Серпухов

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Спустя три недели я сижу с Семеновым в комнате отдыха, что при его кабинете в ФСБ. Между нами письменный стол, полностью заваленный выигранными на турнире призами: спортивным питанием и соками с повышенным содержанием витаминов. Мы их неторопливо дегустируем и смотрим по телевизору видеозапись прошедшего соревнования.

Иногда для разнообразия кто-то из нас кидает дротики в мишень на стене.

На улице жарко, окно открыто. На наши обнаженные торсы посылает струю воздуха большой вентилятор. Он помогает мало, я потею как лошадь в галопе, но отношения с другом дороже, приходится терпеть. Семенов не любит кондиционеры, он от них болеет.

Несмотря на выходной, управление ФСБ работает, как в будний день. Слышны голоса, шаги за стенкой. Иногда к Семенову звонят. Глянув кто, он сбрасывает.

– Посмотри, – говорит Гаврила Петрович, останавливая с пульта видеозапись,– спортивный помощник мне на гриф нестандартный блин вешает! Из-за него, разновес и получился. Поэтому, в третьей попытке, я не выжал вес!

– Ты у меня снова выиграл, чего тебе еще надо? – недоумеваю я.

– Так ведь мог кубок взять! – с апломбом произносит Семенов, – мой тренировочный вес гораздо больше, сам знаешь!

Я не нахожу, что ему сказать. Бросаю дротик, попадаю не туда, куда хотел, и вздыхаю. Отпиваю глоток сока и внимательно рассматриваю стоп–кадр. Гаврила Петрович бросает дротик, попадает точно, довольно хмыкает и тянется к большой бутылке виски. Я жестом показываю, чтобы и мне налил.

– А знаешь что, – говорю я Семенову, – диск у тебя, самый обычный. По-моему, тебе замок на штангу неверно поставили. Вот ты, разновес и почувствовал! Жаль, на записи не видно другого замка, точно сказал бы!

– Вот зараза! – говорит Гаврила Петрович, глядя в телевизор, – не может быть!

Он перематывает запись немного назад, желая повторно посмотреть.

В комнату входит молодая сотрудница из его группы, низкая полная девушка в роговых очках. Никак не отреагировав на наш вольный вид, она официальным голосом спрашивает у Гаврилы Петровича о рабочих моментах. Услышав ответы, делает пометки в блокноте и уходит, оставив нам тонкую коричневую папку без названия.

– Где ты их набираешь, таких безликих? – спрашиваю я у Семенова, зевая.

– А что нам, моделей набирать? – ворчит Гаврила Петрович, – у нас слежка в приоритете. Красивые, в толпе заметны!

– Да ладно, это я так...,– говорю я примирительно, и интересуюсь, – как там Бочковская? Ты с Натановичем связь поддерживаешь?

– В плане физического здоровья, нормально, – отвечает Гаврила Петрович, – но не помнит, что с ней случилось. Утверждает, что провалы в памяти. Но я думаю, намеренно не вспоминает о происшедшем. Борис держит её дома, под наблюдением психиатра. Похоже, к работе она не вернется, психологический надлом!

– Жаль девушку! – говорю я.

– Да! – соглашается Семенов, – однако из-за ее беспамятства я никак не пойму, почему преступники, фактически, вернули нам Иру? Неужели её похитили только для того, что бы она выступила на этом, их дурацком... как его там?

– Фольклорном фестивале, – подсказываю я. – Нет, конечно. У меня по ходу дела было много версий. В какой-то момент я считал, что обеих певиц хотят похитить. Затем я понял, что Иру перепутали с Маргаритой. А поскольку преступники истинное лицо Виолы никогда не видели, им потребовалось время, чтобы разобраться. Логика похитителей нам до сих пор неизвестна. Если бы мы поняли, зачем они нуждались в Тихой, тогда и уловили суть событий. А теперь лишь догадки строим. Преступники сумели представить ситуацию так, будто Ира загуляла и болталась неделю по пляжам Оки. В результате все довольны: полицейские закрыли дело о пропаже сумасбродной звезды, страховщик получил любовницу обратно. Тишь да гладь, а злоумышленники на свободе, и их никто не ищет!

– Да, верно! – соглашается Гаврила Петрович. – А как Тихая?

– Переписываемся, редко отвечает. Я порекомендовал ей пока не появляться в Серпухове. Она снимает квартиру в Москве, работает на удаленном доступе.

– Хороший совет! – одобряет Семенов. Он делает глоток виски, и передает мне коричневую папку. – Ознакомься, очень интересно!

В папке я вижу два рисунка, а также фотографии женщины и девочки лет пятнадцати.

– А что я должен из этого понять? – интересуюсь я.

– Вот зараза, ты был прав!– говорит Семенов про действия помощника на турнире, вторично останавливает запись, и возвращается к основной теме. – Рисунки составлены со слов священника, о. Андрея. А на фото, реально исчезнувшие люди. Как ты думаешь, лица на рисунках и фотографиях похожи?

– Допустим! И что?

– Безумная с погремушкой не вспоминается? В суматохе она исчезла, и кроме вас, её никто не видел! Нет у нее общего, с женщиной на фото?

– Если сделать поправку на освещение, условия...– задумываюсь я.

– Ну постарайся, ты наблюдательный! Не то, что я! – говорит Семенов, напрягшись.

– Возможно, та нищенка похожа на женщину с фотографии. А может, и нет. Знаешь, в памяти лишь её зашитые веки мелькают!

– Жаль, – говорит Семенов, тарабаня пальцами по столу.

– А почему? – недоумеваю я.

– Да занялся бы ее поисками в Серпухове, вот что тебе хочу предложить! – говорит Семенов, обжигая меня взглядом.

– Зачем искать помешанную? – спрашиваю я с ленцой. – Гаврила, мне на жизнь зарабатывать надо, ты в курсе? На спортивном питании долго не протянешь!

– Ой, не надо, вот этого! – говорит Семенов со смешком, и ехидно спрашивает,– кто уверял, что работа на страховщиков – это бесполезная трата нервов? А теперь купил путёвку на Мистер–Олимпия в Австралию? И зачем тебе туда, ты даже отборочные не пройдешь!

– Нет, нормально! – возражаю я, – в прессе пишут, Янг, Кертис, Пиг, будут участвовать! Потренируюсь с ними в одном зале, на них посмотрю, себя покажу. А когда выгонят, на сумчатых с объективом пойду. Давно мечтал на пленку запечатлеть! Красота!

– Ха–ха! – нарочито смеется Семенов. – Хорошо рассказываешь, я бы и сам поехал. Однако, ты не прав. Я подозреваю, что нищенка – это исчезнувшая жена известного миллиардера. Награда, если найдем её, или пропавшую с ней дочь, три миллиона долларов. Вот и соображай, Австралия!

– Да ладно! Что, правда, столько денег? – искренне удивляюсь я.

Вздохнув, Семенов закатывает глаза к потолку, показывая этим, что мне следует больше доверять ему, и говорит:

– Проблема в том, что женщин последний раз видели в Москве, и мы ищем их тут. Отправлять людей в Серпухов на основании моих предположений? Звучит глупо. А я, всё равно посылал. Они и с о. Андреем много времени провели, и местных полицейских трясли. Ничего! Пришлось оставить затею. Теперь надежда на тебя. Возможно, у нас не получилось, ты след возьмешь? Я в тебя верю, ты умеешь! Вдруг заработаем?

– Да сложно очень, – говорю я без энтузиазма, – наверняка уже нет той безумной в Серпухове. Шансов мало.

– Да, вероятность низкая! – соглашается Семенов, – но куш какой, представь! Получится, выйдем на пенсию! Или ты собираешься до смерти неверных супругов выслеживать?

– Умеешь ты задеть чувства... мне надо подумать! – говорю я неопределенно и кладу коричневую папку в свою спортивную сумку. Семенов довольно улыбается и наливает мне еще виски.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Разговор с Гаврилой Петровичем не дает мне покоя, и вскоре я возвращаюсь в Серпухов. Для маскировки покупаю у местного жителя потрепанную Ниву и катаюсь по окрестностям с утра до позднего вечера. Там у реки, где вижу палатки, останавливаюсь, и нахожу повод для знакомства с отдыхающими. Вопросы всегда задаю, как под копирку: а не видели ли вы нищенку с зашитыми веками? А характерные поделки из соломы? А байкера с наколками из сериала «Сыны Анархии?». И всегда получаю ответ – нет!

Я перестал стричься, отпустил бороду, загорел до черноты и пропах костром. Настолько превратился в провинциала, что в Москве меня уже никто не принимал за своего.

Заказал в гараже местных байкеров обновление байка, настолько дорогое, что они на радостях накрыли поляну и выставили любимый напиток серпуховичей – виски «Лезгинка». Я пил с ними в надежде узнать хоть что-нибудь, но так и не узнал.

Через несколько дней регулярного употребления «Лезгинки» нос стал сизым, а щеки бурыми. Я принялся просить милостыню возле храмов, пытаясь в толпе нищих завязать знакомства и добыть информацию. Сидя на паперти под дождем, я кутался в одеяло, которое заворачивалась на пляже Маргарита, и думал о ней.

Мечтал заработать и предстать перед девушкой в более выгодном свете. Желание пронести Маргариту еще раз на своих плечах было настолько сильным, что я старался не замечать очевидную бесперспективность своих усилий.

Я сделался постоянным прихожанином у отца Андрея. Когда мне удавалось почистить одежду и помыться, я исповедовался и причащался. Впрочем, я не до конца был откровенен со священником. Умалчивал о том, что едва вижу его, думаю, не вспомнит ли он о новой детали, которая поможет в расследовании.

Имел место случай, который мне помог приблизиться к пониманию, что происходило в городе в дни похищения Виолы, и почему все может повториться. В храме украли икону святого Николая. Небольшую, размером с лист писчей бумаги. Немного серебра, но в основном медь. Уголовное дело по пропаже вряд ли бы завели, она не представляла ценности. Лежала на виду, на аналое перед алтарем. Каждый желающий мог приложиться. Однако настоятель дорожил ей, и попросил меня разыскать икону.

– Подарили храму очень хорошие люди! – сожалея о пропаже, сказал он.

Я откликнулся на его просьбу, и обошел в городе все антикварные лавки. В одной из них икона нашлась, кроме того, обнаружилась и квитанция с паспортными данными сдавшего её человека. Им оказалась вдова местного цыганского барона, женщина обеспеченная, и, как я думал, верующая, поскольку сам стоял за ней в очереди на исповедь. Наряд полиции по звонку от Семенова доставил женщину в отделение для профилактической беседы. Участковый разрешил мне побеседовать с ней. Я показал рисунок соломенной погремушки и нищенки, а также фото куклы из гримёрки Виолы. Цыганка долго рассматривала, а потом заявила:

– Нет, цыгане не знают, что это!

– Не ваше верование?

– Нет, новое! Мода... Сами придумывают. Так! – она показала пальцем на журнал в боковом кармане сотрудника полиции, на обложке которого была изображена реклама эпопеи «Звездные войны». Я мало понял из её слов, однако у меня сложилось впечатление, что большего от нее не добиться.

Я задал второй интересующий меня вопрос:

– Объясни, почему ты украла икону св. Николая? Ты же в Бога веруешь!

– Верую в Бога, – согласно кивнула она головой. – Николая больше всех люблю, вот и украла!

– Как возможно любить и красть одновременно? – удивился я.

– А христиане мощи его украли! – засмеялась она.– Почему?

– Украли, чтобы он был с нами, а не с иноверцами, – озадаченный, сказал я.

– Я хуже вас? – опять засмеялась она.

– А продала тогда зачем? – я попытался вопросом вывести ее на тропу логики.

– Наш закон, теперь мы вместе! – довольно улыбаясь, сказала она.

Я понял, что она имела в виду, на следующий день. По просьбе священника я распечатал фото воровки, взял с видеозаписи в лавке. Настоятель поместил изображение цыганки на самом видном месте, рядом с вновь обретенной иконой, снабдив мелким пояснительным текстом о злодействе. Подслеповатые старушки, не разбирая букв, после целования иконы св. Николая останавливались в недоумении, думая, зачем это фото здесь, и как к нему относиться. Удивительным способом цыганка добилась, чего хотела: она действительно оказалась в ряду со св. Николаем. Только он со стороны Света, а она со стороны тьмы. Но подробности для цыганки были не важны.

Позже, прогуливаясь по городку и размышляя о поведении вдовы барона, я сообразил, что она хотела мне сказать. Каждое поколение язычников использует культурные символы своего века. Язычники считают, что неважно, как выглядит обряд, главное – смысл службы их «богу» должен оставаться прежним. Вероятно, кто-то создает в Серпухове очередную темную «религию» и экспериментирует с куклами, похищением девушек, зашиванием век.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Маргарита Тихая вошла в мир искусства, как говорят, с пеленок. Отец, артист Серпуховского драматического театра, брал девочку на репетиции и спектакли, спасая от мачехи. Та не любила падчерицу, часто била ее.

Впервые Маргарита вышла на сцену в составе детского музыкального коллектива. Спела несколько фраз, изображая зайчика. Отцу напророчили большое будущее девочки.

Уже тогда Тихая мечтала не только о карьере артистки, но и создании литературных произведений, к тому же отец почти каждый день заставлял ее вести дневник.

– Дворяне в обязательном порядке записывали свои мысли, – Говаривал он.– Наш старый род больше не состоит в этом сословии, но уметь писать нам все равно нужно!

И Тихая старалась, писала, шепотом подсказывая себе слова. Литературные способности ей пригодились, едва она задумала воплотить в жизнь мечту отца – написать пьесу об истории 650–летнего Серпухова.

– Безобразие!– любил повторять отец, большой любитель родного города.– Ставим спектакли про Нью–Йорк, Париж, Рим, где никогда не были, а про Серпухов, песню со сцены не спели!

Поэтому, несмотря на советы сыщика, Тихая все-таки приехала в город на генеральную репетицию спектакля о Серпухове, где она играла роль самой себя: автора.

Войдя в фойе театра, Маргарита улыбнулась черно–белой фотографии отца на доске заслуженных артистов, и собралась пройти дальше, однако увидела, что за её отсутствие кое-что изменилось. На входе появилась рамка металлоискателя, а артисты и персонал стали пользовались специальным пропуском с электронным чипом.

– Губернаторские конференции скоро будут проходить, – объяснил нововведения охранник, которого ранее не было.

– И что мне делать? – поинтересовалась Маргарита, – я в спектакле играю, как мне пройти?

– Посидите на скамейке для гостей, что возле кассы, – ответил охранник, – директор театра закажет вам пропуск. Их изготавливают в администрации Серпухова, обычно без задержки. Ради вас сами подвезут, и вы пройдете!

Тихая возмутилась, выговорила подошедшему директору все, что она думает о его нерасторопности, и уселась на скамейку так, чтобы ее длинные ноги бросались всем в глаза. Маргарита любила, чтобы её замечали. После того как проект Виола сошел на нет, ей ужасно не хватало внимания поклонников.

Она уже долго скучала, когда смартфон дрогнул, сообщая, что на электронную почту пришло письмо. Маргарита посмотрела, от кого. Опять Крылов! Маргарита даже не знала, как относится к его письмам, которые он присылал постоянно. С одной стороны, ей льстила мужская заинтересованность, с другой, Крылов никак не подходил под категорию мужа или любовника. Маргарита отвечала ему односложно в надежде, что сыщик остынет и забудет о ней.

Мимо Тихой на репетицию, здороваясь и говоря комплименты, прошла уже вся труппа, а пропуском даже не пахло. Маргарита собралась вновь звать директора, однако увидела, что перед театром паркуются автомобили администрации, и среди них машина мэра. Тихая подумала, что вышла накладка на городское мероприятие, репетицию отменят. Она ошиблась: оказалось, что ее желают увидеть в роли. Секретарша мэра торжественно вручила ей пропуск, а сам глава города Павлов – цветы и поцеловал руку. Тихая раскраснелась, можно сказать зарделась, и в самом прекрасном настроении отправилась сразу к микрофону, не желая, чтобы именитые гости мучились ожиданием. Благо, как автор, в гриме она не нуждалась.

По количеству зрителей, качеству игры актеров, бурным аплодисментам, генеральная репетиция прошла, как пред премьерный показ. Тихая не ожидала такого успеха пьесы, долго благодарила режиссера и всех, кто принимал участие в подготовке спектакля.

Следуя традиции Серпуховского театра, после того как зрители разошлись, труппа предложила ей отметить почин в буфете. Тихая попросила начинать без нее, и пошла по пустому зданию туда, где располагались маленькие комнатки – гримерные. В театре имелось много мест, дорогих её сердцу. Но к одному из них ее особенно тянуло: гримёрке отца. Туда, где она сидела на маленьком стульчике и смотрела, как отец накладывает грим и входит в роль.

Маргарита с бьющимся от воспоминаний сердцем уселась на знакомое кресло и нажала клавишу бестеневого света вокруг зеркала актера. Её ожидал сюрприз: зеркало заменили, свет сделали светодиодным, не таким, как во времена отца, на электрических лампочках. Отражение выглядело идеальным, гораздо лучше, чем раньше, только прежнее зеркало помнило родителя и маленькую Маргариту, а это... девушка расстроилась.

Тихая вздохнула и стала себя разглядывать. Она стареет, ничего не поделаешь! Переживания предыдущих недель, сегодняшняя репетиция, и вот – тени под глазами, видны морщины на висках.

Гримёрку занимала актриса в возрасте, и Тихая посмотрела, нет ли у неё, чем поправить макияж.

Вдруг светодиоды моргнули. Свет в комнатке сменился с белого на ядовито–зеленый. Маргарита машинально подняла взгляд от баночки тонального крема и увидела то, от чего её сразу пробил холодный пот. На зеркале горела красная, будто кровавая, надпись:

Я – Сила! Маргарита, ты раба моя,

и не сбежишь ты никуда,

или возьмет тебя земля,

и ты уснешь в ней навсегда!

Маргарита вскочила, опрокинув всё, что было под рукой. И услышала те же стихи, читаемые леденящим душу голосом из динамика, который использовался для объявления выхода артистов. Завизжав, Тихая переместилась в темный коридор, где, сопровождаемая голосом, побежала к выходу, желая вырваться на свободу. Однако в коридоре ужасное представление продолжилось: свет потолочных светильников стал вспыхивать, заставляя глаза слезиться.

Тихая добежала до конца коридора и трясущимися руками приложила пропуск к электронному замку. Но язычок не щелкнул, дверь не открылась. Маргарита попробовала еще раз, безрезультатно. Тогда она начала прикладывать пропуск ко всем имеющимся дверям, в надежде спастись от безумного голоса и преследующего её света. Кроме гримёрки, откуда она выскочила, и куда она ни в коем случае не хотела вернуться, у неё осталась последняя надежда – дверь в туалет.

К её радости, та поддалась. Маргарита впрыгнула в санузел, захлопнула за собой дверь, прислонилась к ней спиной, и, чувствуя слабость в ногах, сползла на корточки. В туалете стояла такая тишина, что слух улавливал журчание воды в бачке. От тишины Маргарита почувствовала облегчение. Только ей не суждено было долго радоваться: неожиданно пространство наполнилось зеленым свечением.

У Маргариты сердце сжалось: она увидела, что стены исписаны кровавыми стихами. Тихая издала тяжкий стон, бросилась к окну, распахнула его, и прыгнула в темноту ночи со второго этажа, на крышу гаража театра.

На крыше её кто-то грубо схватил, и через секунду она потеряла сознание от хлороформа.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Наступила осень. Мне было грустно, одиноко, отчаянно жаль себя и времени, потраченного на розыск нищенки. От тоски я сочинял стихи и слал Маргарите в надежде, что она их оценит. Но Тихая отключила телефон, или из-за меня сменила номер. Если так, то очень печально!

Метеорологи обещали скорые заморозки, берега Оки опустели и покрылись желтой листвой. Я решил, что бабье лето будет той календарной отметкой, после которой я прекращу поиски, как бы Семенов ни уговаривал.

Навигатор сообщил, что Симферопольское шоссе стоит в пробке, и на своей «Ниве» отправился в Серпухов по Калужскому шоссе, через Обнинск. День выдался пасмурным, накрапывал дождь. При съезде с федеральной трассы на дорогу районного значения я увидел голосующую девушку в подмокшей одежде. Она горбилась под тяжестью рюкзака на спине. Я остановился и спросил:

– Куда путь держите?

– Молодежная духовно–просветительская конференция, возле... – девушка назвала населенный пункт.

Мне было по пути, и я взял её. В машине девушка, без всякого стеснения, переоделась в сухую футболку с вырезом на груди, и принялась трещать без умолку. Я сделал вид, что мне безразличны ее прелести, и поинтересовался о мероприятии.

– Летом мы традиционно собираемся на берегу реки Протва. В царстве природы у нас есть благоустроенная зона, а также сборные домики и навесы. Приезжают автобусы с адвентистами, православными, буддистами. Мы устраиваем дискуссии между конфессиями, общаемся, играем в волейбол, печем картошку, грибы! Не хотите заглянуть к нам, прямо сейчас? – спросила она.

– А нищие у вас бывают? Кустарные поделки из соломы продают? Если да, то ... – в раздумье произнес я.

– Нет, нет! – перебила она. – Бомжи к нам не ходят, у нас строго, хорошая охрана. И продавать ничего нельзя. Мы бесплатно раздаем, книги!

Девушка открыла рюкзак и достала брошюру «Бог – твой спаситель». Я начал отказываться, но она настаивала. Мне было неохота спорить, я согласился принять в подарок.

В довольно мрачной деревне из добротных домов, тихой и безлюдной, девушка попросила остановиться. Я несколько удивился, поскольку навигатор показывал, что нужно проехать дальше.

– Отсюда мне короче, – объяснила она, – здесь хорошая тропинка к реке.

– Как вы тут не боитесь ходить? Кто-нибудь, к вам пристанет! Вы молодая, что будете делать? Я вас ближе подвезу!

– Нет–нет, – отказывается она, – у меня жених ревнивый, не стоит. Но надумаете к нам, не стесняйтесь. Он скоро уедет, мне скучно будет! Спросите Марину, это я! Вас как зовут?

– Василий, – слегка замявшись, отвечаю я.

– А по отчеству? – смеется она.

– Михайлович!

– Очень приятно, Василий Михайлович! Так я буду ждать! – девушка выходит из машины, игриво помахав мне рукой.

По приезде в Серпухов я осознаю, что мне нечего делать в городе. Бесцельно хожу по знакомым улицам, ставлю свечку в храме, забегаю в редакцию газеты и в Морстон, узнать, не появлялась ли Маргарита. В редакции газеты не знают, где она и что с ней, или не хотят разговаривать со мной по её просьбе. А в Морстоне уже забыли, что она у них когда-то выступала.

Желая разогнать тоску, я надумываю совершить водную прогулку по Оке. Однако на лодочной станции мне говорят, что катера сегодня заняты до ночи.