе, нежели угодно было черни, обвинили в преступлении, объявив награду за его голову, и он поспешным бегством избежал грозившей смерти. Анаксагор в Афинах был осуждён на крайнюю казнь, а Сократ умерщвлён ядом. И наши мудрецы, коих некогда звали видящими (прозорливцами), а ныне зовём пророками, часто навлекали на себя негодование царей, иногда народа, а порой и самую смерть подъяли ради религии и божественного. Помните, как Иеровоам поднял руку на человека Божия, и она тотчас обратилась в сухую. Исаия был рассечён на части. Иеремия в Египте побит камнями. Иезекииль по повелению вождя в Ассирии убит. Даниил осуждён к зверям. Амос убит палицею. Михей ввержен в пропасть. Захария заклан у жертвенника. И не по иной причине все они пострадали, как оттого, что мыслили о святом иначе, нежели невежественная чернь. Итак, весьма справедливо ты прибавил: „мужам учёным и притом добрым“. Но ничто ныне не терзает меня тяжелее, ничто не досаждает больнее, ничто не приводит в больший ужас, как лишиться — и не на время лишь, но и навеки — столь великой славы, столь великого блеска, столь доброй молвы у наших, у мужей учёнейших (коих по учению зовут талмудистами). Но коль скоро ты так хочешь, Капнион, да будет по-твоему: отвергну я и Талмуд, — тот самый, в котором с нежных ногтей моих, едва я начал разуметь, всегда пребывала высшая отрада, а прочая жизнь была отраднее. Надеюсь также совершить пред Богом дело не неугодное, если то, что было душе моей всего любезнее, ради Него отвергну. Ибо ныне выпало мне — не знаю, случалось ли когда-либо в иное время, — легко обойтись без всего прочего, лишь бы не миновало меня познание столь святых имён чудес, какое ты нам, казалось, обещал, — или, если правильно храню в памяти, лишь бы не был я уличён в том, что нечестиво придираюсь к словам твоим. Некое слово (не знаю какое) ты, говорил, припоминаешь, коим мы, смертные, поставленные в природе, могли бы господствовать над природою и производить чудовищ, знамения, чудеса — знаки божества. Так что же, Капнион, да не останемся мы в неведении о сём слове. Ибо многие слова земляки мои держат почти под спудом и в тайне хранят то, что почитают чудотворным, — что и я тоже много перечитывал, но действия их никогда не ощущал. И это, быть может, оттого, что либо я не соблюл меры, либо вымышленное принял за истинное». «Ты сразу попал иглою в точку, — сказал Сидоний. — Ибо тут таится змея в траве; вот это-то немало и относится к делу. Ибо было и у меня некогда равное усердие к неким пустомелям, писавшим о магическом искусстве, недостойным того, чтобы им доставало бумаги под перо. Помышлял я, побуждённый указателем книги, что найду там некие дивные ухищрения, будто бы действия Зороастра, Ормузда, Замолксиса, Эпикенида, Орфея, Пифагора, Останеса, Эмпедокла, или даже более поздние измышления — Каринонды, Дамигерона, Аполлония, Иоанна Дардана. Но послушайте, пока читаю, что это такое. Клянусь Поллуксом, не иное что, как оное Горациево: „Рожают горы, родится смехотворная мышь“. Развесил мошенник у дверей блистательные заглавия свитков и то лжёт, будто эта — книга Еноха, которую древность объявила божественнее всех прочих, то — будто оная — книга Соломона, легко вкрадываясь в неучёные уши сею приметною догадкою, какую можно измыслить из книг Иосифа. Ибо говорит он в восьмой книге „Древностей“, что Соломон изобрёл против демонов искусство на пользу людям и для их попечений, установил заклинания против недугов, а также способы заклятий. К сему прибавляет опыт, который сам видел. Из священных же историй евреев вот что явствует: что Соломон в своё время имел обыкновение рассуждать о деревьях и травах, от кедра ливанского до иссопа; равно о скотах, птицах, пресмыкающихся и рыбах, — что всё могло бы являть по крайней мере природную магию. Но всматривающемуся острее ясно выдаёт себя обманщик, лживое надувательство их, и в наш век давно уже сами свитки признаются вымышленными, — если кто рассмотрит и словоупотребление, и силу выражений, и самый род начертания. Ибо ничто не помешает ясно усмотреть, что все таковые книги в наш век произошли из смрадного логова одного заговора недавно. Затем, если что они и вставили в свои свитки из деяний древних, пригодных для искусства, — всё же, при той грубости их в словесности, ничего в точности соблюсти не могут: ни самих слов, ни чисел, ни фигур. Ибо не ведают, что египтяне пользуются двойным начертанием, что, наконец, язык халдеев и евреев — один в непосвящённом, другой в священном.

C

2 Рейхлин, «О Слове» / «О Каббале».

Что необходимо свидетельствуют о магическом деле, мы пишем подобным начертанным образом. Итак, сии люди своего часа — и Роберт, и Бэкон, и Абан (Пьетро д'Абано), и „Пикатрикс“, и собор наставников, — по большей части из-за незнания языков не могли точно, как должно, направлять и наставлять руки переписчиков, которые от образцов писали вдвойне погрешая; и меньше ученики учились, и меньше делатели могли делать. Возвращаюсь же к тому, чтобы согласиться с Барухией: хотя я и вдоволь много прочёл таковых тайных книг, всё же действия их нигде не ощутил, — быть может, оттого, что недоставало и подходящего учителя, от чьего труда и дарования они зависели. Итак, снова — да не в тягость тебе будет поведать». И Капнион сказал: «Уже вечер, и близится то время, в которое не могут быть нами исполнены столь великие и столь божественные дела, поистине достойные священников и мудрых философов, и самого света. Ибо не будем мы подражать брахманам, тем более что наш цвет кожи весьма светел, тогда как у них — от частейшего солнечного зноя, почти всё очерняющего. Также и место сие, столь несообразное сокровенным обрядам, столь неравное небесному дару, столь не в меру и чрезмерно непосвящённое для священных обрядов, — а потому, кажется, должно быть переменено; и во святилище (если и вы того же мнения) да убедят нас удалиться столь превосходнейшие таинства. Итак, отложить всё дело до завтра я счёл много лучшим, коль скоро есть возможность сойтись в моём загородном доме, почти в роще насаждённом. Меж тем в эту ночь помните о том, что мы среди рассуждения постановили: что более всего должно ощущать, и постояннейше веровать, и явнейше проповедовать, и восхвалять. Ибо одна лишь правая вера есть врата чудес, коими, если пренебрежёшь, не сможешь проникнуть внутрь, и справедливо будешь удалён от святилищ и от собраний оракулов». Тогда Сидоний: «Весьма по нраву мне, — сказал, — и установленное, и время, и место. Ты же не сомневайся нимало в нашей вере. Верую, водимый твоею честностью вкупе с особою учёностью, во всё, что ни повелишь». «И я, — сказал Барухия, — не иначе как по мысли твоей уверую. А если бы не сделал сего, привёл бы мне Сидоний стихи древнейшего Лина, коими он предписывает, что всему должно верить. Ибо нет ничего невероятного, всё легко Богу, нет ничего невозможного: слово в слово стихи Лина (как вы знаете) сие внушают. Но и Паллада у Гомера (о коей по сему случаю вспоминаю) выводится утешающею Ахилла такою речью: „Пришла я, чтобы укротить гнев твой, если поверишь“. Охотнее я и сам кое-что приведу, а именно историю Даниила, написанную не по-еврейски, но по-халдейски. Ибо единственно оттого, что сей здравый муж уверовал божеству, он невредимым избежал опасности от львов. Ибо так гласит истина сказания: „И никакого повреждения не оказалось на нём, потому что он веровал в Бога своего“. Итак, уверую и я наравне с Сидонием во всё, что ни повелишь». Тогда Капнион, тотчас вынеся некие таблички, показал их и сказал: «Дело идёт хорошо. Возьмите эти домой, каждый свои, — в них по образцу перечня кратко описано всё, относящееся к истинной вере, во что вам, я определяю, надлежит сперва уверовать, дабы не напрасно мы сошлись на условленную встречу. Будьте здравы». Оба, расходясь, ответили. Тогда Капнион: «Прощай счастливо».

КОНЧАЕТСЯ ПЕРВАЯ КНИГА ИОГАННА РЕЙХЛИНА ФОРЦЕНСКОГО, КОТОРАЯ ОЗАГЛАВЛЕНА «КАПНИОН, ИЛИ О ЧУДОТВОРНОМ СЛОВЕ».

КНИГА II.

ПРЕДИСЛОВИЕ ТОГО ЖЕ ИОГАННА РЕЙХЛИНА КО ВТОРОЙ КНИГЕ «КАПНИОН, ИЛИ О ЧУДОТВОРНОМ СЛОВЕ».

По благополучном завершении предыдущего дня, священный предстоятель Дальбург, молю тебя терпеливо выслушать, каким образом три философа, пробудившись после сна, перед рассветом сходятся и целый день проводят, рассуждая о чудотворном слове. Сему дню предстоятельствует по преимуществу Барухия, как вчерашнему — Сидоний. Ибо ныне узнаешь ты много больше, почерпнутого из книг халдеев и евреев, к уловлению начал коих — так:

«КАПНИОН, ИЛИ О ЧУДОТВОРНОМ СЛОВЕ» ИОГАННА РЕЙХЛИНА ФОРЦЕНСКОГО. КНИГА ВТОРАЯ.

НАЧАЛ СИДОНИЙ. Мы здесь, Капнион, и самый предрассветный час как бы упредили некстати. Ибо вот этого Барухию я вижу не идущим, но спешащим, дабы не пренебречь чем-либо из твоего. Не приложить ли мне шпоры? К чему — бегущему? Эй, ты, Барухия, во святилище! А тот, едва переводя дыхание: «Я здесь, — сказал, — и с тобою, Сидоний, хотя и немного позже, всё же, полагаю, вовремя, ибо заря согнала с неба влажную тень. Поистине достойно сие место философа; тому дивлюсь я, Капнион, что оно, вопреки обычаю твоего народа, — или, вернее, теперь уже нашего (ибо ты сделал так, что мы будем твоими), — не содержит ни идолов, которые вы по-латыни зовёте изваяниями, ни каких-либо изображений, — разве что нечто таится во внутренних покоях и в самих сих святилищах. И вот — сам крест!» На это Сидоний: «Оставь, Барухия, ныне; или не знаешь, что на табличках? Берегись причинить нам докуку, став виновником более долгого промедления. Но давай, Капнион, научи нас о чудотворном слове, — или, если оно окажется неким именем, притом и во множественном числе. Ибо мы в этом деле нимало не настаиваем, как грамматики; лишь бы оно было тем, коим мы, поставленные в природе, над природою (как ты говорил) сможем творить чудеса, — совершается ли сие предвидением, как бывают прорицания, или свершением самих вещей, коих естественная причина в народе неведома, и оттого они даже опытнейшим мужам достойны удивления. Ибо есть некие вещи, так природою сложенные, коим мы дивимся, как виданным редко или нигде: как некогда гермафродиты-андрогины, как феникс, о коем поётся: „Сходится Египет ради дива столь великого зрелища, и редкую птицу толпа приветствует, ликуя“. Его, говорит Геродот, хотя и много времени ожидаемого, всё же нигде не видал, кроме как на изображении. Как равным образом от одних родов пятеро младенцев и прочее чудовищное. И если что мы сами, при содействии природы, устрояем как знамения, — как у Демокрита о печени хамелеона, сожжённой на верху кровли, что возбуждает дожди и громы, — как и деревянный голубь Архита Тарентского, коего он снарядил летать, — каковое и мы сами видели, и делать умеем. Сие и подобное сему мы производим либо когда сама природа действует при нашем ощущении, либо мы сами при содействии природы, — что физическое рассуждение легчайше доказывает часто и людям неучёным, и ремесленникам, и умам мелким. Ничему из сего я не домогаюсь от тебя научиться. Ибо оно так распространено, что читается на перекрёстках и распутьях, и даже в повседневных училищах софистов. Ни также те чудотворные ухищрения, которые сулят астрологи — то в составлении изображений, то в резьбе перстней, как в предсказании событий или в распределении счастья и несчастья, и вообще в поединичном приложении низших природ к недоступной постижению власти небес; каковые, поскольку столь обманчивы и столь разнятся меж собою на деле, что и сами зачинатели той школы взаимно друг другу противоречат, и требуют столь великого и столь непреодолимого тщания и бесконечного труда, что под искусство не лживое подпасть не могут, — предпочту я в покое говорить истину, нежели с величайшими трудами всякого обманывать, при достойном осмеяния условии, что оно нарочитым старанием учит лгать. Ибо яснейший довод истины есть — согласоваться

О ЧУДОТВОРНОМ СЛОВЕ

...; напротив же, у лжи — раздор. Но что найдёшь ты в том искусстве, которое зовёшь постоянным, твёрдым и надёжным? Не о звёздных мерах говорю, ибо ничего нет вернее их, как показывают и математики, и самый опыт, — но о суждении, из них выводимом, у которого всякая стезя обманчива и мнение вздорно, особенно в том, что превосходит тела, качества, стихийные расположения, мгновения года и знаки времён, как намекает твой, Барухия, Моисей. Смотрите, сколь они меж собою разнятся. Ибо Абумасар, которого они чтут наставником и главою сей науки, где рассуждает о суждениях, говорит, что иные астрологи полагают, будто планеты означают лишь вещи всеобщие, как стихии и природные виды вещей; а о единичном, о частях его и действиях — движется ли что, покоится, жаждет — вовсе ничего не показывают.

Другие же мнят, будто звёзды являют то, что необходимо, — а именно что огонь горяч, а вода холодна, — но не то, что случайно, как то, говорит ли человек или молчит. Иные, наконец, полагают, что планеты предвещают перемены времён и насколько через них случается с телами. Позднейшие же астрологи следуют древним, и ни одно изречение древних не служит даже намерению судить, ибо говорят они, что невозможно ни мудрецам, ни самим астрономам сыскать что-либо о науке суждений. И всё же дерзают вводить учение, которым тщатся нас уверить, будто ведают даже мельчайшие помыслы и будто могут всю природу в вещах и извратить, и обратить вспять. Их ничуть не страшит предостережение Птолемея, утверждающего, что подобное предсказание большею частью нас обманывает. Ничуть не отвращает их скользкое основание их же начал, весьма подобное пустому вымыслу, которое иначе понимают древние, иначе Птолемей, иначе Хаймон, иначе Гермес. Ничуть — бесконечное стечение вторичных причин, что приключается душе вещи. Ничуть — столь великое расстояние светил от нас и бесчисленные промежутки. Ничуть — столь неверное их скопище, столь непостижимое множество созвездий, — до того, что есть и такие, коих ещё не видали, и восходят первыми те, что, по собственному признанию, себя нигде не усмотрели, а между тем силою их надлежит равно допускать участие в восхождении и в управлении сущностями, — ибо крохотная звёздочка, которую одни зовут Псом, другие Сириусом, в шестерничный месяц придаёт владычествующим планетам столь великий жар, будучи едва различима. И не слишком настаиваю, чтобы ты изъяснил нам, какими способами через магическое действо случаются чудеса. Ибо я и сам немало времени истратил на это наваждение, — сколь тщетно, однако о нём не жалею, ибо тем легче могу высшими доводами отвратить прочих смертных от столь великой пагубы. Ведь если бы ты и всю жизнь провёл в столь святотатственном деле, то извлёк бы оттуда с трудом наконец не то, что есть, а то, что случайно видится, — да ещё с ожиданием крайней опасности для жизни и самой смерти.

Так и сам Роберт Английский у гельветов жалко скончался. И другого некоего, чьё имя умолчу, я знавал, ещё жальче в плен взятого и молвою опозоренного. И о многих, весьма красноречивых в том искусстве, я слышал от вернейших людей, что они самым несчастным образом покинули сей мир. Ибо власти тьмы обыкновенно так награждают почестью свою клиентелу. А если и есть такие, что мнят упражняться в магии не узами и заклятьями злых, а тихим содействием доброго даймона, — что, быть может, так им и представилось, — то всё же настолько всё у них запутано, что прежде надлежит в точности соблюсти всё то, чем занимаются и астрологи, что мы выше немногими словами опровергли, вместе с предписанными обрядами их святынь, и всё перемешать. А сие для человеческого ума нестерпимо чрезмерно, чтобы не сказать — невозможно.

Ибо едва хватает всей жизни человека, чтобы прочесть столь многие книги той науки, из коих один лишь Меркурий (Гермес), обнявший всеобщее в священном, как передают, написал тридцать шесть тысяч пятьсот двадцать пять. Что же думаете о прочих? Наконец, вот что тебе обещаю: даже если долгими бдениями, великим усилием, прилежным наблюдением ты сполна овладеешь тайными магическими и дивными секретами по изобретениям астрологов, — коими послушны были бы маны, смущались бы светила, понуждались бы божества, служили бы стихии, — будь то с неодолимою властью того учения и слепым насилием принуждаемых божеств, или, если предпочтёшь, свершив всякое действо при благосклонном сонме светлых богов, изведав его вполне, — всё же, поражённый и онемевший, изумлённый столь великою толпою демонов, нежели тем божеством, к коему ты в священнодействиях благосклонному, к...

II

...действию обыкновенно прибегаешь, — ибо оно предшествует как предтечи и некая пышная свита, — ты придёшь в ужас и оставишь дело незавершённым, себе в убыток, а прочим на посмешище. Ибо, по свидетельству Ямвлиха и Порфирия, никому не ведомо, сколь великая сила и множество зачаровывают, когда нисходят и движутся боги, — кроме тех жрецов, которые самим трудом уже сие изведали. И вправду, кто не воздаёт каждому подобающей ему почести и не уделяет всем того, что каждому пристало, и не угождает нравам их и милостями, и приношениями, и дарами, весьма сходными с их состоянием, — тот не достигнет ни присутствия самих божеств, ни желанных действий; подобно тому как в гармонии, если одна струна порвётся, вся вдруг разлаживается. Вот те места, вот те опоры учения и самые методы искусства. Итак, ты, Капнион, обещанием своим избавил нас от тяжкой докуки и невыносимого бремени, — ты, который пришёл освободить наши занятия от стольких звёзд, стольких демонов, стольких предписаний, стольких обрядов и суетных наблюдений.