Голод – хорошая приправа к пище
- -
- 100%
- +
Переводчица пояснила:
– Дама – жена оберста и подруга жены оберст-лейтенанта. Оберст возглавляет отдел в штабе армии. Человек большой, и тебе лучше выполнить просьбы дам: получишь от их мужей серьёзную защиту.
Обговорив фасон и материал, дамы вернулись на прежнее место, где они вели светскую беседу до прихода Ивана.
Наступила очередь офицеров. Военные чином ниже майора, тоже хотят иметь сапоги, такие, как у самого коменданта.
Получив заказы, Иван вынул из кармана портновский сантиметр, ручку и бумагу и приступил к процессу обмера ног. Начал с дам. Руки его так сильно тряслись, что, дотронувшись до ноги женщины, несколько раз ронял сантиметр на пол. С трудом справившись с волнением, произвёл обмер, стараясь не дотрагиваться до ног, записал размеры, приложил к ним рекламу.
Закончив с технической частью, офицеры и дамы сели за стол. Засунули белые салфетки за одежду в районе шеи, – тряпки свисают вниз, закрывая грудь. На столе рядом с прибором Ивана тоже лежит белая тряпка. Иван сидит в раздумье: засунуть тряпку, как у других, или пренебречь условностями? Его рубаха вполне сойдёт за тряпку.
Солдат в белом переднике, подошедший неслышно сзади, взял салфетку и углом затолкал её за рубашку Ивана. Никто не засмеялся, не улыбнулся – должны же они варвара учить цивилизованному застолью?
Первым встал оберст, чтобы произнести тост. После приветственных слов выпили, закусили чёрной икрой и красной рыбой. Тост произнёс оберст-лейтенант. Выпили, закусили ломтиками говядины в подливе. Другой оберст произнёс тост. Сел и громко пукнул. Иван, посмотрев на серьёзные лица гостей, тоже не засмеялся. Выпили, поковырялись в запечённой рыбе.
Солдат в переднике не забывает менять марки вин и блюда. Делает всё быстро и ловко.
Мужчины отправились в соседнюю комнату курить, а переводчица пригласила Ивана на выход:
– Военные будут обсуждать секретную информацию, не предназначенную для посторонних ушей. Приходи послезавтра, к восьми вечера, я буду свободна.
Давно расстались, а Иван всё никак не может привести чувства в обычную норму: «Есть же на свете подобные женщины!» Не сдержавшись, произнёс вслух:
– Всего бы разок переспать с женой оберст-лейтенанта и можно завязывать беспартийный элемент узлом. После неё ни к одной русской бабе желание не появится.
Не доходя ста метров до дома, схватился за живот и рванул вперёд. Не взирая, на ливень и грязь на дороге, поскальзываясь на поворотах, успел заскочить за сарай и снять кальсоны, – пребывание в гостях не прошло даром. Отсиделся на корточках, немного отпустило, поднялся.
Услышав шаги, Даша, не ложившаяся спать, встретила Ивана у порога. Зайдя вместе с ним за занавеску, тихонько, чтобы не услышали домочадцы, поин-тересовалась:
– Ну, как там у них?
– Пердят за столом, – ответил Иван.
Сообщение поразило Дашу столбняком: «Бедный мужик, как ему достаётся, и жены нет под боком, – приласкать, пожалеть! Ох, горюшко, горюшко, жалко Ивана…» Оправившись от удара, села на кровать, погладила Ивана по голому плечу:
– Не думай ты об этом, не рви себе сердце. Отдыхай.
Иван обнял Дашу, не сделавшей попытки отстраниться, намереваясь завалить её в койку, но вовремя вспомнив, что семья рядом спит, ответил:
– Ради вас стараюсь, все невзгоды от немецкого общения на себя принял.
Долго ворочается Ваня, не в силах отогнать образ блондинки. Переключил внимание на Дашу, и постепенно образ блондинки исчез за новым образом шатенки, только что покинувшей его спальный и рабочий уголок. Решил: «Попытка не пытка, при первой же подвернувшейся возможности займусь Дашей».
Проснувшись, вспомнил, что вчера надумал, стал со всех сторон подходить к задумке, решил: «Не имеет смысла трогать Дашу, проблем не оберёшься. Братья – мужики здоровые, накостыляют по шее и выкинут из дома. Где тогда жить, не идти же на поклон к Валентину?»
Выглянул на улицу. Дождь продолжает лить, дороги вконец развезло, с северо-востока, со стороны Ржева, грохот боёв слышится отчётливо, а на востоке, со стороны Москвы, фронт отдалился. Равнодушно подумал: «Капец Москве. Куда Ленина денут? Неужто немцы его в Берлин увезут? Поставят мавзолей первому русскому коммунисту на главной площади, названной в честь русского царя Александра Первого…» Удивился – откуда выплывают знания?
Вернувшись из коровника, Даша поставила на лавку пустое ведро и пояснила:
– Больше, Иван, молока не жди, носить не буду, – коровы перестали доиться.
– Ну и ладно, буду пить молоко от бешеной коровки! – ответил Иван, второй раз за два дня поставив Дашу в знак единицы с отвалившимся носиком.
Сапоги фрау обер-лейтенанту закончил, от сердца отлегло, перестал нервничать. Завернул их в чистую тряпочку и стал ждать гостью.
Заурчал мотор автомобиля: кроме немцев, приехать некому. Иван поднялся встречать гостей. Без стука открылась дверь, и в облаке морозного пара вошла фрау обер-лейтенант. Не поздоровавшись, спросила:
– Мой заказ готов?
– Нет, фрау Адалинда!
– Когда примерку делала, ты мне обещал к сегодняшнему дню заказ выполнить.
– Слово своё я сдержал: обувь готова, но не хватает подковок. Нужны подковки на каблуки и на мыски, без них обувь – не обувь, а так, одно название. Требуются подковки, чтобы след от них оставался понятный всем.
Немка заинтересовалась:
– Какие же подковки нужны? Может, я помогу?
Иван нарисовал подковки – большую и маленькую в виде буквы «А», у которой вершина не острая, а полукруглая по форме каблука и мыска.
– И что это означает? – не поняла Адалинда.
– Рисунок подковок означает первую букву имени Адалинда.
– Как интересно ты придумал! Напиши размеры: в Вязьме есть кузнецы, они мне откуют подковки. Завтра отпрошусь у коменданта, сделаю заказ. Хочу, чтобы двадцать шестого декабря, в День рождественских подарков, сапожки были на моих ногах. В этот день комендант соберёт всех офицеров спецгруппы для поздравления и вручения подарков. Буду блистать новыми сапожками.
Адалинда привезла заказ, и Иван при ней прибил подковки. Фрау обулась, походила по комнате, с удовольствием прислушиваясь к стуку сапожек, не вытерпела и, выскочив за дверь, прошлась по дорожке. Полюбовавшись отпечатком букв, юркнула в дом, в тепло, – холодный дождь не позволил ей дольше любоваться рисунком.
– Нам не разрешают снабжать русских марками, но… ты заслужил, держи… Я уезжаю в Пещёрск, вернусь часам к восьми. В девять вечера жду тебя у себя, отметим…
– Обмоем, – поправил Иван.
– Да, обмоем, не опаздывай…
Скользя на раскисшей глине и проклиная холодный непрекращающийся дождь, отправился в Степановку.
Фрау Адалинда встретила его в халате, надетом на голое тело. Обер-лейтенантша натянула сапожки, походила в них по комнате и, не снимая сапог, потащила Ивана к широкой постели…
– Хорошие сапожки, нисколько не мешали заниматься любовью, – похвалила изделие. – Повезло тебе в дружбе со мной. Мы приблизились к Москве. Возьмём столицу Советов, война закончится, построим сапожную фабрику. Наберёшь рабочих, станешь директором, влиятельным человеком, купишь одежду…
– Не гони тюльку, – почему-то обиделся на её планы Иван, – Москву вряд ли возьмёте, а и возьмете, война не закончится.
– Что значит тюлька? Впервые это слово слышу. Надо будет записать.
– Тюлька – мелкая рыбёшка, как килька.
– Зачем её гнать?
– Чтобы не кусалась!
– Она мелкая, как может кусаться?
– Потому и надо её гнать, что она – мелочь пузатая.
– Чем от неё отличается килька?
– Тем, что она не тюлька.
– Килька тоже пузатая?
– Нет, килька не пузатая, обычная.
– Этим и отличается?
– Этим!
– Килька тоже кусается?
– Адалинда, сразу не выговорю твоё имя, ты меня достала тюлькой и килькой. «Не гони тюльку» на блатном жаргоне означает «не говори ерунды». Не мог же я сказать «не говори ерунды» обер-лейтенанту танковых войск группы войск Центрального фронта вермахта…
– Но ты сейчас сказал…
– Я не сказал, а разъяснил.
– Ты блатной?
– Я русский.
– Ты не русский, ты – варвар. Не умеешь одеваться, не умеешь разговаривать с женщиной. Отправляй-ся домой.
– Больше не приходить?
– Я подумаю.
– Дамам туфли не делать?
– Я поду… – и замолчала.
– Прими заявку на материал.
Немка взяла бумагу, стала читать.
– Передам майору, пусть ищет материал на туфли дамам и сапоги офицерам.
– Когда следующий раз прийти?
– Не знаю, у меня очень много работы в связи с тем, что наша армия удалилась на большое расстояние. Концы длинные, времени на передвижение транспорта уходит много. Москву возьмём, станет легче. Нас переведут на новое место службы…. Тебе очень хочется прийти?
– Привык к твоему запаху духов. Наши женщины пахнут борщом, молоком или мужиком. А ты – всегда духами.
– Минутку, – отошла к столу, открыла ящик, подошла к Ивану. – Держи. Если меня долго не будет в Степановке, если не сообщу о себе, понюхай духи, вспомни обо мне.
«Варвар, я покажу тебе варвара, когда превратишься из офицера в простую бабу, без военной формы. Неделю без меня не выдержишь, сама прибежишь, сняв подковки, чтобы быстрее домчаться. А мы – люди гордые, откажемся, потом по русской привычке простим и загоним по самые помидоры», – бурчит Иван, возвращаясь от Подколодной змеи, преодолевая непогоду.
На переломе
Дождь как резко начался, так мгновенно и прекратился, – ударили сильные морозы, повалил снег. Валентина освободили от рубки леса, перевели на новый фронт работ: очистку ледяной поверхности пруда от снега. В сарае у Глаши отыскалась деревянная лопата, вытесанная из доски, и теперь каждое утро он отправляется во главе бригады чистить от снега лесную дорожку, берег вокруг пруда и лёд на пруду. Вместе с ним потеют мужики его бригады.
Колхозники, свободные от работы в коровнике, чистят снег на дороге в сторону Степановки, Вязьмы и большака.
Раньше, отработав с четырёх утра на дойке коров, после обеда Даша была дома, и Иван мог к ней приходить без опаски. Теперь ситуация изменилась: число коров уменьшилось, доярки высвободились и их перевели на общие работы. Глаша трудится наравне со всеми, возвращается позже Валентина. Иван заскучал.
Давно не видел Подколодную змею и Оксану.
Машины спецотряда номер семнадцать ежедневно совершают рейды то в сторону Вязьмы, то в сторону Пещёрска, иногда в обе стороны. Адалинда мотается с майором. К Ивану не приезжает, к себе не приглашает, забыла о заявке на материал. Иван не напоминает, но его не трогают, не гоняют на снегоуборку, – продолжает сапожничать. Оксана трудится на снегоуборке дороги на Мобосовку, до которой от Степановки три километра. Возвращается поздно.
Как грибы после дождя плодятся партизанские отряды, возглавляемые энкавэдешниками, в большом числе направляемые из Москвы по указанию Лубянки. Деревенский народ вечерами затеняет окна чёрными занавесками, собирается компаниями и разговаривает вполголоса: не потому, что люди боятся быть услышанными, – местных полицаев в деревне нет, сторонние не приходят, – а в силу исковерканного войной времени на дворе, обсуждают услышанную горячую новость. Новость беспокоит всех: партизаны появились во многих районах. Перечисляют леса Касни, Телепнёва, Вепрево, Каменки, Дмитровки… Немцы совершают облавы на партизан. Нескольких партизан поймали, привезли в Вязьму, после допроса расстреляли. Немцы партизан называют бандитами. Может – так, может – нет, но сомнения остаются. Осведомлённые односельчане божатся, что им доподлинно известно: «Появились в деревне партизаны. Не спрашивая разрешения, забрали запасы продуктов, увели скотину, унесли тёплую одежду и обувь, оставив семьи в холода раздетыми, разутыми и без средств существования. Как бы и к нам не нагрянули, – что будем делать?» К единому мнению не пришли, с подобной ситуацией столкнулись впервые, жизненного опыта нет, оставили вопрос открытым.
Крестьяне, посетившие Вязьму, – ходили пешком, – рассказали, что в городе прошли облавы. Арестовали коммунистических подпольщиков, после пыток расстреляли. Новости мрачные. Из приятных новостей пока одна хорошая: с разрешения немецкого командования открылось богослужение в Троицком кафедральном соборе.
Иван уговаривает братьев сходить в город на рождественское богослужение и Сретенье, – вместе идти веселее и безопаснее. Служба на православное Рождество пройдёт седьмого января, а на Сретенье – пятнадцатого февраля. Братья, люди верующие, охотно согласились послушать службу, несмотря на то, что придётся добираться туда и обратно пешком. Услышав разговор, Дарья и Клава сговорились с мужьями сопровождать их в церковь.
Заспорили о числах. Иван предложил идти шестого, а братья – седьмого, доказывая, что Рождество начинается седьмого января.
Иван, знаток церковных праздников, пояснил, что речь в данном случае идёт не о начале праздника, а о рождественской службе. На богослужении поются слова тропаря и молитвы в честь праздника Рождества Христова. В молодости он пел в церковном хоре и сильным голосом, на манер молитвы, пропел: «Рождество Твоё, Христе Боже наш, озарило мир светом знания, ибо через него звёздам служащие звездою были научаемы Тебе поклоняться, Солнцу правды, и знать Тебя, с высоты Восходящее Светило. Господи, слава Тебе!»
В сочельник рекомендуется до вечернего богослужения поститься. Если по каким-то причинам поститься не получается, следует отказаться от мяса и спиртного.
В советское время крестьяне не соблюдали пост, о чём Андрей и напомнил Ивану:
– Без мясного блюда целый день кидать снег на дорогах тяжело, мужики не выдержат.
– Значит, в пост мясо оставляем. Православная религия рекомендует людям труда: «В уста можно, из уст – нельзя». Другими словами, рабочему человеку не возбраняется вкушать скоромную пищу, а вот плеваться, материться, произносить богохульные слова – сие есть грех большой.
Роман согласился:
– Без мата месяц выдержать можно. Насчёт же того, что нехорошо плеваться, так мы и так не плюёмся. Вместо плевка говорим: «Тьфу, на тебя!» С твоим предложением поститься подобным образом соглашаемся.
– Вечером шестого января после службы сядем за стол сочельника. По Божьему укладу следует накрывать двенадцать постных блюд.
– Как, Даша, сможешь выставить на стол столько постных блюд?
– Наутро столько же?
– На один вечер. Пост заканчивается ночью с наступлением Рождества, седьмого января! В этот день с утра верующие принимают рождественские таинства: причащаются и исповедуются. Затем слушают молитву.
Не возбраняется причащаться и исповедоваться и в сочельник, когда народу в церкви меньше.
Если идти на службу шестого, то отправляться следует часа в два дня. Часа два – три побудем в Соборе и часам к десяти вернёмся домой, успеем сесть за стол сочельника.
Если идти седьмого, на утреннюю службу, то отправляться следует очень рано, в семь утра. Два часа отводим на службу и четыре на дорогу – вернёмся после обеда, часам к трём. Как удобнее, на какое число планируем?
Сошлись на том, что лучше идти седьмого, чтобы пораньше вернуться домой.
– Праздник Сретения Господня, отмечаемый православными пятнадцатого февраля, – продолжил религиозную лекцию Иван, – является для настоящих верующих почитаемым праздником, относящимся к земной жизни Христа и Девы Марии. Слушают в честь них праздничную литургию. Читаются молитвы: тропарь, обращённый к Пресвятой Богородице, кондак, посвящённый Господу Богу, величание праздника, обращённое к Иисусу Христу и Богородице. При чтении молитв верующие молятся.
– Как молятся, какие слова говорят? – задал вопрос Ивану Роман.
– Господи Иисусе, спереди не суйся, сзади не плошай, потихоньку поспешай, – пропищал от двери девичий голосок слушавшей разговор взрослых дочки Даши.
– А по лбу? – предложил отец.
– А я чего? Мамка так говорила, когда я мешалась у неё под ногами.
– Сретение считается днём очищения, – продолжил Иван, – во время службы принято освящать воду и свечи. Свечу освящают, зажигая её напротив одной из икон – Симеона, Иисуса или Девы Марии, – при этом обязательно молятся. Через промежуток времени, определяемый самим верующим, свечу следует забрать, потушить и отнести домой. Хранить её желательно в сухом месте.
Воду освящают молитвой и наложением креста. Святую воду несут домой, и хранят в закрытой стеклянной ёмкости в тёмном месте при комнатной температуре. Применяют святую воду для освящения членов семьи, скота, урожая, жилища. Для предотвращения болезни у себя и близких рекомендуется освящённую воду пить по несколько глотков каждый день.
– Мы освящаем воду на Крещенье, – подсказала Клава, – наполняем бутылки, закупориваем и ставим в сундук. Две бутылки до сих пор хранятся…. Про освящение воды в сочельник не слышали…
– Не может такого быть. Слышали, но просто не придавали значения. Дело в том, что сочельников два. Восемнадцатого января празднуют второй, Крещенский сочельник. После Божественной литургии освящают воду. Девятнадцатого января празднуют день Крещения Господня. В этот день христиане тоже освящают воду.
– На освящение воды даётся три дня? – уточнила Даша.
– Да! На Сретенский сочельник, на Крещенский сочельник и на Крещенье Господне!
– Надо же, я не знала. Почему бы нам не пойти на Крещенье в церковь? – поинтересовалась Клава. Жене ответил Андрей:
– На Крещенье невозможно будет протолкнуться в церковь. Не одни мы такие умные. Придут послушать крещенскую службу не только горожане, но и приедут из ближайших сёл и деревень. Немцы не станут чинить препятствия прихожанам в посещении церкви – богослужение сами разрешили.
Договорились, что, если первый поход в церковь пройдёт благополучно, второй раз сходят послушать службу пятнадцатого февраля, чтобы попасть на двенадцатичасовые молитвы.
Фронт вновь дал о себе знать грохотом разрывов. Канонада усиливается, но немцы не проявляют беспокойства, и Тепловы, к которым примкнули Валентин с Глашей, продолжают готовиться к походу в церковь. Сильные морозы продолжают перемежаться снегопадами. Ивану подобрали старенькие валенки и полушубок с заштопанными заплатками, и он ранним утром, в одно время с Дашей и Клавой, отправляющихся на дойку коров, выходит на улицу откидывать снег. Женщины, увязая в снегу, торят тропинку к коровнику. К ним присоединяются мужики и бабы, работающие на ферме. Идти скотникам недалеко, всего полкилометра, но даются им эти полкилометра с таким трудом, что приходят на ферму взмыленные, как лошади после долгой скачки.
Пока братья принимают завтрак, Иван пробивает тропинку от крыльца до калитки. За калиткой очищает пятачок, чтобы хозяевам дома, ожидающим бригаду, можно было стоять на твёрдой дороге. Пятачок показался маленьким, не понравился. Расширил. И до того расширил, что добрался до калитки Валентина. Валентин уже заканчивает отбрасывать снег со своей стороны. Мужики здороваются и отправляются завтракать.
В семь часов выходят бригады колхозников и начинают ежедневную борьбу со снежными наносами.
Иван завален заказами на починку валенок. Братья обеспечили его кусками покрышек от немецких машин. Где взяли – не говорят, следовательно, применили русскую национальную сообразительность, – спёрли.
Поев на скорую руку, пока хозяева и их взрослые дети вкалывают на работе, Иван раскладывает на горячей плите куски покрышек и закрывает под печи на два часа. Поддерживает температуру подкидыванием дровишек.
Через два часа вытаскивает кусок покрышки, надрезает место соединения литой резины с кордом и начинает процесс отслаивания резины. Резину вечером сожжёт вместо дров, а корд использует на подошвы валенок. Приладив красивый задник из кожи, обшив кожей передок, просмолённой дратвой пришивает подошву. Валенки из-за кордово́й подошвы становятся тяжелее, но теперь им нет сноса: от снега подошвы не намокают, не стираются, хо́лода от зимней дороги ноги не чувствуют. Жильцы, получившие отремонтированные валенки, не жалеют слов благодарности в адрес Ивана. Желают ему долгих лет жизни и крепкого здоровья, подкрепляя пожелание одной-двумя бутылочками самогонки и дарами осеннего огорода: капусткой, огурчиками, морковкой…
Сидит Иван за столом, уставленным разнообразной едой и бутылками с самогонкой разного цвета, угощает братьев и их жён и думает: «До войны так роскошно не жил: сыт, пьян и нос в табаке», – покуривая махорку, принесённую Андреем по просьбе Ивана, считающего себя некурящим, но иногда, под хорошее настроение и выпивку, не отказывающегося побаловаться чужим табачком. У его братьев настроение тоже прекрасное. Они живут походом в церковь. Каждую мелочь похода обсуждают с Иваном, спрашивают у него совета.
Мороз и снег немцев доконали. Для согрева потребовались тёплые вещи. Где их взять? Запас тёплой одежды на случай зимней войны вермахт не предусмотрел, а воевать надо, – не бросать же наступление, подойдя к Москве, и возвращаться домой, несолоно хлебавши? Выход нашли: тёплую одежду и обувь имеет население с холодным зимним климатом. К данной территории по всем параметрам подходит Пещёрский район, – почему бы и не взять излишки? Возражать никто не осмелится: оружие в руках победителей – лучший аргумент для добровольной передачи вещей и обуви.
В первой половине дня прибыла колонна машин с вооружёнными солдатами и неизменной переводчицей. Увидев вооружённых военных, крестьяне согласились отдать излишки тёплых вещей и обуви, не требуя ничего взамен. Добровольные пожертвования – благородная черта всех народов, за тысячелетия усвоивших, что лучше лишиться одежды и обуви, чем головы.
Экспроприаторы излишков, взяв в качестве примера революционные красноармейские продотряды, деловито обшарили дома в поисках тёплых вещей. Забрали тулупы, шубы и полушубки, вязаные свитера, кофты, валенки… Оставили только то, что на вешалках и на людях. У кого стоят сундуки, раскрыли, переворошили, прихватили кое-что из ценных предметов на память, – взять на память не есть воровство. За воровство немцев строго наказывают.
Понюхали и попробовали на вкус освящённую воду, стоявшую в закрытых бутылях. Поняв, что это простая вода, а не русская водка, оставили хозяевам.
Старики потом долго удивлялись – почему, когда продотряды реквизировали хлеб, крестьяне плакали, умоляли бойцов оставить хоть немного на кормление детей, а нынче отобрали тёплые вещи, и никто не проронил слезинки, не бросился в ноги экспроприаторам с криком: «Пощадите, не забирайте, как жить в мороз без тёплых вещей? Пропадем!»
Мужики моложе возрастом объяснили старикам: «Плакали перед «своими» в надежде, что они поймут, пойдут навстречу; перед иноземцами плакать и умолять – смысла нет. Они чужие, надежды на снисхождение нет, – не пойдут навстречу чаянию народному».
Крестьян мужского кроя и крепких телом пригнали к коровнику и заставили заниматься погрузочными работами. В один кузов крытой машины по трапу загнали трёх коров, другую машину набили сеном, вручную перетащив копну с луга, увязая по пояс в снегу. Зачем увозят коров и сено, – немцы не сказали потому, что это тайна военная есть, которую не положено знать гражданскому населению.
После долгого перерыва, который Иван использовал, ублажая русских женщин, фрау зашла к Ивану, представ перед ним во всей красе военной формы. Строгим голосом потребовала:
– В семь часов, чтобы без опоздания, был у меня, ферштейн?
Иван вытянулся, встал по стойке смирно и чуть не сплоховал, отчеканив, как её солдаты: «Яволь, майнэ фрау обер-лейтенант», – но вовремя спохватился и выдал по-русски:
– Так точно, моя госпожа обер-лейтенант, буду непременно, поскольку приказание понял!
Немка уехала, а он никак не может успокоиться. Посмотрел на руки, – а ручки-то дрожат, напугала его Подколодная змея. Немецкую бабу ещё можно обложить и отказаться выполнять просьбу, а немецкого офицера, да ещё танковых войск, попробуй, пошли подальше и не выполни приказ, – наколет на штык как бабочку для гербария и будет на досуге любоваться мужским распятием.
Отчего-то вдруг стало страшно идти к немецкой офицерше, уж очень у неё вид был строгий, непредназначенный для фамильярных отношений: вместо постели закроет в подвале, где полицаи содержат провинившихся и неблагонадёжных мужиков и подростков, потом отправит в Вязьму, а в Вязьме разговор в гестапо короткий.
В чём его вина? В том, что ему все бабы желанны? Так его таким советская власть сделала, к ней и претензии. Давали бы расстрел за прелюбодейство, разве ж он полез к Оксане, Глаше, да к той же Адалинде? Сто раз подумал бы… и отказался, – своя жизнь дороже!
Позвал Дашу:
– Меня вызывают в комендатуру. Возьми духи. Если не вернусь, пусть останется память обо мне.
– Ваня, дорогой! Да я, да мне…
Долго мялся на крыльце, не решаясь войти, перекрестился, сплюнул в сторону, и… по плевку дверь открылась.