Без Родины
- -
- 100%
- +
Неожиданно я вижу в зеркало обзора, что у меня на хвосте объявился войсковой «УАЗ».
Настиг все–таки! При таком раскладе мне больше нечего делать во дворах, меня в них «закроют». Я вынужденно начинаю «вальсировать» на проспекте. Раз–два, я справа от БМД, войсковой «УАЗ» слева. Три–четыре, поменялись местами. Эх, преследователи не отстают! Что ж мне делать? Неужели сейчас поймают?
Но тут, похоже, войска получают по рации какой-то приказ: вся колонна вдруг, лязгая траками, останавливается, а идущий первым БМД резко разворачивается поперек проспекта. Невероятно, но мне сегодня везет, как никогда: водила – первогодок в «Уазе» моих преследователей неправильно рассчитывает маневр. Их «УАЗ» по касательной бьётся о броню БМД и летит куда–то в сторону. А я благополучно ускользаю, свернув на нужную мне улицу, до которой с таким трудом, но все-таки добрался!
Слегка остыв от погони, я с огорчением думаю, что в том «Уазе» были русские, и, возможно, кто-то ранен. У сердца неприятно колет. «Незначительным волнениям» ведь без разницы, какой ты национальности. Главное тут – чем ты вооружен и что делаешь: стоишь или движешься. Хочешь жить – находись в толпе. Если она идет – иди. Если остановилась – стой. Я же одиночка, и поэтому враг всех, и все мои враги.
Извилистая улица выводит меня из старой части города на разделяющий город и микрорайон пустырь. Как только я останавливаюсь, машину мгновенно накрывает большое облако поднятой колесами пыли. Что ж, неплохо, у меня несколько минут будет отличная маскировка!
Я пристально всматриваюсь в панораму микрорайона. Вид жуткий: везде столбы черного дыма, дома разбиты. Не знаю, мне кажется, или на самом деле я слышу крики? Во всяком случае, выстрелы звучат точно.
Мне необходимо добраться в микрорайоне до самого ближнего пятиэтажного дома. Там живет Костя, его веранда на втором этаже, и, если с подачи соседей его еще не нашли националисты, он уже меня видит.
Центральный въезд перекрывают автоматчики без трехцветных повязок на рукавах. Это говорит о том, что микрорайон блокирован бандой боевиков, не имеющих отношения к народному фронту. Очень плохо: когда я брал машину Эльдара, у меня был план, который теперь невозможен. Что предпринять?
Меж тем вечереет. Облако пыли осело, и оранжевое солнце, слепя мне глаза, опускается так, что лучшей мишени на пустыре, чем моя машина, нет. Автоматчики на въезде волнуются, напряжены, но в меня не стреляют: вероятно, разглядели надписи на бортах моего «УАЗа» и теперь находятся в затруднении. У каждого бандформирования есть свой «законник», без которого ни один серьезный вопрос не решается. Пока они найдут этого человека, пока он обдумает ситуацию и изречет авторитетное мнение! Немного времени, но имеется.
Чтобы законник думал дольше, я стреляю из ракетницы, словно подаю кому-то сигнал. Автоматчики выглядят окончательно сбитыми с толку, и я, решив, что русское «авось» вывезет, тихонько трогаюсь с места. До нужного мне балкона с километр, до смерти, надеюсь, много больше.
Мне удается преодолеть пустырь без помех. Пользуясь тем, что боевики моих намерений не знают, я останавливаюсь возле Костиного дома и бросаю камешек в стекло веранды на втором этаже. Сразу появляется лицо. Но такое изуродованное, в кровоподтеках, что я узнаю товарища лишь по голосу, когда он произносит:
– Гриша, Гриша!
– Вылезай сюда, и быстрее! – кричу я.
В голосе Кости слышится крайняя степень отчаяния, когда он говорит:
– Гриша, я не могу заставить Карину спуститься здесь, уже пробовал!
Я забираюсь на крышу «Уаза», становлюсь на поддерживающие брезент металлические дуги, и, подкрепляя слова энергичными жестами, говорю:
– Пусть прыгает на меня, я поймаю! Относительно невысоко, получится! Рискуй, Костя, рискуй! Через пару минут отсюда вообще нельзя будет уехать!
Костя исчезает, а потом, появившись вновь, буквально насильно выбрасывает щупленькую Карину в окно, ко мне. Она падает крайне неловко, по-женски. Поэтому, едва девушка оказывается у меня в руках, я не справляюсь с ситуацией. Ноги у меня сходят с дуг, и мы вместе, сквозь лопнувший брезент, проваливаемся в салон машины. Я отделываюсь ушибами, с Кариной дело обстоит хуже: она сильно ударяется ногой и затылком уже внутри «Уаза». Я пытаюсь привести ее в сознание, когда дверца открывается и в машину влезает Костя. Он удачно спустился на скрученных простынях. Дорожа каждой секундой, я оставляю Карину брату и перебираюсь за баранку.
Одновременно с тем, как машина трогается, из-за угла дома выбегают с пяток боевиков и бросают в нас камни. Один из камней со звоном падает в машину через дыру в брезенте. Боевики падают в пыль носами, как подкошенные. «Чего это они?» – удивляюсь я про себя. Ответ я узнаю, когда, переключая передачу, вижу, как Костя, выдернув чеку зубами, бросает назад поднятую с пола гранату. Оказывается, нам подфартило – командиры овечьих отар не знают азбуку военного дела!
Я соображаю, что мы можем попасть в радиус поражения. И так давлю на газ, что двигатель, набирая обороты, ревет, как раненное животное. Через шесть секунд невероятного напряжения нервов нас догоняет взрывная волна. Машину болтает, как самолет в зоне турбулентности, а затем все успокаивается. Я смотрю на Костю, собираюсь ему что-то сказать – ведь он только что УБИЛ, но потом молча возвращаю взгляд на дорогу. Выбор у нас действительно невелик. Может, он прав – война!
Посовещавшись на ходу, мы приходим к выводу, что по центральным улицам к железнодорожному вокзалу не пробраться. Я направляю «УАЗ» к окружному шоссе. На нем, естественно, так же полно патрулей от всех сторон конфликта, но, проявляя определенную сноровку, их можно обходить по бездорожью, благо машина у нас для этого подходит, как нельзя лучше.
Костя на заднем сидении бережно поддерживает голову тихо стонущей сестры, старательно смягчая тряску. У них разница в возрасте составляет час, при этом чувствуют друг друга почти телепатически. Устраивая Карину удобнее, он находит ружье. Капитан сборной нашего института по многоборью, Костя с такой жуткой улыбкой проводит пальцами по прикладу, что я сразу понимаю, какое у него сейчас страшное состояние души.
В зеркале заднего обзора я замечаю, что из микрорайона в погоню за нами выскочило несколько машин. «Волга», «Жигули», потом «КАМАЗ». Жалко, что наш «УАЗ» не годится для шоссейных гонок. Преследователи догоняют, аж плакать хочется, до чего быстро.
– Жаль, стрелять нечем! – цедит сквозь зубы Костя, оглядываясь назад.
Сожалея о том, что мне приходится это делать, я открываю бардачок и бросаю ему коробки с патронами. Костины глаза вспыхивают: его мечта о возмездии сбылась.
– Костик, стреляй по колесам, нам главное, чтобы они остановились! – кричу я.
Костя, не ответив, быстро заряжает ружье и прицеливается. До «Волги» всего метров тридцать. Удивительно, но в этой машине нет никого, кроме водителя – так боевики торопились в погоню. Движется она быстро, шоссе в этом месте широкое, и, если Костя не попадет, нас сейчас обойдут. Попади, Костя!
Выстрелы из двустволки звучат почти слитно, лобовое стекло «Волги» разлетается, и легковушка начинает кувыркаться по асфальту, как в голливудском боевике. Едущие за «Волгой», «Жигули» не успевают отвернуть, и в результате обе машины, сцепившись, слетают в кювет. Мы переводим дух, но ненадолго: «КамАЗ» нагоняет медленно, но уверенно. Из его кузова несколько человек стреляют из пистолетов, и, если расстояние сократится, пули скоро начнут до нас долетать.
Мы достигаем места, где окружная становится значительно хуже и резко сужается. Слева и справа от шоссе появляются заросли камышей, уходящие вдаль. Это лето замучило зноем, и, обычно зеленые, камыши сейчас желтые: болотистая местность почти пересохла.
Неожиданно впереди виден полосатый шлагбаум, а возле него два БТРа и курящие на броне автоматчики. Надо же, военные перенесли пост! А я думал, он будет километров через десять. Я едва не плачу: впереди по курсу на нас нацеливают пушку, а за спиной и так палят без перерыва. Куда деваться?
Громко вскрикнув, я от отчаяния резко выкручиваю руль, и «УАЗ», ударившись колесами о камни на обочине, улетает с трассы. Мы парим в воздухе, мне кажется, вечность. Наш полет заканчивается жесточайшим приземлением на чавкающую почву. Несмотря на сильнейший удар, я управление не теряю, а двигатель, жалобно покряхтев, продолжает тащить нас дальше, сквозь высокий камыш, который, расступаясь перед движущейся машиной, противно скребет по днищу и металлическим бортам.
Как-то уже был похожий прыжок, но демонстрировал его Эльдар, и гораздо ближе к городу. На том отрезке кольцевой, куда я не доехал из-за перенесенного поста военных. Мы возвращались с загородного пляжа на этом же «Уазе» (тогда он был еще без надписей), и попали под комендантский час. Тем летом его то вводили, то отменяли, и не было никакой возможности уследить за процессом. За нами погналась машина «ГАИ», и Эльдар, недолго думая, свернул в заросли камышей. А в них, как известно, в трех метрах слона потеряешь. Самое главное здесь, как он тогда объяснил – это не сбиться с направления на ту, возвышающуюся над местностью, скалу. Там находится въезд в город под названием «Волчьи ворота». Войска, конечно, держат трассу и там, но там объезд поста, опять же, от Эльдара, я знаю!
А стрельба на окружной нарастает: скорострельная пушка БТР выпускает несколько снарядов. Я криво усмехаюсь, представив лица боевиков, когда они увидели, что те, за кем они гнались, исчезли, а перед ними мотопехота. Впрочем, это я зря, чужому горю радоваться – своего счастья не видать. Эх, Эльдар, Эльдар, какие и я теперь оставляю следы!
ГЛАВА ШЕСТАЯ.
– Гриша, Гриша, да очнись же ты!
Мои веки, дрогнув, приподнимаются, и я вижу Сашу. Это он кричит мне в ухо. Саша, Саша, причем тут Саша? И еще медсестра, она пытается попасть иглой в вену на моей руке. Жалуется:
– Ничего не получается, какой сложный больной!
Сашка, покраснев от напряжения, кричит так, что, кажется, стены дрожат:
– Гриша, это Россия, ты в больнице!
Я, в конце концов, все понимаю и сразу расслабляюсь.
– Очнулся, слава Господу! – говорит медсестра и с размаху втыкает в меня иглу так, что я издаю стон уже не от сновидений.
Минут через пять медицинская кутерьма успокаивается, и Саша рассказывает:
– … лицо каменное, тело холодное, негнущееся. Я трясу за плечи, а от тебя будто электрический разряд! У меня даже волосы на голове дыбом поднялись. Медсестру позвал, а что делать с тобой, не знаем. Ладно, ничего, мне раньше тоже всякое снилось. Теперь стало спокойней в душе. И с тобою, пройдет.
– У тебя, – говорю я флегматично Сашке, – жена и дети. Есть, в чьем обществе забыться. И уехал ты, в городе относительно тихо было, события только начинались. Впрочем, не будем об этом, лучше помоги сесть!
Сашка выполняет мою просьбу, садится рядом на кровать. Указывая на сумку возле моей тумбочки, произносит:
– Из твоих вещей принес кой-чего.
Я киваю головой. Мы молчим немного, потом я с дружеской приязнью спрашиваю:
– Как у тебя на работе?
Сашка часто моргает, морщит лоб. Начинает неохотно, но затем, рассказывая, оживляется:
– Да, понимаешь, сложно. Ты ведь нашу историю толком не знаешь! Представь себе захирелый военный заводик, скорее цех, от случая к случаю получающий некрупные заказы. Волею случая мимо едет известный академик. В его машине происходит серьезная поломка. Пока машину чинят, академик отправляется прогуляться по окрестностям, и экспромтом договаривается с местным жителем о покупке земельного участка под дачу. Естественно, он тут же собирается строиться, и, разумеется, так, чтобы дача была ничуть не хуже, чем у других советских академиков. А если строиться – надо приезжать. Делать это удобнее в рабочее время и за государственный счет. В общем, завод неожиданно получает субсидии и стройматериалы в неограниченном количестве, в результате чего бурно развивается. Не секрет, что часть ресурсов уходит на возводимую солдатами дачу академика. Но это другая история. А по существу, своих кадров здесь нет, жилья никакого, поэтому принимают на работу специалистов из числа беженцев. А мы уже сами устраиваемся, по углам у местного населения. На такое кроме нас, горемык, вряд ли кто согласился бы, да еще за мизерную зарплату. В утешение нам, строят рядом с заводом жилой дом. Ради того, чтобы получить в нем квартиру, мы все терпим. Но внезапно академик умирает! Гром и молнии! Расширение производства накрывается, заказ еле тянем, возведение жилья затормозилось. А–а! – Сашка, махнув рукой, замолкает.
Определенно, другу приходится не сладко. К тому же я приехал, и за мной ухаживать надо! Сейчас он сидит, понурившись. Я кладу руку ему на плечо и тепло говорю:
– Саша, родной, ты, пожалуй, иди домой. Мне уже гораздо лучше! Лена там одна с детьми. Завтра забежишь, после работы. Буду тебя ждать. И пожалуйста, не возражай, ты сам выглядишь, словно вот–вот свалишься. Если это произойдет с единственным кормильцем, меня совесть заест. Иди, иди домой! Тебе не стоит проводить ночи в больнице!
– Да ничего, сдюжу, я привык к перегрузкам! – Сашка храбрится, но по нему чувствуется, что к семье он хочет. Нерешительно проводит ладонью по небритой щеке. Я строю знакомую с детства физиономию. Она действует безотказно, и Саша, рассмеявшись, встает. «Как хорошо, что мы снова вместе» – читает он в моем, а я в его взгляде. Улыбаясь, друг уходит.
Из процедурной выходит медсестра и направляется ко мне. Она красивая, пухленькая, на носу задорные веснушки. Вспомнив, что эта медсестра никак не могла сделать укол, я, не удержавшись, с иронией спрашиваю:
– Вы как, иглу хорошо заточили?
– Нет. Другую достала. Специально для вас. – Говорит она и показывает шприц с такой иглой, что у меня возникает желание написать завещание. Я говорю ей об этом шутливым тоном, но она смотрит сурово, пожалуй, даже неприязненно. Мне приходится отвернуться к и терпеливо перенести ее манипуляции с моими венами.
Дождавшись, когда она уйдет, я лезу в сумку, что принес Сашка, нахожу зеркальце и смотрюсь в него. Я не узнаю себя! Лицо и волосы в пыльных разводах от многочисленных дорог. Я толком не приводил себя в порядок с тех пор, как выехал из города. Неудивительно, что хорошенькие девушки относятся ко мне плохо.
Неожиданно мой сосед Коля кашляет. Определенно, хочет привлечь к себе внимание. Я совсем забыл про него: он тихо лежал на своей кровати и будто дремал. А на деле дожидался, соседушка, обещанного. Но давать деньги просто так не в моих правилах. Я, подумав, спрашиваю:
– Послушай, Коля, а можешь тут ванну организовать?
– Ванну? Зачем? – искренне удивляется Коля.
– Помыться хочется! – вздохнув, разъясняю я очевидное.
– Ну–у… разве что хочется… а деньги-то? Как насчет денег? – считает нужным напомнить он.
– Будут, не сомневайся! – уверяю я.
Коля поднимается и исчезает с важным видом, словно получивший специальное задание секретный агент. Возвращается с худенькой миловидной девушкой в синем халате. Они садятся на его кровать. Коля так, чтобы не было заметно другим больным, рукой активно исследует девушку в районе коленей. Она нервничает из-за этого. Мне тоже это неприятно. Хмурясь из-за Коли, я резко спрашивают у девушки:
– Помыться организуешь?
– Ну, это, ванну надо. Это, вычистить, она грязная, – по речи заметно, что девушке трудно связывать слова в предложения.
Я решаю ободрить ее, переменяюсь и спрашиваю с улыбкой:
– Отлично! Что с меня?
– Ну, это, Коля сказал, что принесет. Это...– девушка, смутившись, опускает взгляд в пол.
Однако я понимаю, что она имеет в виду. Достаю из сумки кошелек, и Коля получает новенькую ассигнацию. Он, просияв, сразу забывает про девушку, поднимается и идет к выходу. Девушка, пробормотав мне что-то извинительное, тоже вскакивает, и, догнав Колю, виснет у него на руке. Они начинают живо шептаться о чем-то на ходу. Мне остается надеяться, что деньги я отдал не напрасно.
Не знаю, сколько проходит времени, пока я моюсь, но, когда я вновь укладываюсь на свою койку, вся больница уже спит. Я чувствую себя превосходно. Однако настроение портится при появлении Коли, от которого непереносимо воняет сивухой. Он наклоняется ко мне и произносит свистящим шепотом:
– Гриша, есть классный план! После полуночи идем на третий этаж. Там ремонт, палаты пустые, никого нет. Техничка и медсестра освободятся, и сразу к нам. Посидим с ними, выпьем, поговорим!
Я отстраняю от себя ребром ладони его потное лицо и задаю уточняющий вопрос:
– Посидим, выпьем, а дальше что?
– Разбегаемся по палатам, ты – с техничкой, я – с медсестрой, и... о чем договоримся! – произносит Коля с гримасой героя сальных анекдотов.
– А девушки знают о твоих намерениях? – недовольно спрашиваю я.
– Нет еще. А чего им? Хочешь, сейчас скажу! – с пьяной уверенностью говорит Коля.
– А я, тебе зачем? Неужели один не справишься? – ерничаю я.
Коля тушуется и говорит смущенно, слегка заикаясь:
– Ну, село у нас маленькое. Мы местные. Они меня, как облупленного знают. И жену мою. Я, как мужик, им неинтересен.
– А я здесь причем? – спрашиваю я, широко зевая.
Коля начинает с жаром втолковывать мне:
– Гришка, я уверен, они согласятся, если ты пойдешь! Приезжий, холостой, при деньгах. Бабы таких, обожают!
Как же, при деньгах! Знал бы он! У меня возникает желание подковырнуть Колю:
– А ежели им нужен я, тогда почему ты решаешь, кто из девушек достанется мне? Я, может быть, сразу с обеими желаю завести отношения!
Коля порядком оскорбляется. Он выпрямляется на кровати и возмущенно произносит едва ли не в полный голос:
– Это ты зря! Очень даже напрасно!
Как же, как же! Ведь он местный, ему и решать. Какое я имею право ставить условия?
Мой город, этот деревенский парень затронул, сам того не зная, мою боль! Впрочем, оно того не стоит! Вздохнув, я говорю Коле примирительно:
– Ладно, успокойся, я пошутил. Здоровье мое, на данный момент, заниматься флиртом не позволяет. Живу мечтою не о женщинах, а о свежем воздухе. Ты уж, Коля, сам как-нибудь справляйся. Я, извини, спать хочу!
Не слушая Колю, который разворачивает пылкую агитацию и при помощи народных выражений рисует одну картину соблазнительнее другой, я закрываю глаза и мгновенно засыпаю.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
Наша инженерная бригада занималась тогда монтажом оборудования в большом здании, недалеко от городского «Белого дома». Я отправился в старый аппаратный зал за схемой. Как вошел, сразу увидел, что среди женщин, коих тут порядочно, находится незнакомая девушка. Разговаривает с начальницей этого коллектива. Бывает же такое: среди множества ты, испытывая сильное волнение, замечаешь только одну, сам того не сознавая, отчего это так.
Порывшись в пыльном шкафу с документаций, я уходить не спешу. А чтобы причину моей задержки любительницы острых словечек не определили, спрашиваю, конкретно ни к кому не обращаясь – нет ли у кого сигарет? Услышав, девушка бросила на меня этакий оценивающий взгляд, а затем подошла к подоконнику, где лежала ее сумочка. Там, у окна, я разглядел незнакомку лучше.
Полукровка. Возраст – лет двадцать, не больше. Худющая, высокая, ноги длинные, тонкие, грудь плоская. Волосы черные, стрижка под «мальчика». Лицо очень живое, подвижное, глаза взрывоопасные, губы мечтательные. Однако одета дорого и безвкусно. Если кто спросил, какой у нее стиль в одежде – я сказал бы, «денежный». Мне такие, никогда не нравились. Она не из тех, кому я обычно назначаю свидание.
Девушка заметила мои взгляды, улыбнулась, достала из сумочки пачку сигарет «Мальборо» (по тем временам в городе роскошь неслыханная!), провела взглядом по моим старым, залатанным джинсам, и бросила сигареты на стол прямо передо мной.
– Возьми, страдалец! Можешь оставить, на память о нашей встрече! – сказала она и совершила такой пренебрежительно – кокетливый жест рукой, что весь женский коллектив заржал, как добрый табун лошадей.
Стушевавшись, я машинально взял сигареты. Держа их в вытянутой руке, как ядовитую змею, отправился обратно, в бригаду. Дымящие «Примой» за четырнадцать копеек, мужики от «Мальборо» оживились:
– Народ, греби сюда, Гриша «Чужборой» угощает! Не иначе, крупное наследство получил!
Я раздаю сигареты, выбрасываю так быстро опустевшую пачку в мусорную корзину, и спрашиваю у мужиков:
– Ребята, ну – ка, втолкуйте мне, кто это такая, шикарно одетая мадам, в старой аппаратной сейчас лясы точит?
Мужики, занятые своими делами, отвечают мне лишь неопределенными возгласами. Но я до крайности заинтригован и считаю, что столь важный вопрос оставить без ответа нельзя. Я подхожу к Мусе, нашему бригадиру, который уже успел разложить на столе принесенную мною схему. Муса, лицом от рождения черный, как негр, рассеяно отвечает мне:
– Да, ну... эта девушка – каленый орешек. Приемная дочь известного в городе человека. Если тронешь… короче, чем тронешь, то и отрежут!
Я фыркаю, прикуриваю дорогую сигарету от паяльника (со спичками в городе опять случились перебои), и, махнув рукой, говорю:
– Да ну вас! Не бригада, а сборище городских трепачей!
Наш многоопытный бригадир, умеющий ждать (когда прикуриваешь от паяльника, у сигареты бывает неприятный вкус) зажигает свою сигарету, используя мой огонек. И только после этого, устроившись удобнее в глубоком кресле, говорит:
– Не, Гриш, я абсолютно серьезно. Карманов (начальник нашего управления), когда видит эту, как ты изволил выразиться, «мадам», обязательно подходит к ней, здоровается (старый маразматик, кажется, не помнит в лицо собственную секретаршу). Спрашивает, как дела, просит папе привет передать.
Уже начиная подозревать, что мне не «травят», я все-таки интересуюсь:
– Бригадир, а почему я ее до сих пор не видел?
Вздохнув с начальственной озабоченностью, Муса по-отечески грозит мне пальцем:
– А ее вообще редко видно. Она, то на больничном листке, то за свой счет, а то просто так не приходит на работу. Ей все равно в табеле часы ставят.
– А к ней пытался кто-нибудь … подрулить? – слегка покраснев, спрашиваю я.
– Гриша, говорю же, не забивай себе голову! – бригадир огорченно цокает языком, – Илья (инженер из другого подразделения) как-то ее в ресторан сводил. Знаешь, где сейчас Илья?
Я пожимаю плечами. Илью я давно не видел. Бригадир кричит в дальний конец зала, адресуясь к стоящему на высокой стремянке полному Диме:
– Скажи Грише, где сейчас Илья?
Дима, оторвав взгляд от проводов, недовольно бубнит:
– Где, где! Какой месяц монтирует телефонную станцию в горном ауле. Не знаю, сколько у него на самом деле работы, но точно могу сказать, что он еще долго там будет находиться!
Занимающийся специальными измерениями, наш штатный насмешник Яша отвлекается от установки датчиков и громко произносит:
– Так что, Гриша, даже не думай приладить свой дешевый табачок в дорогую табакерку! – после чего с наслаждением затягивается «Мальборо». Но дым кажется ему противным, и он его нарочито откашливает, кривляясь и охая. Мужики смеются так, что обычно спокойный, Дима роняет очки с носа на пол.
Если бы не этот разговор и подначка Яши! Разумеется, я и не подумал бы предпринять какие – либо действия. А тут нет, будто кто протрубил «атаку». Я незаметно покинул здание и побежал к цветочному ларьку, покупать у старика Садыха самые лучшие цветы.
Нежный аромат заставляет всегда болтающих женщин умолкнуть и с открытыми ртами смотреть на алые розы, словно пылающие огнем здесь, в тусклом свете от грязных окон и на фоне блеклых стен.
Я подхожу к девушке, протягиваю цветы, и, чувствуя себя, как альпинист, зависший над пропастью без страховки, говорю:
– Это не за сигареты. Это по велению сердца. Прими их от меня, девушка, пленившая мою душу, девушка–сон, девушка–мечта, и будь счастлива!
Моя рука с букетом повисает в воздухе, незнакомка морщит носик. Заметно, как ядовитая фраза вызревает на ее губах. Но тут... наши глаза встречаются, и мой взгляд пробивается до ее сердца. И на мгновение мы будто остаемся наедине, слушая только наше дыхание. И вот ее рука, дрогнув против ее воли, поднимается! Я отдаю цветы, разворачиваюсь и ухожу, а за моей спиной женская армия хором стонет от получившейся сцены.
Спустя две недели я прихожу в ночную: в это время суток лучше всего испытывать надежность новых систем. Естественно, первым делом отправляюсь в диспетчерскую. Отметиться и узнать, с кем придется работать. Увидев, кто сидит за главным пультом, я от неожиданности говорю грубовато:
– А ты чего тут? Ты же в ночь не ходишь!
Насмешливо посмотрев на меня, она, удивительно хорошо улыбнувшись, говорит: