- -
- 100%
- +
Оформив все необходимые документы и получив нужную нам информацию, мы с Неверовым отправились на рассвете следующего дня в обратный путь, решив по дороге осмотреть морское побережье, которое стало ближним тылом всей Черноморской группы. Мы ехали по единственной рокадной дороге – Новороссийскому шоссе. То отступая от берега, то подходя к самому морю, это шоссе петляет на взгорьях, сбегает в ущелье, ломается неожиданными крутыми зигзагами. Почти на всем протяжении шоссе прячется в густой тени высоких деревьев и только изредка, вырываясь в долины, бежит по ним открыто, прямое, как туго натянутая струна.
Сотни небольших каменных мостов перебрасывает шоссе через многочисленные горные овраги. Пожилые дорожники днем и ночью работают у мостов, сглаживая ломами и лопатами крутизну поворотов, подсыпая землю на склонах, отгораживая камнем опасные обрывы.
В те дни Новороссийское шоссе служило единственным путем снабжения войск Черноморской группы, и его берегли как зеницу ока. Во всех прибрежных санаториях, домах отдыха, пионерских лагерях стояли дорожные команды, заградительные отряды, солдаты комендантского патруля. На высоких скалах были установлены мощные прожекторы, и моряки-пограничники не спускали глаз с моря. В непролазных джунглях стояли замаскированные пушки, пулеметные гнезда; тут на каждом шагу вас провожал чей-нибудь внимательный взгляд.
Гитлеровцы все время летали над дорогой, сбрасывая бомбы на мосты. Но высокие горы лишали вражеских летчиков возможности снизиться, и они почти всегда промазывали, отыгрываясь на приморских селениях, которые ежедневно бомбили.
Все эти селения строили русские солдаты-пехотинцы.
В 1831 году они построили укрепление Геленджик; в 1838 году, высадившись в устье реки Сочи, построили Навагинское, а у реки Туапсе – Вельяминовское укрепление. Солдаты генерала Раевского возвели тут Головинский и Лазаревский форты. На месте прежней крепости Суджук-Кале, при устье реки Цемес, была заложена крепость, впоследствии названная Новороссийском.
Проезжая все эти памятные места, мы вспоминали о пребывании Пушкина в драгунском полку Раевского, службу Лермонтова в Тенгинском полку, героическую смерть Бестужева-Марлинского на мысе Адлер, смерть поэта-декабриста Александра Одоевского – все дорогие страницы нашей истории, неразрывно связанные со здешними местами.
На правом крыле дивизии Аршинцева, отбивавшей яростные атаки гитлеровцев под Туапсе по долине реки Псекупс, находился полк майора Ковалева, оборонявший теснину Волчьи Ворота. Эта теснина была единственным удобным проходом в направлении на юго-восток, к железной дороге Майкоп – Туапсе, и фашистское командование сделало Волчьи Ворота объектом ожесточенных атак.
Теснина Волчьи Ворота лежит между двумя высокими лесистыми горами. Прямо посредине этой узкой теснины, едва достигающей в ширину, да и то в одном только месте, трехсот метров, протекает быстрая горная река Псекупс, впадающая в Кубань. Вдоль этой реки, берега которой загромождены валунами, пролегает дорога. У входа в теснину, на северном конце, находится селение Безымянное, а у выхода, там, где река Псекупс разливается двумя рукавами, – селение Фанагорийское. От Безымянного до Фанагорийского всего пять километров, и казалось, гитлеровцы легко могли пройти это расстояние, но как раз посредине между двумя селениями и лежат Волчьи Ворота, имеющие общую протяженность до двух километров.
Если бы гитлеровцам удалось прорваться через Волчьи Ворота и взять Фанагорийское, они вышли бы через долину реки Псекупс к Елизаветпольскому перевалу и ударили бы в тыл нашей группировке, оборонявшейся на подступах к Туапсе с севера.
Майор Ковалев был любимцем всей дивизии. Своей храбростью, пылкостью и какой-то неподражаемой ловкостью, своими постоянными ударами, которые все называли «Ковалевским везением», он целиком оправдывал эту горячую любовь к нему.
Ковалев расположил свои батальоны на обеих высотах, замыкающих с боков теснину, расставил на скатах за валунами и на дне теснины пулеметы и минометы, выставил на тропах отборные команды охотников, отлично пристрелял из пушек ближние подступы к Волчьим Воротам, посадил на деревья сотню великолепно натренированных снайперов и таким образом наглухо запер Волчьи Ворота.
Фашисты десятки раз штурмовали теснину, но, встреченные убийственным огнем из всех видов оружия, каждый раз откатывались назад, оставляя перед Волчьими Воротами сотни трупов.
Генерал Руофф, получивший приказ Клейста любой ценой взять Туапсе, разработал сложную операцию больших и малых клещей, и эта задуманная им операция предусматривала обязательное овладение Волчьими Воротами.
На овладение Волчьими Воротами генерал Руофф бросил 125-ю пехотную дивизию генерал-лейтенанта Шнеккенбургера. Это была кадровая дивизия, состоявшая из вюртембержцев и еще до войны сформированная в Мюизингене. Генерал Шнеккенбургер был старый, опытный служака, и Руофф имел все основания надеяться на то, что дивизия Шнеккенбургера, усиленная артиллерийским полком, безусловно захватит Волчьи Ворота и прорвется к селению Шаумян.
Несколько дней Шнеккенбургер потратил на тщательную рекогносцировку, чтобы взять теснину обходным движением: для этого надо было найти хотя бы охотничью тропу, по которой могли бы пройти специальные группы автоматчиков. Но поиски обходных путей не увенчались успехом: на западе теснину замыкали поросшие густым лесом горы хребта Котх, а на востоке – такие же крутые лесистые горы, наименования которых даже не обозначались на карте. Тогда Шнеккенбургер решил штурмовать Волчьи Ворота лобовым ударом пехоты при активной поддержке артиллерии и авиации.
На полк Ковалева обрушился целый ураган бомб, снарядов, мин. Огневая обработка теснины длилась двое суток, и казалось, там не должно было остаться ничего живого. Но как только гитлеровские гренадеры 419-го полка ринулись в атаку, они были встречены губительным кинжальным огнем пулеметов, мощными ружейными залпами, взрывами гранат. Шнеккенбургер сам наблюдал с высоты, как этот полк, оставляя мертвых и раненых, бежал к Безымянному.
На следующее утро фашистские бомбардировщики, словно мстя за неудачу 419-го полка, засыпали теснину фугасными и зажигательными бомбами, подожгли лес и прочесали пулеметным огнем внутренние скаты замыкающих теснину гор, а в полдень пошел в атаку 420-й полк, но и он был отброшен с большими потерями.
В густом дыму, в пламени горящих лесов, под губительным огнем противника поредевший полк майора Ковалева в течение четырех суток отбивал ожесточенные атаки фашистов и не отошел ни на один шаг. Но силы полка таяли, и уже казалось, что нам не удержать Волчьих Ворот.
Надвигались ранние осенние сумерки. Мы сидели на бревне у самого входа в блиндаж. Аршинцев, обхватив руками колени, поглядывал вниз, на дорогу, – он ждал к себе командиров полков. Неверов и я слушали рассказ комиссара дивизии подполковника Штахановского о боях ополченцев под Ростовом.
Из-за хриплой астматической одышки Порфирий Александрович Штахановский казался гораздо старше своих сорока шести лет. Этот человек очень многое видел, и его интересно было слушать. Еще в 1912 году, будучи наборщиком в одной из петербургских типографий, Штахановский вступил в партию большевиков, а в 1918 году ушел добровольцем в Красную Армию, бил белополяков под Полоцком и Дриссой, работал в ЧК, ликвидировал банды на Смоленщине. Когда немцы подошли к Ростову, Штахановский во главе полка народных ополченцев дрался на улицах горящего города и одним из последних переплыл Дон. Комиссаром Иркутской дивизии его назначили уже во время отступления.
– Я, братцы мои, все прошел в жизни, – хрипло дыша, говорит нам Штахановский, – я прошел огонь и воду – и не в переносном, а в прямом смысле прошел… сто раз смерти в глаза смотрел…
– К чему это вы? – улыбается Аршинцев. – Это на вас непохоже – рассказывать о себе.
Штахановский багрово краснеет и хрипит:
– Я не к тому, Борис Никитич. Я вот вижу, вы нервничаете, мучает вас судьба Ковалева. Я и хотел сказать, что вера в партию всегда поддерживала меня, всегда укрепляла мой дух, даже тогда, когда, казалось бы, смерть была неминуема…
– Ну и что же? – спрашивает Аршинцев.
– Да все то же, – сердито усмехается Штахановский, – насчет Волчьих Ворот вы не волнуйтесь. Я ведь недавно оттуда. Посмотрели бы вы, какие там коммунисты: Сытник, Кулинец, Полевик, Герасимов, Паршин. Орлы, а не люди. Кулинец был ранен в голову и, весь в крови, поднял взвод в контратаку. Герасимов чудеса творил со своим ручным пулеметом. А Митрофанов? А Тружеников? А Мартынов? А Овсеньян? Там, Борис Никитич, настоящие коммунисты. Они Волчьих Ворот не сдадут.
Склонив голову набок, Аршинцев вслушивается в отдаленную трескотню пулеметов, смотрит, как на горе Солодка темнеет багряный отсвет заката, и говорит вздыхая:
– У коммунистов, Александрыч, хорошие, горячие сердца. Но это человеческие сердца, и они могут быть пробиты пулей. Вы знаете, что Кулинец убит два часа назад? Не знаете? А что Сытник тяжело ранен, тоже не знаете?
На склонах горы Солодка появляются первые лиловые тени. Снизу потянуло вечерним холодком. Где-то неподалеку, за блиндажом, стучит неутомимая машинистка, и, соревнуясь с ней, над нашими головами постукивает уже привыкший к людям дятел. Наконец на дороге слышится фырканье лошадей и показывается забрызганная грязью рессорная тачанка. Из тачанки вылезают двое военных. Оправляя на ходу гимнастерки, они идут к блиндажу.
– Ильин и Клименко, – говорит Штахановский.
Командир полка майор Клименко – маленький курносый шатен. У него очень спокойное, хорошее лицо, худые детские руки. Трофейный маузер в деревянной колодке явно мешает ему, он беспрерывно сдвигает его назад. Высокий, рыжеволосый, шумный подполковник Ильин, командир другого полка, рядом с тщедушным Клименко кажется великаном. Аршинцев жестом приглашает их сесть и смотрит на ручные часы.
– Что это Ковалева нет? – говорит он тревожно.
– У Ковалева там горячка, – вздыхает Клименко.
– Да, – отзывается подполковник Ильин, – Волчьи Ворота.
Но вот на дороге слышится топот конских копыт. На поляну влетает всадник. Ловко соскочив с коня, он кидает поводья подбежавшему бойцу и, похлопывая плетью по сверкающим голенищам, быстро идет к нам. Мы все любуемся им. Высокий красавец в черной кубанке, с биноклем на груди, порывистый и горячий, он идет так, точно сдерживает в себе рвущуюся наружу буйную удаль.
Не дойдя до нас трех шагов, он прикладывает руку к кубанке и говорит звучным грудным голосом:
– Товарищ полковник! Командир полка майор Ковалев прибыл по вашему приказанию.
Аршинцев пожимает Ковалеву руку и поворачивается к нам:
– Прошу всех в мой блиндаж.
Мы спускаемся вслед за Аршинцевым. Ординарец зажигает в блиндаже светильник – пять стреляных патронов противотанкового ружья, спаянных на высокой гильзе зенитного снаряда. Этот светильник, похожий на старинный подсвечник, озаряет карту, портсигар на столе, портрет Мате Залки, ходики на обитой картоном стене, лица людей.
В блиндаже яблоку негде упасть. Вслед за нами входят начальник штаба дивизии Малолетко, похожий на Буденного коренастый усач; начальник политотдела старший батальонный комиссар Козлов, высокий бритый человек в массивных роговых очках; заместитель командира дивизии полковник Карпелюк, добродушный украинец с красивыми серыми глазами.
Усаживаются на чем только можно: на табуретках, на кровати, на чемодане, на низком железном сейфе.
Подождав, пока все рассядутся, Аршинцев – он стоит у стены, поставив ногу на перемычку свободного табурета, – тихо говорит:
– Докладывайте, майор Ковалев.
Поглаживая смушку щегольской кубанки, Ковалев начинает доклад об обороне Волчьих Ворот. Он заметно волнуется и торопливо говорит о том, что за истекшие сутки его полк отбил девять атак и понес серьезные потери, что, по данным разведки, у Волчьих Ворот действует 125-я дивизия Шнеккенбургера, в состав которой входят три гренадерских полка, артиллерийский полк, саперный батальон, мотоэскадрон, рота мотоциклистов.
– Кроме того, – говорит Ковалев, – противник бросил на этот участок две эскадрильи бомбардировщиков и штурмовиков. Они не слезают с теснины ни днем ни ночью. Сегодня, например, сделали двенадцать вылетов.
– А как настроение у бойцов? – спрашивает Штахановский.
– Настроение хорошее, – отвечает Ковалев, – но дело сейчас не в настроении.
– А в чем?
– В боеприпасах. У меня не хватает снарядов и мин, мало гранат и патронов. Дайте мне боеприпасы, подбросьте немного людей – и все будет в порядке.
Все шумно вздыхают. Козлов, любуясь Ковалевым, бросает:
– Значит, Волчьи Ворота не оставишь?
– Ни в коем случае, – вспыхивает Ковалев, – не оставлю, если даже останусь один.
– Ну это ты брось, браток, – ласково говорит Штахановский, – отвагу твою мы знаем, а разговор тут серьезный.
– Я серьезно и говорю: Волчьи Ворота можно держать, несмотря на превосходящие силы противника. Обходных троп там нет, проход очень узкий, танки не пройдут: единственная дорога минирована.
– А люди твои что думают?
– Люди тоже так думают. Каждый знает, что фашистов сейчас уже пропускать нельзя. Бойцы дерутся как черти, сами идут в рукопашный.
– Пленные есть? – спрашивает Аршинцев.
– Сегодня взяли одного.
– Солдат?
– Ефрейтор взвода разведки.
Аршинцев говорит начальнику штаба:
– Передайте в полк, чтобы немедленно доставили пленного прямо ко мне, без задержки.
Усатый Малолетко выходит из блиндажа и через две минуты возвращается. Тем временем майор Ковалев, разложив на коленях бумажку, перечисляет потери противника в людях и цифры захваченных полком винтовок, пулеметов.
– А ваши потери какие?
– За четверо суток я потерял триста пятьдесят девять человек: убитых – девяносто семь, раненых – двести восемнадцать, без вести пропавших – сорок четыре.
– А противник?
– Я говорил: у входа в теснину лежит до четырехсот трупов, раненых примерно в два раза больше, пленных одиннадцать. Так что, по нашим подсчетам, у противника выбыло из строя свыше тысячи человек…
Сев на табурет, Аршинцев берет карандаш и начинает что-то чертить в блокноте. Я сижу к нему ближе всех и вижу, что он рассеянно рисует какой-то острый профиль, но все думают, что командир дивизии занят чем-то важным, и поэтому разговаривают вполголоса: маленький Клименко о чем-то расспрашивает Ковалева, Штахановский и Козлов говорят о вручении партийных билетов, Карпелюк, Неверов и Малолетко слушают рассказ Ильина о смерти пулеметчика Матяша. Люди говорят шепотом, так тихо, что отчетливо слышно тиканье ходиков.
Я с удивлением смотрю на Аршинцева: почему он молчит, зачем этот неожиданный перерыв в докладе и как в эту минуту, когда решается судьба самого важного участка обороны, можно рисовать какие-то профили? Вначале мне кажется, что Аршинцеву просто скучно, что ему смертельно надоели разговоры, но потом я замечаю (мне видна освещенная светильником щека Аршинцева), как дрожит его веко и как он, остановив в воздухе занесенный над блокнотом карандаш, смотрит куда-то невидящими глазами и сосредоточенно покусывает губы.
Вдруг он поворачивается ко мне, щелкает портсигаром, закуривает и устало роняет:
– Говорят, на войне бывает мужество двух родов: во-первых, мужество в отношении личной опасности, а во-вторых, мужество в отношении ответственности перед судом народа, перед судом истории, наконец, перед судом собственной совести.
Сломав недокуренную папиросу, он смотрит карту, исподлобья поглядывает на Ковалева и, вздохнув, опять начинает рисовать один и тот же профиль.
– Товарищ полковник, – докладывает вбежавший в блиндаж ординарец, – военнопленный приведен по вашему приказанию.
– Переводчик здесь?
– Так точно.
– Пригласите переводчика и введите пленного.
Боец исчезает. Через минуту распахивается дверь, в блиндаж входят сержант-переводчик и пленный немец – худощавый, мускулистый, с холодными светлыми глазами и презрительными губами. Увидев офицеров, он вытягивается, щелкает каблуками и отчеканивает, не дождавшись вопроса:
– Обер-гефрайтер Вальгаузер!
После обычных вопросов о нумерации дивизии и полка, их численности и дислокации Аршинцев говорит:
– Расскажите о себе подробнее.
– Я из конной разведки, – отвечает Вальгаузер. – Член национал-социалистической партии. Был в отряде СА. За Севастополь награжден Железным крестом, за Ростов имею знак ранения.
– Ваш генерал Шнеккенбургер имеет награды?
– О да! Он имеет два Железных креста, а за форсирование Дона награжден Рыцарским крестом.
– Каковы ваши взгляды на исход войны?
– Каждый немецкий солдат уверен в победе. Наш полковник говорит, что в этом году мы завоюем Кавказ, а в следующем году раздавим Московский фронт. Командир нашего взвода заявил, что вскоре мы покончим с Россией и с Англией…
Все с ненавистью глядят на хвастливого нациста. У Козлова заметно дрожит нога; усатый Малолетко шепчет ругательства; Ильин и Клименко сидят, отвернувшись; Ковалев угрожающе вертит в руках ременную плеть. Но странно, чем более хвастливым и наглым становился пленный гитлеровец, тем более оживленным и как будто даже довольным делается лицо Аршинцева. Он усмехается, тихонько кивает головой и подзадоривает пленного:
– Но вы с вашим генералом Шнеккенбургером что-то долго топчетесь у Волчьих Ворот! Пожалуй, еще и не возьмете?
– Эту теснину мы возьмем в ближайшие дни, господин офицер, – с достоинством говорит Вальгаузер, – у нас тут большое превосходство в людях и в технике. Вообще же, как говорят офицеры, положение германской армии на Кавказе очень хорошее. Мы, безусловно, выйдем здесь к морю и возьмем Баку.
– А как вы расцениваете силы, стоящие против вас в теснине? Вы ведь разведчик и должны знать, кто против вас действует.
– Конечно. Против нас действует пехотный полк майора Ковалева, – небрежно тянет Вальгаузер, – мы знаем, что это довольно способный офицер, но уверены, что он не устоит против вюртембергских стрелков и в ближайшие дни покинет теснину…
– Ах ты!.. – вскакивает Ковалев, но, повинуясь взгляду Аршинцева, снова садится.
– Увести пленного, – приказывает Аршинцев.
Вскинув голову, ефрейтор Вальгаузер выходит из блиндажа. Следом за ним идет сержант-переводчик. Все молчат. Только Штахановский смеется:
– Эк он тебя отчихвостил, Ковалев! В ближайшие дни, говорит, майор Ковалев покинет Волчьи Ворота…
– Черт!
Прищурив глаза, полковник Аршинцев долго смотрит на Ковалева и вдруг говорит:
– Немец прав, Ковалев. Завтра к вечеру вы оставите Волчьи Ворота.
Все умолкают. Ковалев бледнеет, но потом щеки его покрываются румянцем – он понял шутку командира дивизии, и, хотя, пожалуй, это неуместная шутка, Ковалев готов принять ее. Он улыбается, встает и отвечает, выдерживая шутливый тон, – раз так угодно начальству, можно немного пошутить:
– Слушаюсь, товарищ полковник. Я оставлю теснину Волчьи Ворота, если получу ваш письменный приказ.
Но мы все видим, что Аршинцев взволнован. Он стоит у стены блиндажа, заложив руки за спину, и светильник освещает его бледное лицо, темные узкие глаза.
– Я не шучу, майор Ковалев, – медленно произнося слова, говорит он, – завтра в девятнадцать часов вы начнете отход от теснины. Письменный приказ получите через два часа. Понятно?
Командиры вскакивают и смотрят на Аршинцева так, точно он болен. Аршинцев обводит их всех внимательным взглядом, потом молча берет со стола толстый карандаш, проводит на карте черную стрелу острием на юг, поворачивает карандаш, замыкает оперение стрелы жирной красной чертой у селения Фанагорийского и кидает одно слово:
– Мешок.
Командиры переглядываются. Ковалев и Клименко склоняются над картой. А полковник Аршинцев, постукивая карандашом по столу, говорит отрывисто:
– Мы не можем играть в солдатики или драться на кулачки. Генерал Шнеккенбургер непоколебимо уверен в том, что его дивизия прорвет Волчьи Ворота. Значит, он не заметит ловушки и полезет в мешок с головой. Гитлеровцы уверены в слабости Ковалева – пленный подтверждает это. Не надо лишать их этой глупой уверенности. Наш отход из теснины надо инсценировать как отступление с боем, и даже с большим боем. А потом, когда враги втянутся в теснину и займут Фанагорийское, – отсечь им отход и ударить кулаком по голове. Понятно?
– Понятно, товарищ полковник, – с радостной готовностью говорит Ковалев, – это здорово получится.
– Погодите, товарищ Ковалев, – хрипит Штахановский, – это действительно могло бы здорово получиться, если бы у нас были резервы. У Шнеккенбургера целая дивизия. Мы пропустим его через теснину и попытаемся отсечь отход. Это понятно. А что будет, если Шнеккенбургер не захочет возвращаться назад и вместо этого пойдет из Фанагорийского прямо к Елизаветпольскому перевалу? Вот и выйдет – мы сами поможем ему выполнить приказ Гитлера и под ручки проведем на Туапсинскую дорогу, потому что тогда мы уже ничем не сможем его остановить.
– У меня тоже мелькнула такая мысль, – растягивая слова, говорит маленький Клименко, – но я думаю, если туда подтянуть пушки и дать Ковалеву с полсотни пулеметов, мешок может получиться…
– Тут есть и другая опасность, – вмешивается Карпелюк, – не менее острая опасность. Если даже Шнеккенбургер не пойдет к Елизаветпольскому перевалу без своих тылов (а тылы Ковалев отрежет у него несомненно), он может повернуть вправо, по дороге на Хребтовое, залезет нам в тыл, и мы сами окажемся в мешке.
– Ну, это чепуха! – горячится Ковалев. – Самое главное, чтоб все это было для него внезапным и неожиданным. Никуда он не пойдет. Я стукну его по загривку так, что он у меня замечется, как карась на сковороде.
Высокий Козлов протискивается к столу, секунду смотрит на карту, рывком поправляет сползающие очки и, обращаясь почему-то к Карпелюку, говорит раздраженно и резко:
– Хорошо. Допустим, что мы оставим все без изменений. Никаких отходов, никаких мешков. Что нас ожидает? Полк Ковалева истекает кровью. Сменить мы его не можем. Ну еще день, еще два, ну неделю пусть он протянет. А потом что, позвольте вас спросить?
– А потом Ковалев сдаст немцам Волчьи Ворота, – бормочет усатый Малолетко, – потому что ему нечем будет обороняться…
Поигрывая карандашом, Аршинцев молча, внимательно слушает командиров. Глядя в его темные глаза, я понимаю, что этот человек уже все взвесил, все решил, сопоставил все за и против, уже взял на себя ту огромную ответственность за исход операции, которая легла на него тяжелым бременем, но в то же время преобразила его – убила в нем все сомнения и колебания.
– Вопрос ясен! – Он произносит эту стандартную фразу с легкой усмешкой и, склонившись над картой, бросает отрывисто: – Завтра в девятнадцать часов майор Ковалев, оставив в теснине одну усиленную роту, под покровом темноты начинает отход вдоль дороги на Хатыпс и на южных скатах высоты располагает полк в засаде. Сегодня ночью ему будет придан дивизион артиллерии, который надо замаскировать на западных скатах с таким расчетом, чтобы простреливалась вся теснина – от слияния речных рукавов до селения Безымянного. Первый батальон из полка Клименко сегодня, в двадцать четыре часа, выходит к отметке триста восемьдесят шесть, располагается в лесной чаще и по моему сигналу закрывает противнику отход в теснину. Два батальона подполковника Ильина и отряд морской пехоты, который находится в резерве, сегодня, в двадцать три часа, выходят к хутору Чепси и укрываются в засаде юго-западнее Фанагорийского…
Аршинцев на секунду умолкает, разглядывает карту и говорит, ни к кому не обращаясь:
– Если принять грубый подсчет, получится следующая картина: против десяти батальонов противника у нас будет шесть батальонов. Но на нашей стороне внезапность и полная готовность ко всему тому, что не предусмотрено противником. Кроме того, мы располагаем свою артиллерию так, что простреливается вся теснина, подступы к ней и выход из нее. Мы атакуем с трех сторон, сверху вниз, и вступаем в рукопашный бой.
Глядя на Ковалева, Аршинцев продолжает:
– Надо подготовить людей к этой операции, но смысл ее держать в секрете. Мы будем вести ближний бой в долине, замкнутой горами. Поэтому раздайте бойцам достаточное количество гранат, по десять штук на человека. Штыки надо держать примкнутыми. Ведите тщательную разведку и шлите мне донесения через каждые полчаса. Начало операции по часам, без сигналов. Начало открытия огня и боя на уничтожение – сигнал с высоты триста восемьдесят шесть, зеленая и красная ракеты. Мой командный пункт переносится на высоту триста восемьдесят шесть. Руковожу операцией я лично. Через два часа командиры полков получат мой письменный приказ. Вы, товарищ Клименко, останетесь на своем участке с двумя батальонами, а вы, товарищ Ильин, с одним. Прошу смотреть в оба. Вам, товарищ Карпелюк, придется заменить меня здесь и держать весь штаб в полной готовности ко всяким неожиданным поворотам событий.