Скиф

– Не собираюсь я никого искать, что вы такое говорите?! – как она вообще может так говорить?!

Женщина плакать перестала, на меня покосилась и опять в слезы:

– Кончились планы. Не судьба вам. А уж как Димочка мечтал, как загорелся-то! „Варечка, Варюша“ – все уши прожужжал. Вот оно счастье, миг и нет его. Куда теперь, что? Нужен тебе инвалид-то? И то, если выживет, – и заревела – белуга, белугой.

Я обняла женщину:

– Успокойтесь. Мы что-нибудь придумаем.

– Ай, – отпихнула Наина Федоровна. Руку к груди прижала, выдохнула всхлипнув. – Четыреста пятьдесят тыщ цена жизни сына моего! Куда мне? Где? Скоро нужны, вчера еще. А я где? Квартиру продать – других детей без крова оставить. Занять? Кто ж такие деньги даст? Отдавать опять как?

– У меня есть, – прошептала я. – Мама на расширение жилплощади копила.

Наина Федоровна плакать перестала, уставилась с надеждой. Глаза платком оттерла:

– Ты… всерьез, что ли? Димочка говорил, что души ты щедрой, но… – и вцепилась в меня как клещ. – Неужто не бросишь? Неужто вправду не уйдешь? – в лицо выдохнула, не веря.

– Люблю я его, – прошептала, глаза пряча. Не по себе мне было в сокровенном признаваться, но что правду скрывать?

Наина Федоровна помолчала и вдруг в лоб меня поцеловала, обняла:

– Благослови тебя Бог, девочка. Чтоб там не было потом, а досталось все ж Димочке счастья, повстречал голубку.

– Вытащим мы его, верьте!

– За тебя он из могилы встанет. Не сыскать такую больше, а он не дурак, знает. Сразу оценил. А меня прости, если чем обидела. Племя-то ваше нынешнее уж такое непостоянное, что и веры нет. Не рассмотрела я тебя, прости.

– Что вы, – смутилась – совсем она меня захвалила, только не по делу.

– Не плачьте главное. Сейчас надо Диме помочь. Как с врачом поговорить?

– Так у себя он: Колыванов Михаил Иванович. На второй этаж, – и засуетилась, халат вытащила. – У соседки взяла, она медсестрой в детской поликлинике. Только чего ты пойдешь, все уж сказано четко. А впрочем, иди, – помогла мне халат надеть. – Я здесь с курткой твоей посижу, подожду. Ты наверх сразу, скажи к Колыванову, он, мол ждет.

Но меня никто ничего не спросил. Я юркнула за двери и пошла по длинному пустому коридору к лестнице. На втором этаже никого, только дверь железная с табличкой „реанимация. Посторонним вход запрещен“ и звонок. Долго мялась – не по себе было – и нажала кнопку.

Колыванов оказался высоким, молодым мужчиной с ехидным прищуром глаз. Услышав, что посетительница невеста Кислицина, улыбнулся:

– Жених ваш, значит? А что от меня надо? Я его матери все сказал.

– Мне скажите. Михаил Иванович оглядел меня и спросил:

– Учитесь?

– Да, на бухгалтера.

– В медицине понимаете?

– Нет.

– Тогда что вам объяснять? Десять минут назад язык смозолил втолковывать. Хотите повторения? Ладно. Состояние Кислицина тяжелое. Миоренальный синдром, ренальная дисфункция…

– Подождите, синдром этот как вообще.

– Он не вообще, девушка, он в частности. Рабдамиолиз вызывает. Отвратительная штука.

Я заподозрила, что Колыванов специально меня терминами мудреными запутывает, пугает. А куда больше пугать? И так чуть жива от страха, но не за себя.

– У Димы с почками…

– С почками, девушка, с почками, – оглядел меня вновь, словно вслух сказал: сдался тебе молодой и красивой смертник. – Из анамнеза следует, что жених ваш слаб по этой части.

– И?

– И – что?

Я все больше терялась: что спрашивать, что делать?

Вопросы пропали, мысли разбежались, одна лишь осталась: зачем пришла, что узнать хотела?

– Это от травмы, да?

Колыванов удивился, хмыкнул:

– Ну-у… В вашем случает травму бы я не исключал. Причем с обеих сторон.

– То есть?

– Видите ли, уважаемая невеста, нормальные нормальных выбирают, а вашего жениха к разряду оных я причислить не могу. Мало кому в голову придет нарочно калечить себя в надежде смыться пораньше из рядов Вооруженных сил.

Я совсем запуталась: это причем, к чему?

– Дима отслужил…

– И был комиссован. Отравление сулемой. Очень юноше видимо домой хотелось, к вам, наверное.

Что за ерунда? Что он говорит? – я не понимала:

– Откуда вам знать?

– Сам сказал. Я спросил, он ответил.

– Где он сулему взял, зачем ему?

– Это у него нужно спрашивать. Мне лично неинтересно – думаю, на эту тему было не мало вопросов задано и столько же ответов получено. ЧП, между прочим, для воинской части. А вам урок на будущее: о прошлом своего названного супруга нужно узнавать до того, как строишь планы на совместное будущее.

– Я ничего не понимаю, – призналась.

– Или не знаете? – протянул, изучая мое растерянное лицо. – Вижу для вас все это новость. Н-да-а, тогда оставим.

– Вы мне скажите, что с Димой сейчас.

– Обострение. Острая почечная недостаточность. Есть подозрение на некроз. А что такое некроз? Отмирание тканей. Нужно детальное обследование, что сейчас и проводится. Но, учитывая интерстициальный нефрит в анамнезе, то есть, отравление сулемой, и в следствии получение данного нефрита, постановка миоренального синдрома не составила труда. Отсюда вывод и прогноз – неблагоприятный. По-русски, парень сам себя искалечил. Требуется серьезное лечение, которое мы провести не может. Ему требуется перевод в специализированную клинику, тогда будет шанс…

– Вылечиться?

– Выжить, – отрезал Колыванов: надоела ему посетительница. Глупа неимоверно. Курица, одно слово.

– А?..

– Отмирание тканей, девушка. Понимаете, что такое, когда почки отмирают, нет? И не дай вам Бог…

– А клиника?

– Профессора Подгорного в Слобде. Платная.

– Слобда? Это же двести километров отсюда.

– Ближайшая. Могу предложить еще Москву и заграницу. Но вряд ли вы потяните. А у Подгорного более менее дешево. Помощь квалифицированная. Кстати, это единственный шанс Кислицина не умереть.

Я сникла. Мысль о смерти Димы была невыносима и оказалась не бредом, не выдумкой – правдой.

– А срок?.. И сколько надо?

– Срок? Чем скорее, тем больше шансов. По сумме я уже информировал маму Кислицина.

– Четыреста пятьдесят?

– Пятьсот, – кивнул. У меня горло перехватило, в голове пусто стало:

– Когда можно будет?.. – просипела.

– Хоть сегодня. Звоним в Слобду, потом заказываем перевозку и отправляем больного. Оплата с момент поступления…

– Я о том, когда увидеть его можно будет.

Колыванов помолчал: а что скажешь? У него, наверное, сложилось впечатление, что разговаривал он со стеной и она, понятно, ничего не поняла, потому что не услышала.

– Исключено, – бросил. – Вашему жениху, уважаемая невеста, сейчас не до свиданий.

Вышло это желчно и обвиняюще и мне захотелось сбежать.

– Спасибо, до свидания, – прошептала, развернувшись, но остановилась. – Как будут деньги, так…

– Звоните мне и мы отправляем его в клинику. До свидания, девушка, – сбрякала дверь.

Я сползла вниз, вышла на улицу, дрожа от противоречивых чувств. Многое еще не доходило до меня, не принималось, не укладывалось.

– Ну, что? – поднялась навстречу Наина Федоровна.

– Деньги. Я за деньгами, – прохрипела, освобождаясь от халата. – К маме. А потом…

А что потом?

Сулема. Причем тут, сулема?

– Ты что, деточка? С лица совсем спала.

– Дима травился? – с непониманием на женщину посмотрела. Та отшатнулась, руками замахала:

– Да Бог с тобой! Это что за напраслины?!

– Врач сказал…

– Врач! Ты слушай их! Они такого нагородят, что до конца дней не разберешь! Выдумали „отравился“! С какой-такой радости?! Ты мне парня не черни. Смотри ты, туда же, а еще невеста, „люблю“ говорит!

– Да я ничего, просто спросила…

– А ты не спрашивай и глупости не городи. И вообще, сами обойдемся раз так! Не нужна нам помощь!

– Наина Федоровна, простите! Я просто так спросила, честное слово. Но даже если… Какое это имеет значение? Мне все равно, главное чтобы Дима выздоровел. Я к маме сейчас, поговорю и вам позвоню. Она деньги даст и мы с вами Диму в клинику переведем. Там профессора ему помогут.

Женщина чуть успокоилась, но все равно еще изображала обиду, в сторону смотрела, стараясь выглядеть гордой. А мне нехорошо было – обидела ее.

– Ладно уж, чего не бывает, – снизошла наконец. – Звонка от тебя ждать буду, беги. И Господь тебе в помощь, – всхлипнула. – Одна надежда на тебя.

– Я помогу, все будет хорошо, – заверила женщину и ринулась по больничному скверу на выход.

Мама даст денег. Она не откажет, ведь речь идет о жизни и смерти…

Я тогда понятия не имела, что меня использовали. Мысли такой не возникло. А все оказалось пошло и так… грязно!

Наина Федоровна быстро сообразила, что помощи ей с сыном неоткуда ждать, а девушка сама предлагает. Не надо ее отталкивать. И не оттолкнула, елея налила, приманила, как муху.

Впрочем, что ее винить – она мать. Я сама во всем виновата, только я».

Максим крутанулся в кресле, отодвигая дневник: ничего себе сумма для небогатой девчонки.

Зачем вообще ввязалась?

Известная схема: пока нужны деньги – человек тебе пуд лести выдаст и прогнется до пола, на божничку поставит, а получил и – ты свободен.

Банально.

Но когда с таким в первый раз сталкиваешься, действительно может подкосить.

А мать у нее дура, если деньги даст…

Тренькнул телефон. Макс глянул на дисплей – Сусанна. Ого! Деньги у кисы закончились? Почти две недели ни привета, ни ответа, а тут – здравствуй. Прямо в тему звонок, ― хмыкнул.

– Доброе утро или день?

– Доброе, – мурлыкнула та, не обратив внимания на подколку. – Как спалось?

– Плохо, – выдал с фальшивым огорчением. – Тебя же не было рядом.

– Ну, не дуйся. У меня фантазия кончилась, что маме про свое отсутствие говорить. Надо было уважить родительницу. Ты же не хочешь, чтобы она считала меня дурной девочкой? – томно пропела Сусанна.

Ааа, теперь у нас другая идея-фикс актуальна: пора к берегу, дорогой, к фате, фраку и маршу Мендельсона.

Не-еет, киса, только не с тобой. Упаси все святые от таких жен. Была одна подобная – до сих пор икается.

– Я тебе «штуку» перевел – задобри мамашу.

– Все бы тебе откупаться.

– Забрать обратно? Женщина засмеялась.

– Между прочим, я присмотрела кое-что, хотела бы твое «одобрям» услышать.

– Нет, киса, от шопинга меня уволь.

– Ну, почему ты такой бука, Смелков? – тут же надулась блондинка. – Я же тебя не на край света зову и не под венец.

И что она в ответ услышать хочет? – хмыкнул про себя Макс. На том конце связи упорно молчали, ожидая реакции. «Жди, Сусанна, жди», – уже открыто ухмыльнулся мужчина и услышал томный вздох.

– Все-таки ты редкостная… душка! Я присмотрела дивные гарнитуры. Франция, между прочим.

– Да ты что? А без меня Франция на твой бюст не натягивается?

– Опять работа, да? – смекнула. ― Она тебе свет застит? Послать не хочется? – голос женщины потерял жеманство и обрел нотки недовольства и стали. Как Сусанна под милую кошечку не маскировалась, а тон, взгляд нет-нет истинную породу ее выдавал. Это забавляло порой Макса, а порой вызывало любопытство: как долго она милую и безобидную дурочку изображать будет. Когда, при каких обстоятельствах свое истинное личико откроет? Но женщина стойко держала маску. И ему стало уже в принципе все равно на нее. Ничего нового в этом мире.

– Извини, я еду, разговаривать неудобно, – солгал легко, желая быстрее отделаться от разговора и любовницы разом.

– Ладно. Привет макетам и проектам! – бросила Сусанна, не скрывая ревности к его работе, и отключила связь.

– Мама ж ты моя дорогая, – тихо протянул Макс, откладывая телефон.

– Если мы к работе, будучи любовницей ревнуем, что будет если статус сменится?

– Максим, – влетел в кабинет Костя. – Чего сидим, чего трубку не берем?

– Что случилось? – спросил мужчина, уже понимая, что начался аврал и теперь не до дневников девочек, потерявших веру в людей и человечество, не до вздоров и вздохов Сусанны.

Маша бродила по кухне, то и дело заглядывая в комнату. Прошло полдня, в залу прокрались сумерки, а Скиф все спал.

Девушка все чаще подходила к нему и всматривалась в лицо, прислушивалась к дыханию, и корила себя за то, что не настояла на вызове врача. Ее тревога росла, а парень сопел и морщился во сне. Спал он очень беспокойно, то крутился, то стонал, то вскрикивал, словно мучило его что-то, и это еще больше выводило Машу.

А если он получил серьезные травмы? Более серьезные, чем бланш под глазом и разбитая губа? А если он сейчас умирает, а она ничего не предпринимает.

Девушка решилась его разбудить, но не успела дотронуться до плеча, как Скиф открыл глаза и уставился на нее:

– Который час?

– Эээ… наверное около семи или восьмой час…

– Кофе сделай, – сел и взъерошил и так стоящие дыбом волосы.

Его безапелляционный тон, почти хозяйский, обескураживал Машу. Она терялась, не зная возмутиться или молча послушаться, и заметила, что опять выбирает второй вариант. Но самое паршивое, она готова была признать право Скифа на приказы, хотя не терпела подобного даже от братьев, даже от матери.

– Вам в постель, граф, или ну его? – только и смогла уколоть. Впрочем, неуклюже, глупо – и сама это понимала.

– Ну, его, – усмехнулся Скиф. Поднялся, размял шею и Маша подумала почему-то про перчатки – он их снимает когда-нибудь? На шипы сам-то не напарывается?

– Ты байкер или гот? – спросила, разливая кофе по чашкам, придвинула печенье в вазе ближе к парню. Тот хлебнул кофе, высыпал добро сахара в чашку и достал сигареты. Закурил и только тогда с прищуром глянул на Машу:

– Робин Гуд.

– Перчатки не мешают?

– Курить?

– Лук натягивать.

Парень хмыкнул, склонил голову до вазы с печеньем, скрывая лицо. И Маша невольно улыбнулась, приняв это за попытку скрыть от нее, как и от других, какой он на самом деле.

– Ты же совсем другой, я же вижу. У тебя очень добрая улыбка и глаза, как…

– Бирюза, – закончил за нее, уставившись исподлобья. – Приплыла что ли? Чего под бок не легла?

Девушка поджала губы, взгляд стал неприязненным. Ей так и хотелось осадить его, но язык не повернулся, вовремя достойного ответа не нашлось. Маша видела кровоподтек на скуле и над губой и понимала, что ему больно, и уверила себя, что Скиф как любой больной просто капризничает, выказывает свой нрав, не потому что он паршивый, а потому что так проще скрыть боль. Мужчины не любят, когда их жалеют, мужчины всегда перебегают к нападению, если чувствуют что кто-то переходит границы их территории. И Скиф не исключение. Сейчас его территорией была его боль, его тело, его душа, и он не хотел касаться темы себя.

И Маша понимала его, и, наверное, поступала бы так же. Правда, на столь вопиющую грубость ее бы не хватило.

– Не стоит обижать людей, которые хорошо к тебе относятся, – заметила и встала. Вытащила из холодильника колбасу и масло, принялась мастерить бутерброды.

– У меня братья точь в точь как ты. Миша, помню, в аварию влетел, так его не задеть было. Я с вопросом, а он кричать. Дети вы.

– Мы?

– Мужчины. Везде и всюду хотите проявлять силу, силу выказывать. Но вы же люди, а любому человеку бывает больно, бывает одиноко или плохо. Но разве он слабый, если находится тот, кому не безразлично, что у него на душе? Тот, кто хочет помочь.

– Ты мне помочь хочешь? – деланно удивился Скиф, щурясь на нее из-за табачного дыма.

– Хочу. Резкий ты, а почему? Зачем? – поставила перед парнем тарелку с бутербродами. – Кушай.

Скиф внимания на пищу не обратил – Машу изучал:

– Всем помогаешь?

– Нет. Только тем, кто нравится.

– Я нравлюсь?

– Да, – не стала скрывать.

– Чем? – он явно насторожился и действительно удивился. – В своем уме, мать? Любая нормальная телка меня стороной обойдет. Я головная боль, куколка, я твой кошмар, я экстрим в ботах. Ты на себя в зеркало посмотри. Домашняя курочка, прилежная, хозяйственная, заботливая. Тебе телка надо, чтоб ты ему сено давала и по холке гладила, а тот бы млел и стоял, где поставили.

Маша насупилась, смотрела на него не мигая:

– Много ты понимаешь.

– Не прав? Девочка созрела для приключений? Бурной страсти, романа за гранью реальности, взрыва, драйва.

Он усмехался, в глазах вспыхивали огоньки, зрачки то расширялись, то сужались. Он смеялся, он издевался и изучал.

Маша подперла щеку рукой и с улыбкой смотрела на него: мальчишка, как есть – мальчишка. Сорванец, глупенький, неприкаянный, не знающий что такое любовь, но уже познавший пошлость секса, и думающий что это и есть отношения между мужчиной и женщиной.

– Чего лыбишься? – разозлился.

– Над тобой. Такой весь крученный – верченый, а на деле – дурачок. Парень сверкнул глазами и вдавил окурок в блюдце. Поднялся:

– Притомила ты меня, – поддернул штаны и попер в коридор. – Привет братовьям.

– А «спасибо»? – все с той же улыбкой спросила Маша.

Скиф накинул куртку и взял сумку, только тогда удостоил ее взглядом. Помолчал и нехотя кинул:

– Спасибо. Кофе варить умеешь. Запомню.

И вышел, не сказав «до свидания».

Дверь хлопнула, а Маша так и осталась стоять, подпирая косяк и улыбаясь. Не смотря на неоднозначность Скифа, меж ними явно появились отношения, иначе бы он не сбежал. Значит, зацепила, значит и он почувствовал то же влечение, что и она.

Девушка посмотрела на себя в зеркало и поправила волосы, подмигнула своему отражению и улыбнулась. В душе зарождалось робкое чувство. Она была уверена – жалость и не понимание. Вчера уверена, а сегодня, сейчас отчетливо поняла другое – Скиф ей нравится. Даже его хамоватость, даже его угрюмость и резкость. Она подозревала, что это напускное, что это какой-то протест и его форма одежды, и манеры тоже определенная форма протеста против чего-то – может быть, системы, может, мира вообще. Но это значило, что он смел и неординарен, что умен и силен достаточно, чтобы выживать и жить, не ломая себя, не гнуться под принятые рамки.

А руки у него нежные, – вспомнилось. И Маша засмеялась: Скиф совсем не такой, каким себя выказывает. Он определенно очень добрый и умный парень. С таким нестрашно, такому можно довериться. Правда забияка и грубиян… Но какой красивый! А глаза? Не смотрит – в плен берет.

На душе было тепло и хотелось почему-то танцевать.

Девушка включила магнитофон и закружила по комнате.

Скиф закрылся в ванной, чтобы не слушать нотации отца. Да, мягкие, да жалкие, но самое неприятное было не в этом. Отец переживал, отец боялся, а ему было невыносимо это чувствовать, осознавать.

Влад умыл лицо и уставился на себя в зеркало: отделали, конечно, хорошо, но могло быть хуже.

Завтра надо взять с собой цепь. Если Щегол появится – он его уроет.