Черешни растут только парами

Марек не был любителем ленивых вечеров. Он стремился действовать, ему нужны были жизненные стимулы. В основном все время он проводил в движении. Мне же иногда хотелось молча полюбоваться жизнью. Он не любил тишину. Иногда мне казалось, что постоянный шум ему нужен для того, чтобы заглушить свои мысли. Он даже засыпал под включенный телевизор или радио. Когда я их выключала среди ночи, он всегда говорил: «Я не сплю».

У него была какая-то потребность ощущать себя центром событий, быть в центре города, центре внимания, центре жизни. Он жил на сто процентов, отрывался на сто процентов, работал на сто процентов. Он не ждал сложа руки, что ему принесет судьба. Он тянул эту немилосердную судьбу за собой. Очень быстро принимал решения, иногда слишком быстро. И случалось, не совсем честно. Об этом я узнала только позже. Я не думаю, что он делал это намеренно, – но из-за простого желания черпать из жизни полными горстями он просто запутался.

* * *

В Руду Пабьяницкую мы поехали на следующий день. Белый снег прикрыл все недостатки местности, а припорошенные белым пухом деревья были прекрасны. Мой новый старый дом под первым выпавшим снегом выглядел так, будто я смотрела на него сквозь кружевную занавеску.

Марек притормозил перед домом. Я быстро открыла дверь и выскочила из машины.

– Мой дом, – тихо сказала я. Я вообще-то не очень сентиментальная, но на этот раз у меня к глазам подступили слезы. – Надо же, мой дом. Не верю.

– Твой, твой, успокойся, – сказал Марек.

– Не могу в это поверить, – мотала я головой.

С одной стороны, меня переполняла радость и ожидание неизвестной красоты. А с другой – я жалела, что не смогла приехать сюда с пани Стефанией.

– У меня совесть нечиста, что я радуюсь, – сказала я тихо. – Я не должна радоваться. Этот дом мой только потому, что ее больше нет среди нас. Хотя, наверное, она хотела бы видеть меня счастливой.

На этот раз Марек вошел со мной внутрь и внимательно все осмотрел. Ну вот, теперь он мог убедиться, что в доме был ремонт. Стены покрашены, на кухне новый кафель. К счастью, камин и изразцовая печь остались в целости и сохранности.

– Еще тысяч двадцать придется здесь вложить. Если не больше, – оценил он.

– Я вложу.

– Может, не стоит? – засомневался он.

– Почему не стоит? – удивилась я.

– Может, лучше продать его таким, какой он есть? – Он открыл шкаф под раковиной и осмотрел установку.

– Но я не хочу продавать его! – крикнула я.

– Как это не хочешь? – удивился он. – А чего же ты тогда хочешь?

– Не знаю, я об этом еще не думала, – помотала я головой. – Но я не могу его продать!

– Почему не можешь? – Марек совсем не понимал меня.

– Потому что это место было для нее важно, – сказала я просто.

– Это сентиментальность. Что ж, бывает. Мне всегда казалось, что ты не такая сентиментальная.

Он испортил мне настроение.

– Да ладно, Зося, не злись. Жизнь – она ведь разная бывает, и с домом и без дома. Просто я прошу тебя подумать, что для тебя лучше.

– Представляешь, пани Стефания всегда говорила мне: «Умножая имущество свое, ты умножаешь заботы свои». Кажется, я только сейчас понимаю, что она имела в виду… Может, сдать его в аренду? Или переехать сюда жить? – Я дерзко взглянула на Марека.

– Сюда? Жить? А как же работа?

– Работа не волк, в лес не убежит.

– Да черт с ним, с этим волком… Я тебя о другом спрашиваю – ты чего, на самом, что ли, деле думаешь перебраться сюда? Ведь это очень непрактично.

– А ты бы скучал?

– Ну а как же, ты еще спрашиваешь. Конечно, скучал бы.

Я прижалась к нему, он поцеловал меня. Вдруг скрипнула дверь.

– Стефания, ты здесь? – раздался мужской голос.

Я вскочила с дивана. На пороге стоял пожилой господин и всматривался в темноту комнаты.

– Я не Стефания, я Зося, – протянула я мужчине руку. – Зофья Краснопольская.

– Анджей Репекк. – Он крепко пожал мою руку и улыбнулся. – Вот, значит, какая ты, Зося. Стефания много о тебе рассказывала. Она не приехала сейчас?

Я словно окаменела.

– Нет… Пани Стефания… Пани Стефании больше нет в живых…

– Как это? Что значит «Стефании нет в живых»? – Он взглянул на меня, на Марека. – Моя Стефания? Нет в живых? Ведь все было так замечательно. Мы же собирались строиться вместе.

Он вдруг схватился за сердце, облокотившись о стену. Через некоторое время он сполз на стул и спрятал лицо в ладонях. Все время он держался за сердце и пытался сделать глоток воздуха.

– Стефания… Боже. Поздно. Все слишком поздно. – Он качал головой. – Иногда жизнь дает нам шанс, но мы слишком поздно его замечаем. Иногда мы можем прикоснуться к своей мечте, но почему-то откладываем этот момент. Откладываем его на потом, на часок, на месяц. На тот срок, к которому мы будем для своей мечты прекрасно подготовлены. А иногда нужно жить моментом, ловить миг удачи. Неважно, что сейчас мы не во фраке и не в бальном платье, второй раз жизнь может не дать нам шанса. А наша мечта, которая была в пределах досягаемости, может улететь словно бабочка. Поздно. – Он встал со стула. – Когда-нибудь я загляну к тебе. Поговорим. Я живу в нескольких домах отсюда. Приходи как-нибудь навестить старика. А теперь мне нужно побыть одному.

Он пошел к двери. Сейчас он казался гораздо старше, чем еще несколько минут назад, когда только заглянул в дом: при вести о смерти пани Стефании этот человек за несколько коротких мгновений постарел на много лет.

– Думаю, это ему она писала письма, – тихо сказала я.

– Письма?

Ах да, я ведь ничего не говорила Мареку о письмах.

– Я нашла одно очень даже романтическое письмо пани Стефании к кому-то. Ни адреса, ни имени. Я прочла его и спрятала в ее бумагах. Думаю, ее адресатом был этот Анджей.

– Любовное письмо? – Марек удивился. – В таком возрасте?

– А ты думаешь, у молодых монополия на любовь? Я уверена, что в любом возрасте можно любить. Неважно, тридцать тебе лет или семьдесят. И всегда одно и то же.

Я была уверена в этом, потому что человеку всегда хочется любить и быть любимым. Не имеет значения, сколько тебе лет, – двадцать пять, семьдесят, восемьдесят, и неважно, в какое время ты живешь, – наш ты современник или смотришь на мир, как та молодая девушка со старой фотографии, висящей на стене внутри «Белой фабрики» Людвига Гейера.

* * *

Сразу после нашей поездки в Лодзь я решила переехать в квартиру, доставшуюся мне от пани Стефании. На сей раз я попросила отца перевезти секретер. Не хотела еще раз просить Марека. Наверняка он не сдержался бы и выдал тираду о том, что однажды он возил этот хлам в совершенно противоположном направлении. Как он не понимает, что эта вещь всегда должна быть рядом со мной! Я с сожалением покидала комнату, в которой прошло мое детство, прошла юность – вся моя жизнь. Но все правильно: мне пора жить самостоятельно.

– Марек переезжает к тебе? – только об одном спросила мама.

– Нет. Я ничего об этом не знаю, – сказала я, не глядя в ее сторону.

– Вы что, поссорились?

– Нет, мама. Все в порядке. Почему ты так думаешь?

– Нет, ничего, – покачала она головой. – Просто мне показалось, что в последнее время вы видитесь реже.

– Нет, мама. Все в порядке. Может быть, немного больше работы. Марек постоянно выигрывает тендеры, один за другим, продолжают появляться новые люди в офисе. Работы вагон.

– Это хорошо, – улыбнулась она. – А тебе не будет там слишком одиноко?

– Мама, ты же знаешь, мне нравится быть одной.

– Да. Ты как и я. Но это очень хорошо. Это значит, что ты любишь себя. Если бы ты себя не любила, ты не хотела бы проводить все время в одиночестве.

Действительно. Хотя и не очень этого хотела, я все больше и больше становилась похожа на свою маму. Мама тоже часто производила впечатление растерянной, нерешительной, но всегда добивалась поставленных перед собой целей. Я бы, наверное, тоже достигла своих целей, если бы они у меня тогда были. Пока что единственный план состоял в том, чтобы переехать в квартиру пани Стефании и получить индивидуальную лицензию архитектора. И первое, и второе было вполне достижимым.

8

В квартиру на десятом этаже я переехала в марте. Одна. Марек не захотел жить в доме-волне.

– Да ты что, это ж почти крыша мира! Разве что предложишь мне что-то совсем крутое? – спросила я несколько провокационно.

Конечно, я имела в виду его двухкомнатную квартиру в новом доме на Оливе. Увидев эту жизненную «вилку», он дал задний ход:

– Хотя… ты права… Или ты будешь киснуть со старичьем, или будешь жить здесь.

Мне не нравилось, когда он называл так моих родителей. И они, и пани Стефания учили меня уважать пожилых.

– Ну, вот видишь. Так что не пытайся любой ценой очернить в моих глазах эту квартиру. Скоро она будет такой, как я захочу. Если только я не перееду к тебе, – закинула я еще раз удочку.

– Ко мне?

Мне показалось, что в его глазах я увидела страх.

– А что, разве у меня есть кто-то другой, к кому я могу переехать?

– Ну, нет…

– Тогда что тебя так удивило?

– Что, что… Потому что я… Просто мы никогда не говорили об этом.

– Расслабься, я пошутила, – тихо сказала я.

Пожалуй, это был единственный способ сохранить лицо. Я ни в коем случае не хотела его ни к чему принуждать или навязывать ему свое мнение. Однако мне стало немного грустно. Для Марека все было здесь и сейчас. Никаких общих планов на будущее. В данный момент мы шли по одному пути, но, видимо, он не был уверен, какое слово судьба скажет через минуту.

Мы больше не возвращались к этой теме. А у меня сложилось впечатление, что Марек даже вздохнул с облегчением. Мы встречались в основном только у меня. И в большинстве случаев тогда, когда этого хотел он. В офисе мы почти не виделись. Фирма процветала, дела шли в гору, у него была масса мелких заказов и несколько крупных, он снял помещение в небольшом офисном здании, но чаще всего работал дома в одиночку. Сейчас я думаю, что какая-то странная была наша любовь, а может, и не любовь вовсе. Тогда я точно не знала, что такое любовь. Да и откуда мне было знать? Любовь в исполнении моих родителей заключалась в том, что, сидя с двух противоположных концов за столом, заваленным бумагами, они разговаривали друг с другом вполголоса. Она, любовь эта, состояла в том, что они по очереди подливали друг другу кофе. Пили только кофе по-турецки, из таких старых стаканчиков, которые помнили еще времена ПНР. Чтобы не обжечь руки, они поместили эти стаканчики в вязаные подстаканники. Те самые, что я связала им, когда мне было пятнадцать лет. Несомненно, эта их любовь была больше нашей, имевшей место раз в неделю на старом диване пани Стефании.

* * *

Все лето я только и делала, что работала. В Руду Пабьяницкую мне удалось съездить всего один раз. Я хотела найти человека, который приходил в мой дом, когда мы с Мареком заезжали сюда зимой, хотела поговорить с ним. Я взяла машину у отца и выехала очень рано, чтобы не оставаться на ночь. Марек на этот раз не поехал. Слишком устал на работе.

– Съезжу одна, ты отдохни, – сказала я. – Ты слишком много работаешь.

Действительно, он очень уставал. Даже в те редкие дни, когда он оставался у меня на ночь, он засыпал сразу, как только его ухо касалось подушки. Я не упрекала его и не совсем была в курсе, какие у него заказы, потому что некоторое время назад он сказал мне, что непрактично держать дипломированного архитектора на должности секретарши и нанял для этого Патрицию. Она была совершенством буквально во всех отношениях. Но это только потом выяснилось, что буквально во всех.

В Руду я приехала в прекрасный апрельский день, когда в моем саду зацвели нарциссы. Больше всего мне нравились белоснежные, с желтой серединкой. Таких было больше всего. Никто, кажется, не сажал их специально прошлой осенью, должно быть, остались от прежних обитателей.

Вид цветов радовал глаз. Мне даже показалось, что состояние виллы получше, чем когда я видела ее в последний раз. Я вошла внутрь. К сожалению, ничего не изменилось. А что могло измениться? Само собой ничего не сделается, под лежачий камень, как говорится… И тем не менее я решила, что сейчас не время для уборки. Потому что на этот раз я приехала не за этим.

Я покинула виллу и пошла вверх по дороге вдоль леса. Через некоторое время я увидела небольшой домик, а перед ним на маленькой деревянной скамейке сидел тот самый мужчина, которого я видела зимой. Рядом чинно вышагивали две курицы и клевали то, что он им бросал.

– Доброе утро, пан Анджей! – крикнула я издалека.

Мужчина поднялся со скамьи. Какое-то время пытался вспомнить, кто я, а когда понял, то улыбнулся.

– А, панна Зофья! От Стефании! – Было видно, что он обрадовался.

– Да, это я. Вы узнали меня!

– Как же вас не узнать! Соседку мою!

– Да уж больно дальняя соседка получается, – улыбнулась я и села рядом с ним. – Понимаете, пан Анджей, у меня угрызения совести.

– Чего бы вдруг? Зачем совесть дразнить?

– Я в тот раз не зашла к вам, не рассказала кое-что важное, а у меня есть что-то такое, что по праву должно принадлежать вам.

Пан Анджей удивленно поднял брови.

– Мне? Но мне больше ничего не принадлежит, кроме этого маленького домика и нескольких курочек, с которыми я вполне сдружился.

Я достала из кармана сложенное письмо.

– Вы ведь переписывались с пани Стефанией? – спросила я. По тому, как он смотрел на кремовый лист бумаги, я могла предвидеть ответ. Я протянула ему письмо. – Пожалуйста. Это вам.

Некоторое время он держал его в натруженной руке, после чего развернул листок, прищурился, потом достал очки из кармана рубашки, надел их и начал читать. По его щекам потекли слезы.

– Иногда в жизни так бывает, что только после смерти ты можешь связать свою судьбу с кем хочешь. Я верю, однако, что это произошло с какой-то целью. С какой конкретно – пока не знаю. Но я действительно надеюсь, что такое случается ради чего-то.

Я положила руку на его ладонь.

– Я любил ее. Как я ее любил. Но только совсем недавно я узнал, что у меня было право любить ее. Не как сестру, а как женщину. Мы слишком долго прособирались. В определенном возрасте нужно резко сократить все ухаживания. Потому что нет времени, нет времени… – Он задумался и посмотрел на дорогу. Как раз пробегал какой-то мужчина с большой собакой. – Добрый день…

– Добрый, добрый, пан Анджей! – крикнул тот. – Что-нибудь нужно?

– Да нет, вот только маленькие беленькие у меня кончаются! Но на сегодня еще хватит!

– Сделаем! – сказал мужчина, махнув рукой, и побежал дальше.

– Вот видишь, деточка. Теперь мне только таблетки остались. И эти курочки, которых я даже не могу съесть.

– Почему?

– Не стану же я варить суп из друзей. – Он пожал плечами и сыпанул горсть зерен на траву. – Когда-нибудь и они умрут от старости. Как люди. Одна уже умерла. Бальбина. Наверное, им грустно без подружки. Хотя, говорят, две бабы ладят всегда лучше, чем три. Может, и с курами тоже так. У каждой свой характер, свои вкусы и привычки. И что потом со мной будет, когда я тот бульон сяду есть и буду знать, что это Мальвина? Нет, не смогу. Предпочитаю купить мясо в супермаркете. Но такое мясо, которое совсем не похоже на курицу.

* * *

Я проговорила тогда с паном Анджеем примерно час, попросила его присмотреть за моим домом и пообещала, что в ближайшее время его точно не продам, а если и продам, то он будет первый, кто узнает об этом. Пришлось возвращаться в Гданьск, хотя желания возвращаться у меня не было никакого.

– Так красиво цветут цветы. Жаль их оставлять, – улыбнулась я.

– Красиво, правда? – сказал пан Анджей. – А кто посадил? Анджей посадил. У Анджея легкая рука.

Я поняла, что он говорит о себе.

– Осенью?

– Да. Я хотел, чтобы у Стефании весной было красиво. Она так любила весенние цветы.

– Она наверняка все видит оттуда, сверху, и радуется, – сказала я.

– Ты так думаешь, дитя мое? – покачал он головой. – А вот я думаю, что если бы Он существовал – Он бы по-другому устроил этот мир. Не допустил бы многого. Мог бы иногда и иссушить руку человека, прежде чем тот бед каких натворит. Я не верю, что Он существует. Стефания – та верила. Мы часто ссорились из-за этого. Хотя сейчас я бы предпочел, чтобы Он существовал. Да и вообще – чтобы что-нибудь существовало после этой жизни, по крайней мере, была бы надежда, что мы с ней еще увидимся. И что еще несколько писем друг другу напишем.

Я попрощалась с паном Анджеем и пошла к дому.

– Зося! – крикнул он вдогонку. – И все же я уверен, что Его нет!

Я остановилась.

– Мои предки очень много чего натворили за свою жизнь. Мне придется отмаливать их грехи. А меня вот встретило счастье. Она полюбила меня. Если бы Он существовал, Он, конечно, не запланировал бы для меня такой награды. Разве что Он это все так специально управил. – Анджей посмотрел на курицу. – Когда у меня не было кур, мне было даже хорошо. А теперь они у меня есть. Если бы кто вдруг забрал их у меня, я бы почувствовал себя очень одиноко.

Кажется, что-то в этом было. Не лучше ли иметь любовь и внезапно потерять ее, чем никогда в жизни не познать настоящего чувства?

Я думала об этом всю дорогу, пока ехала домой.

* * *

В то лето мы с Мареком никуда не поехали. Я училась и работала. Мне хотелось в декабре сдать экзамен и получить свою лицензию. Конечно, я его сдала.

– И что теперь? – спросила я Марека, когда мы лежали в постели и отмечали мой успех.

– Теперь я буду называть тебя пани архитектор, – улыбнулся он.

– Как это мило с вашей стороны, пан архитектор.

– Я сделаю тебе печать, – торжественно объявил он.

– Это самое главное, – я сделала очень серьезное лицо.

– Самое, – подтвердил он.

– А на что я буду ставить ее? – спросила я.

– На все, – сказал он, медленно раздевая меня. – Поздравляю, малышка. Я горжусь тобой, точно так же, как и тогда, когда ты бежала от меня на море, – и поцеловал меня в шею.

Марек никогда не говорил, что он гордится кем-то, и никогда никого не хвалил. Он был таким руководителем, который стремился все проверить лично и поставить последнюю точку даже на самом малозначимом документе, выходящем из фирмы. Работать с ним было нелегко. И, наверное, так же нелегко было жить. Вот только можно ли наш союз назвать совместной жизнью? Не факт.

Как-то раз, когда мы лежали в постели, он вдруг спросил:

– Слушай, а может, тебе стоит сейчас поработать самостоятельно, попытаться начать собственное дело?

– Как это – собственное? – Я от неожиданности даже присела на кровати.

– Открыть свой бизнес, иметь свой собственный офис…

– Ты что, гонишь меня с работы? – удивилась я.

– Нет, ну что ты, – возразил он. – Неужели не понимаешь: это сразу расширит твои горизонты, связи, откроет новые возможности.

Я почувствовала себя неуверенно. Он пытался объяснить мне, почему такое решение было бы хорошо для меня, но все его доводы звучали неубедительно.

– Может, поговорим об этом в другой раз? – улыбнулась я. – А то сегодня я выпила слишком много шампанского.

– В другой так в другой, но ты все же подумай хорошенько, – предложил он.

Мы больше не возвращались к тому разговору. Я вспомнила его чуть позже. И тогда же в очередной раз убедилась, что Марек никогда не делал необдуманных предложений, даже его намеки – и те были с глубоким смыслом. Все решения в своей жизни он принимал только ради хорошо известной ему цели. И всегда этой цели добивался, не заморачиваясь, кто и в каком состоянии остается после этой встречи с ним. Пусть по трупам, но до цели. Ему это было не чуждо.

* * *

На следующий день я отметила с родителями мой профессиональный успех. Они тоже гордились. Папа заявил, что я, наверное, уже доросла до машины, и подарил мне свою «вольво»:

– Я люблю ее очень, но мне больше не нужна машина. Мне на старости лет понравилось ходить пешком, ведь для здоровья это всегда лучше, чем возить свою задницу.

– Бернард! – упрекнула его мама.

– И что? Чего я такого сказал? Сама небось пишешь статьи на тему гиподинамии.

Мама рассмеялась.

– Я имела в виду…

– Задницу! – выручила я.

Мама разочарованно вздохнула:

– Именно это.

– Вот именно. Ну а если нам приспичит куда поехать, думаю, дочка нам не откажет, – улыбнулся он. – А то зачем мы ее себе сделали!

– Бернард!

– Ну, что опять Бернард? Я в этот раз ничего не говорил о заднице.

Мама вздохнула. Папа улыбнулся. Решительно мои родители с возрастом становились все более дружелюбными по отношению к миру. А может, я стала это замечать, только когда сама повзрослела?

9

Рождество того года мы провели, как и водится, в кругу семьи, а на Новый год мы с Мареком собирались отправиться в горы. Ехали все свои – несколько человек из фирмы. Избранное общество. За день до запланированного отъезда я проснулась с температурой под сорок. У меня едва хватило сил дотянуться до телефона.

– Марек. Я не еду, – сказала я.

– Что такое?

– Наверное, грипп. Чувствую себя ужасно, температура.

– Жаль, конечно, что не поедем, но здоровье важнее.

– Нет, ты должен ехать. В конце концов, ты – главный организатор всего этого.

– Ну, а с тобой-то что? – спросил он.

– Со мной ничего – отлежусь. Это будет, наверное, первый Новый год во взрослой жизни, который из-за гриппа я проведу под одеялом. И засну до полуночи.

– Тебе что-нибудь нужно? Лекарства? Еда?

– Кажется, у меня всё есть.

– А может, отвезти тебя к родителям? Врачи все-таки…

– Что ж, и в этом тоже есть резон, – сказала я из последних сил.

* * *

Он приехал ко мне с целой сеткой мандаринов, апельсинов и лимонов, с соками, липовым чаем и медом, сел на кровать и долго озабоченно глядел на меня.

– Сначала я думал, что смогу уговорить тебя поехать, – сказал он. – А вот теперь смотрю и думаю, что смогу уговорить тебя позволить мне остаться с тобой.

– Марек, все в порядке. Не порть себе Новый год.

Я вспомнила прошлый Новый год, когда оплакивала пани Стефанию. Тогда мы тоже отказались от веселья.

– А что я там буду один делать?

– Почему один? Ты там не один. Много народу едет. Все знакомые. Будет весело, – убеждала я его. – А чтоб в дороге не было скучно – путь неблизкий, – спроси, может, кого-нибудь подбросишь. Может, девушкам не с кем ехать?

– Каким еще девушкам?

– Ну, Патриции или Але из секретариата.

– Ладно, будь по-твоему, спрошу. – Он погладил меня по руке и улыбнулся. – С тобой как с ребенком. Ничего заранее неизвестно, и планировать бесполезно.

– Прошу прощения, – вздохнула я. – Сама перечеркнула свои планы, но твои я портить не хочу. Позвони девушкам и хорошо проведите время. Ты вернешься, а я уже буду на ногах. Обещаю.

* * *

Я не ожидала, что, уговорив Марека на совместное путешествие с девушками, я еще больше нарушу свои планы. На этот раз жизненные. Я смогла убедиться в этом перед Днем святого Валентина, который, как вы догадываетесь, мы провели уже раздельно.

Перед Новым годом мы попрощались, Марек отвез меня к родителям, уложил в постель, посидел немного и поехал домой. Конечно, он неоднократно спрашивал, действительно ли я не возражаю, если он поедет без меня на целых пять дней, и точно ли я буду по нему скучать. Мне даже понравилась эта его задушевность. Он редко бывал таким заботливым.

– Я не целую тебя на прощание, – улыбнулась я. – Не то тебя в Закопане грипп настигнет.

– Я скоро вернусь, буду звонить каждый день, – пообещал он.

Грипп уложил меня в постель как раз на эти несколько дней. Я все время спала, а мама приносила мне то малиновый отвар, то луково-чесночный сироп. Конечно, я предпочитала первое. Марек звонил каждый день. Кажется. Я не слишком помню наши разговоры, потому что долго температурила. В принципе, его отсутствие прошло быстро, почти в мгновение ока.

* * *

Кончились праздники, он вернулся в Гданьск, а я вернулась туда, где чувствовала себя лучше всего, – в собственный дом. Удивительно, как я быстро привыкла к тому, что квартира пани Стефании стала моим домом.

– Наконец-то. – Я прижалась к нему. – Как там было?

– Если бы ты была со мной, я бы сказал, что фантастически. – Он обнял меня. – А так только скажу, что довольно круто.

– Фотографии есть?

– Мало. Я не брал телефон на склон, тем более фотоаппарат. Катался целыми днями.

– Кто-нибудь ездил с тобой?

– Да, Патриция. Ты знаешь, что она на лыжах с трехлетнего возраста? Прекрасно держится.

– Я, к сожалению, вообще не умею. Но, надеюсь, еще будет возможность научиться!

– Наверняка, – улыбнулся он.

В тот вечер он остался со мной. До утра. Я уже достаточно хорошо чувствовала себя, так что постаралась показать, что ему действительно было по кому и по чему скучать. И это, наверное, была моя ошибка.

* * *

Я ничего не заметила. Говорят, у женщин есть интуиция, третий глаз и все такое. Наверное, у кого-то есть. Но есть и другие женщины. Такие, которые руку дают на отсечение, настаивая на честности своего избранника. Вот я из числа этих других. Слава богу, что никто не предлагал мне пари на отсечение, иначе от меня мало что осталось бы.