Прилив

Я отхлебнула кофе, чувствуя, как горечь будит мысли, и украдкой оглядела стол, ожидая, когда спустится Николас, но его шаги не раздались сверху, и это давало передышку, позволяло сосредоточиться на еде и разговоре, который Мартин завёл о планах на день: прогулка в город, рынок с морепродуктами, может, даже экскурсия на яхте, если волны утихнут. Амели тут же вскинулась, требуя мороженое заранее, мама засмеялась, а я кивала, жуя сладкий манго, но внутри всё кипело от недавнего инцидента, от вопроса, почему он не постучал, или это я забыла замок, и от того, как его взгляд задержался на мне дольше положенного, заставив сердце сбиться с ритма. Мартин заметил мою задумчивость и спросил заботливо: «Всё хорошо? Ты какая-то тихая сегодня», я улыбнулась через силу, пробормотав что-то о хорошем сне у моря, и перевела тему на бассейн, чтобы не вдаваться в детали, пока Амели не фыркнула кашей от смеха над своей же шуткой. Николас так и не появился, его тарелка стояла нетронутой, и это висело в воздухе невысказанным вопросом, добавляя завтраку лёгкую тень, но семья продолжала болтать, солнце поднималось выше, обещая жаркий день, полный новых неожиданностей.

Николас появился только к вечеру, когда солнце уже клонилось к горизонту, а мы как раз возвращались с рынка, нагруженные сумками с свежими креветками, персиками и бутылками сангрии, которые Мартин заранее просил купить для ужина. Оказалось, Николас ушёл ещё утром, не сказав никому ни слова, просто хлопнул дверью своего автомобиля и исчез, пока мы болтали за столом, и Мартин заметил его отсутствие только к обеду, когда начал звонить, но телефон был выключен, что сразу настроило его на воинственный лад. Едва Николас переступил порог, как Мартин выскочил из кабинета, его голос прогремел по дому, полный сдержанного гнева, и они ушли туда вместе, дверь закрылась неплотно, так что крики разнеслись по коридору, заставив маму замереть с сумкой в руках, а Амели прижаться ко мне с испуганными глазами.

Они громко ругались в кабинете, слова летели как искры, Мартин обвинял сына в эгоизме и в том, что он испортил весь день, который семья хотела провести вместе, вспоминая вчерашнюю ссору в ресторане и сегодняшние планы на прогулку, где мы могли бы наконец-то сблизиться, а Николас отвечал резко, с той же саркастичной интонацией, мол, не нужно навязывать «семейные» посиделки, когда всё только начинается и трещит по швам, что он взрослый и имеет право на своё пространство после перелёта из Нью-Йорка, а не изображать счастливого пасынка ради отца, который сам не раз рушил семьи. Мама шепнула мне, чтобы я увела Амели наверх и дала им выговориться, её лицо побледнело от волнения, она всё ещё надеялась помирить их за ужином, но я слышала, как Мартин повышал голос, называя Николаса неблагодарным и упрямым, а тот в ответ бросал что-то о повторении старых ошибок, и воздух в доме сгустился от напряжения, словно перед грозой, пока я вела сестру в её комнату, усаживая с книгой и обещая, что всё уляжется, хотя сама не верила в это, думая о его взгляде утром в ванной и о том, как эта ссора только отдаляет нас всех друг от друга.

После ссоры я стояла у окна своей комнаты, глядя, как сумерки опускаются на море, волны бились о камни с глухим рёвом, и размышляла, сколько ещё этот дом выдержит таких взрывов, ведь Мартин искренне хочет единства, а Николас явно несёт груз прошлого. Мама позже позвала всех к столу, надеясь на перемирие, но кабинет всё ещё был закрыт, голоса стихли до шёпота, и вечер обещал быть долгим.

Через какое-то время они всё-таки вышли из кабинета, лица у обоих напряжённые, Мартин сжимал кулаки, а Николас смотрел в пол, но едва дверь открылась, он сразу вылетел на улицу, не сказав ни слова, его шаги загрохотали по гравию, мотор взревел через секунду, и фары машины осветили двор, удаляясь в сумерки вдоль побережья, оставив за собой только пыль и тишину. Мартин тяжело вздохнул, повернулся к нам с мамой и Амели, которые ждали в гостиной, и извинился за эту ситуацию хриплым голосом, полным усталости, его глаза были красными, словно от сдержанных слёз, «Простите, семейные дела иногда выходят из-под контроля, но я не хотел портить вечер», после чего сел с нами ужинать, придвинув стул к столу, где уже остывали тарелки с паэльей и салатом, хотя от него исходило раздражение, которое он старался подавить, наливая себе вино большими глотками и кивая на наши попытки разговорить его вопросами о рынке. Мама смотрела на него с нежностью, поглаживая по руке, и вскоре предложила выйти прогуляться вдоль пляжа, чтобы «подышать свежим воздухом и остыть», он согласился, благодарно сжав её пальцы, и они ушли, их силуэты растворились в полумраке, пока мы с Амели остались одни в уютной гостиной, где я включила мультфильм на большом телевизоре, яркие краски заплясали по стенам, выбрала что-то весёлое про животных, чтобы отвлечь сестру от недавнего напряжения, взяла из кухни миску с чипсами, мармеладом и печеньем, устроились на диване под пледом, Амели прижалась ко мне, хихикая над экраном, её голова на моём плече пахла бассейном и шампунем, и мы отдыхали так до позднего вечера, пока за окном шумело море, а в голове крутились мысли о том, как эта семья пытается сшиться из разных лоскутов, и сколько ещё ниток лопнет.

Амели заснула под конец мультфильма, свернувшись калачиком с остатками мармелада в руке, я осторожно перенесла её в комнату, укрыла одеялом, а потом вернулась в гостиную, выключила телевизор и просто сидела в тишине, слушая, как тикают часы и накатывают волны, размышляя о Николасе, который снова сбежал, о Мартине, чьё раздражение прорывается сквозь доброту, и о маме, которая играет миротворца. Может, утро принесёт перемирие, или всё только накаляется? Лето казалось бесконечным, но уже трещало по швам.

Утро следующего дня ворвалось в дом ярким солнцем, которое лилось через открытые окна золотыми потоками, разгоняя ночную прохладу и наполняя воздух запахом соли с моря, смешанным с ароматом свежесваренного кофе и поджаренных тостов, доносящихся с кухни, где мама уже хлопотала, напевая что-то тихонько под нос, чтобы стряхнуть вчерашнее напряжение. Я проснулась от этого шума и смеха Амели, который эхом разносился снизу, потянулась в постели, чувствуя приятную лень в теле после глубокого сна без сновидений, быстро умылась холодной водой и спустилась по лестнице босиком, ступая осторожно по прохладному дереву, чтобы не потревожить тишину, которая ещё витала в доме после всех вчерашних событий с ссорами и побегом Николаса. Вся семья уже собралась за столом на террасе, за исключением его, конечно, что меня даже немного обрадовало, потому что воспоминание о стычке в ванной и его долгом взгляде всё ещё жгло внутри, усиливая неловкость, а Мартин, сидя во главе стола с кружкой в руке, подозвал меня тёплым жестом и мягким «Buenos días, mi pequeña», подвинув стул и указав на дымящуюся чашку эспрессо с пенкой и тарелку с любимыми фруктами, нарезанными аккуратными дольками, манго блестело от сока, папайя источала сладость, а клубника лежала горкой рядом с йогуртом.

Николаса не было, его комната пустовала, машина не стояла у ворот, и мама тихо шепнула мне, что он уехал ещё на рассвете, не сказав куда, после той ночной ссоры в кабинете, а Мартин только отмахнулся, пробормотав что-то о самостоятельном парне, который вернётся, когда остынет, хотя в голосе чувствовалась горечь, которую он прятал за заботой о нас. Мы ели неспешно, болтая о планах на день.

После завтрака Мартин встал, поцеловал маму в макушку и ушёл в кабинет разбираться с чертежами нового проекта, а мы с Амели и мамой перебрались к бассейну, разложив полотенца и крем от загара, море сегодня волновалось сильнее, с белыми барашками на гребнях, так что бассейн выглядел идеальным убежищем. Амели тут же нырнула с визгом, брызги полетели во все стороны, мама растянулась на шезлонге с журналом, а я взяла книгу, но мысли то и дело возвращались к Николасу, к его резким словам вчера, к тому, как он хлопнул дверью в ванной, и я поймала себя на том, что жду звука мотора больше, чем хотелось бы признать.

Весь день прошёл успешно, солнце палило немилосердно, но бриз с моря спасал от жары, пока мы с Мартином продолжали выбирать институт и подготовительные курсы за столом на террасе, обсуждая программы дизайна интерьеров с той же сосредоточенностью, что и в первую ночь, а мама поддерживала выбор дизайнера, достала свои первые работы ещё со времён учёбы. Потрёпанные эскизы в старом альбоме с набросками комнат и тканей, которые она показывала с гордостью, обещая всегда помочь мне с портфолио и первыми заказами, её глаза блестели от воспоминаний о тех студенческих годах, когда она сама боролась с сомнениями.

Николас приехал после обеда, его машина зарычала у ворот, но он даже не зашёл к нам, молча кивнул Мартину и сразу закрылся в своей комнате наверху, дверь хлопнула тихо, но выразительно, оставив после себя лёгкую тень в воздухе, хотя Мартин только вздохнул и вернулся к планшету, бормоча что-то о «время нужно всем».

Вечером мы все втроём готовили ужин на кухне, которая превратилась в хаос из кастрюль и специй, мама резала креветки для паэльи, Мартин жарил chorizo с улыбкой, рассказывая анекдоты из своей архитектурной молодости, а я мешала рис, и мы громко смеялись над тем, как Амели пыталась «помочь», размахивая ложкой и пачкая лицо соусом, пока в дверях не появился Николас, свежий после душа, в простой футболке и шортах, волосы ещё влажные, но вместо того чтобы присоединиться, он пробормотал что-то о делах и сразу пошёл к выходу, его шаги эхом отозвались в коридоре. Куда он постоянно уходит? У него здесь девушка или просто привык бродить один, как волк, избегая этой семьи, которая пытается его приручить? Мартин недовольно вздохнул, но натянул улыбку, пожав плечами, и мы продолжили, хотя его раздражение повисло в воздухе, как недосказанное слово.

Мы долго сидели на террасе, разговаривая обо всём подряд, о смешных случаях из детства Амели, о том, как мама встретила Мартина на том ивенте, и вино лилось рекой, размывая края напряжения, пока не стемнело окончательно, звёзды зажглись над морем, и все разошлись по комнатам. Амели давно спала, свернувшись с зайчиком, родители ушли в свою спальню, шепчась тихо за дверью. Я ворочалась в кровати долгое время, простыни сбивались от жары, мысли путались между планами на универ, ссорами в доме и образом Николаса из ванной, на часах уже давно было за полночь, и я достала спрятанные под матрас сигареты, тихо вышла во двор босиком, ступая по прохладному кафелю, села на ступеньку, ведущую к морю, где песок сразу зарылся между пальцами ног, холодный и влажный от прилива. Подожгла сигарету, затянулась, глядя на гладь моря, которая чернела под луной с редкими бликами волн, дым смешивался с солёным воздухом, успокаивая нервы.

Сзади послышался шум гравия под ногами, я испугалась, быстро спрятала сигарету, сердце заколотилось, и буквально в нескольких сантиметрах от меня стоял Николас, его силуэт вырисовывался в полумраке, лицо уставшее, глаза с тенями под ними, волосы взъерошены, от него пахло морем и чем-то металлическим, как после долгой прогулки.

— Ты не слишком маленькая для сигарет? — спросил он с лёгкой усмешкой, голос низкий и хриплый от усталости, сел рядом на ступеньку так близко, что тепло его тела ощущалось сквозь тонкую футболку, забрал сигарету из моих рук, сделал глубокую затяжку, от этого касания к моей руке по телу пробежала дрожь, как электрический разряд, и я сглотнула, глядя на его профиль в лунном свете.

— Почему не спишь? — продолжил он, глядя в даль на море, дым вырвался из его рта кольцами, растворяясь в ночи.

— Не знаю, — ответила я честно, пожав плечами, и мы сидели молча несколько минут, только волны шумели и сигарета тлела, пока он не взял ещё одну из моей пачки, прикурил от зажигалки, огонь осветил его лицо с лёгкой щетиной.

— Ты учишься на архитектора? — спросила я, чтобы прервать тишину, глядя на его руки с татуировками. Он кивнул медленно, выдыхая дым в сторону моря.

— Ты не похож на архитектора, — добавила я, немного замявшись, потому что в голове крутились стереотипы о людях в костюмах с линейками, а не о нём с его бунтарским видом.

— Потому что это отец решил, что я должен им стать, это одна из главных причин, почему я так к нему отношусь, он далеко не такой мягкий, как вы его видите, — ответил он тихо, с горечью в голосе, затянулся снова, и в его словах сквозила усталость от давнего груза, который он тащит годами.

Мы опять просидели в тишине несколько минут, плечо к плечу, море шептало внизу, и он вдруг встал со своего места.

— Не говори никому про сигареты, — попросила я, посмотрев на него снизу вверх, чувствуя, как сердце стучит.

— Не скажу, — улыбнулся он уголком рта, сделал ещё одну затяжку, бросил окурок в песок и потушил носком кроссовка, — Но с тебя желание.

Подмигнул мне игриво, развернулся и ушёл в дом, его силуэт растворился в темноте, оставив меня сидеть с дрожью в пальцах и мыслями, которые теперь не отпускали до утра.

С этого момента прошло несколько дней, обстановка в доме всё ещё оставалась напряжённой, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения, ведь Николас стал появляться дома чаще, чем раньше, приходил к обеду или вечеру, молча брал еду из холодильника и уходил в свою комнату, избегая общих трапез и разговоров с отцом, чьё лицо мрачнело при каждом звуке мотора его машины, хотя Мартин старался держать себя в руках, переключаясь на работу или шутки с Амели.

Вечером мама и Мартин объявили за ужином, что его давние друзья позвали в гости на новоселье в соседний городок, их голоса звучали приподнято, с ноткой облегчения от перспективы смены обстановки, Амели тут же начала умолять взять её с собой, топая ножками и строя глазки, и Мартин конечно согласился не колеблясь, сказав с улыбкой, что там будет мальчишка её возраста, с которым она сможет поиграть в саду, пока взрослые болтают, и она завизжала от восторга, обнимая его за шею.

Утром они уехали рано, солнце только взошло, машина умчалась с хрустом гравия, оставив дом в тишине, нарушаемой лишь шумом волн, и Мартин перед отъездом незаметно сунул мне в руку пачку денег, прикрыв ладонью от глаз мамы, шепнув тихо с отеческой заботой, что я на отдыхе и готовить незачем, лучше закажу доставку пиццы или суши, чтобы провести день в лени, а не у плиты, его глаза на миг смягчились, словно этот жест был его способом сказать, что всё наладится.

Весь день я провела за ноутбуком на террасе и листком бумаги, расстелив перед собой чистые листы и карандаши, решив попробовать, есть ли у меня способности к дизайну, о котором все говорят, нарисовала пару эскизов комнаты с видом на море, вдохновившись домом Мартина, потом ещё один с мягким диваном у окна, но линии выходили неровными, цвета в голове не складывались в гармонию, и я то и дело стирала, спрашивая себя, есть ли вообще смысл поступать на эту специальность.

Ближе к вечеру, когда солнце клонилось к закату, внизу хлопнула входная дверь и послышались голоса, два низких мужских, один знакомый с лёгким акцентом Николаса, другой звонче и веселее, с нотками испанского солнца в интонациях, я тихо спустилась по лестнице босиком, ступая осторожно по дереву, чтобы не выдать себя, сердце почему-то ускорилось от любопытства, и я выглянула из-за перил. Николас стоял на кухне, доставал пиво из холодильника и что-то нарезал на доске, сосредоточенный, в простой белой футболке, облегающей плечи, а на диване в гостиной сидел парень, его друг наверное, с короткими тёмными волосами, загорелой кожей и расслабленной улыбкой, который сразу меня заметил, приподнимаясь на локте и поворачиваясь всем телом.

— О, привет, — сказал он дружелюбно, голос тёплый и уверенный, глаза весело блеснули. — Ты Дженнифер?

Я неуверенно кивнула, чувствуя, как щёки теплеют от неожиданности.

— Привет, — переминаясь с ноги на ногу на лестнице, не зная, выйти полностью или остаться в тени.

Услышав мой голос, Николас резко развернулся от плиты, его взгляд на секунду задержался на мне, тёмный и изучающий, как в те ночи, но без вчерашней мягкости, брови слегка сдвинулись.

— Ты заказала доставку? — спросил он спокойно, вытирая руки о кухонное полотенце, тон деловой, словно мы едва знакомы.

— Да, я правда не знала, что ты будешь... — ответила я, опуская глаза на свои босые ноги, чувствуя неловкость от того, что весь день думала о нём и его словах, а теперь он здесь, такой обыденный.

— Да я в целом всё ем, так что не прогадаешь, — усмехнулся он уголком рта, но без тепла, пошёл в сторону лестницы, его друг поднялся с дивана следом, хлопнув его по плечу, и когда Николас проходил мимо меня, поравнялся, я уловила приятный запах одеколона, свежий с нотками цитруса и моря, который ударил в голову, заставив задержать дыхание.

— Мы посидим у меня, ладно? — сказал он, немного наклонившись, потому что я ниже ростом, его лицо оказалось ближе, чем ожидала, глаза на уровне моих, голос тихий, но твёрдый, с лёгким предупреждением. — Не заходи.

И они ушли наверх, шаги прогремели по ступенькам, дверь его комнаты закрылась с щелчком, оставив меня стоять в коридоре с гулом в ушах и странным ощущением, что этот дом вдруг стал ещё теснее, а его присутствие ещё загадочнее.

Я вернулась к ноутбуку на террасу, но эскизы больше не клеились, мысли путались между рисунками и звуками музыки, доносящимися сверху, смех пробивался сквозь стены. Я слушала шум волн и размышляла, кто этот друг, почему Николас так отгородился, и что значит его «не заходи», словно я чужая в этом доме.

Циферблат на ноутбуке уже давно показывал глубокую ночь, цифры светились холодным синим светом, музыка из комнаты Николаса давно закончилась, сменившись тишиной, нарушаемой только ритмичным шумом волн, а из его комнаты наверху так никто и не выходил, ни он, ни его друг, оставив дом в странной атмосфере, где каждый шорох казался значимым. Мне надоедали эти бесконечные листы бумаги, исписанные неровными линиями эскизов, карандаши валялись разбросанными, как мои сомнения в способностях, и я, чувствуя тяжесть в груди от дневных размышлений и внезапного появления гостей наверху, взяла пачку сигарет и направилась прямо на песок у ступенек, ведущих к морю, где он был прохладным, но не холодным, ещё хранящим тепло ушедшего дня, мягко обволакивающим пальцы ног, пока я садилась, поджигала сигарету и смотрела в даль, где чёрная гладь воды сливалась с небом, усыпанным редкими звёздами, а абсолютная тишина ночи обволакивала, словно позволяя наконец выдохнуть после всех этих дней напряжения.

Сзади послышался небольшой шорох, и я сначала подумала, что это ветер шелестит моими листами эскизов, которые я оставила на террасе, но голос раздался неожиданно близко, заставив вздрогнуть и резко развернуться.

— Неплохо.

Николас стоял в нескольких шагах с моим листком в руках, вдумчиво разглядывая рисунок комнаты с видом на море, его силуэт вырисовывался в полумраке, футболка слегка помятая после долгого вечера, волосы взъерошены, а потом он перевёл взгляд на меня, тёмный и внимательный, без той обычной отстранённости, что делал его таким недоступным.

— У тебя хорошие работы, — добавил он спокойно, подходя ближе и садясь рядом на песок, всё ещё держа эскиз в пальцах, его плечо оказалось совсем рядом, тепло тела ощущалось в прохладном воздухе ночи, и я почувствовала, как сердце ускоряет ритм от этой внезапной близости.

— И что же там хорошего? Все кривое, — ответила я скептически, стряхивая пепел сигареты, не веря, что мои первые попытки могут вызвать хоть какой-то интерес, особенно у него, кто явно разбирается в линиях и формах лучше меня.

— Ну ты же в первый раз это делаешь, да? До идеала, конечно, далеко, но потенциал точно есть, — возразил он мягко, поворачиваясь ко мне, его глаза на миг задержались на моём лице, изучая реакцию, и в голосе сквозила искренность, которой я от него не ожидала после всех этих дней холодного игнора.

— Когда отец сказал, что ты собираешься поступать на дизайн, я был уверен, что это он настоял. Но теперь вижу, что у тебя есть к этому талант, — продолжил он, протягивая листок, и я взяла его, чувствуя лёгкое касание пальцев, которое прошло незамеченным для него, но отозвалось внутри меня странным теплом.

Он со мной разговаривает? Или я уснула?

— Вообще, это он и предложил... — призналась я тихо, глядя на песок, где тени от волн играли узорами. Николас пустил короткий смешок, горький и знающий, взял сигарету из моей пачки без спроса и закурил, глядя куда-то вдаль на тёмное море, дым вырвался из его рта медленно, растворяясь в ночи.

— Ничего нового, — пробормотал он, затягиваясь глубже, и в этот момент его голос стал ниже, тяжелее, словно открывались двери к чему-то давно запертому.

Он взял сигарету из пачки и закурил, смотря куда-то вдаль.

— Он с детства хотел сделать из меня лучшего архитектора... После него, конечно. А я мечтал стать фотографом, — начал он рассказывать, и я слушала, не перебивая, боясь упустить шанс узнать его ближе, понять этого парня, который прячется за сарказмом и побегами из дома.

— Когда мне исполнилось двенадцать, мама подарила мне фотоаппарат. И он его разбил. Просто кинул в стену, сказав, что это всё игрушки, — продолжил Николас, его профиль в лунном свете казался острее, глаза смотрели в пустоту, а пальцы крепче сжимали сигарету. Я не верила, что он говорит о том человеке, который каждый день обнимает Амели, зовёт меня cariño и строит дома с такой любовью, Мартин не выглядел таким строгим, как описывал Николас, но в его словах чувствовалась правда, вырванная из глубины обид.

— А когда я закончил старшую школу, он без моего слова подал документы в институт. Сказал, что оставит меня без гроша, если посмею их забрать.

Его голос становился тяжелее, с хрипотцой, словно каждый слог давался с усилием, и я продолжала смотреть на него, не отрываясь, видя в этот момент не бунтаря из ресторана, а парня, скованного чужими ожиданиями годами.

— Теперь ты понимаешь, что он не ангел?

Он закончил вопросом, потушив сигарету о песок резким движением, встал плавно, отряхивая шорты.

— Я пойду спать, — поднялся по ступеньке к дому и обернулся. — Ты тоже в дом уже иди, холодно.

Но я ждала, сидя на песке, пока в его комнате наверху не погас свет, и только тогда вернулась внутрь, чувствуя, как эта ночь изменила что-то внутри меня, добавив вопросов к уже существующим, и сон пришёл не сразу, полный теней его слов и силуэта у моря.

Вечером приехали родители, машина Мартина зарычала у ворот, когда луна уже висела высоко, они ввалились в дом уставшие, но весёлые от вина и разговоров с друзьями, Амели тащила пакет с гостинцами, крича о мальчишке, с которым играла весь вечер, мама обнимала Мартина, шепча что-то ласковое, и всё вернулось как было, к той хрупкой рутине, где Николас продолжал избегать отца, появляясь и исчезая как тень. Мартин злился молча, сжимая челюсти за завтраком или ужином, бросая короткие взгляды на лестницу, а мама всё пыталась их помирить, устраивая общие ужины или предлагая совместные прогулки, её голос звучал устало, но упорно, словно она верила, что любовь перельёт через край всех обид. Так продолжалось несколько дней, дом жил в этом напряжении, как корабль в штиль перед бурей, мы с Амели рисовали на террасе, мама готовила испанские блюда, Мартин работал допоздна в кабинете, а Николас уходил рано и возвращался поздно, его шаги эхом отдавались ночью, но никогда не пересекались с отцовскими, оставляя после себя тишину, полной невысказанных упрёков.

Ночью я вышла на кухню за стаканом воды, дом спал крепко, луна светила в окно серебристым светом, половицы поскрипывали под босыми ногами, и наткнулась на Николаса, который рылся на полках в шкафу, освещённый лишь слабой лампочкой над плитой, его силуэт казался высоким и напряжённым в полумраке, он искал что-то среди банок и пачек, не замечая меня сразу.

— Мама отложила тебе пасту, — шёпотом сказала я, и он дёрнулся от неожиданности, резко повернувшись, глаза расширились на миг в тусклом свете, потом расслабились, когда узнал меня. — Она в холодильнике.

— Опять ты не спишь, — ответил он, глядя на меня внимательно, открыл дверцу холодильника, свет внутри осветил его лицо с лёгкой щетиной и достал миску с пастой. — Спасибо.

Его голос низкий и сонный, с той хрипотцой, что появлялась поздно ночью. Я сминалась с ноги на ногу на холодном кафеле, стакан в руке казался тяжёлым, слова вертелись на языке.

— Можно спросить тебя?

— Смотря о чём, — отозвался он, положив вилку макарон в рот, жуя медленно, опираясь на столешницу, глаза не отрывались от меня, ожидая.

— Я понимаю, что у тебя тяжелые отношения с отцом... Но ведь ни мама, ни тем более мы с Амели тебе ничего плохого не сделали. Почему ты отстраняешься? — выпалила я шёпотом, чувствуя, как голос дрожит от смеси любопытства и обиды за эту холодность, которая витала в доме как дым. Он проглотил кусок, поставил миску, вытер рот тыльной стороной ладони, и ответил после паузы, глядя прямо в глаза.