Тишина в доме напротив

Глава 1. Скука и бинокль

Агния ненавидела слово «декрет».

Оно было липким, как манная каша, которую она каждое утро пыталась запихнуть в трёхлетнего Матвея. Оно пахло подгузниками, которые она меняла по десять раз на дню, и бесконечной стиркой, от которой пальцы становились сухими, как пергамент. Оно звучало как приговор, который она отбывала уже третий год, без права на досрочное освобождение.

– Мам, смотри! – Матвей ткнул пальцем в стекло, размазывая по нему шоколадный след от печенья.

– Вижу, зайчик, – автоматически ответила она, даже не повернув головы.

Она сидела на подоконнике, поджав под себя ноги. В старом халате, с пятном от борща на груди, с немытыми волосами, собранными в небрежный пучок. За окном медленно умирал октябрь – серый, дождливый, безнадёжный.

Напротив, в доме через дорогу, горели окна. Чужие жизни, подсмотренные украдкой, стали её единственным сериалом. Она знала их расписания, их привычки, их скелеты в шкафах.

Вон там, в 34-й квартире, молодая пара ссорилась каждую среду. Она швыряла в него подушками, он уходил на кухню и пил пиво. К пятнице они мирились, и тогда шторы задергивали плотно-плотно. Агния отводила взгляд, но через минуту снова смотрела – её тянуло к чужой страсти, как мотылька на свет.

В 41-й жил старик-пенсионер, который целыми днями смотрел телевизор. Иногда он засыпал в кресле, и тогда синий экран мигал до утра, как одинокий маяк.

А в квартире 45, прямо напротив их спальни, жила старушка с таксой. Подъезд 2, этаж 4. Агния знала это наизусть, потому что старушка была единственной, у кого жизнь шла по расписанию, как у неё самой. Восемь утра – прогулка. Двенадцать дня – тележка из магазина. Восемнадцать ноль-ноль – включение телевизора. Агния даже слышала гул через стену, потому что стены в доме были картонные, и соседка оказалась за стенкой спальни.

Иногда Агния думала: если бы она умерла, кто-нибудь заметил бы так же быстро? Или её отсутствие утонуло бы в общей тишине?

И была ещё одна квартира.

Седьмой этаж. Прямо по диагонали от кухни.

Она называла его про себя «Марат».

Она не знала, как его зовут на самом деле. Не знала, сколько ему лет, женат ли он, есть ли у него дети. Она знала другое: он вставал к окну каждое утро в семь пятнадцать, с чашкой кофе. Чёрный кофе, без сахара. Она разглядела это в бинокль, который Павел когда-то брал на футбол, а потом забросил на антресоль.

Высокий. Темноволосый. Широкие плечи, которые угадывались даже под домашней футболкой. Он пил кофе медленно, глядя в темноту – утром было темно, потому что октябрь уже вцепился в город ледяными пальцами. Иногда, допивая, он ставил чашку на подоконник и потягивался. Задирал руки вверх, футболка приподнималась, открывая полоску смуглой кожи над поясом джинсов.

В такие моменты Агния задерживала дыхание.

Она знала, что это глупо. Что она взрослая женщина, мать, жена. Что нормальные люди не сидят у окон с биноклями, высматривая незнакомых мужчин. Но нормальные люди, наверное, и в декрете не сходят с ума от одиночества.

– Мам, я хочу пи-пи.

Она моргнула, выныривая из транса. Матвей стоял рядом, дёргал её за халат.

– Сейчас, маленький.

Она слезла с подоконника, отвела сына в туалет, вернулась. Мельком глянула в окно напротив.

Марат стоял на балконе.

Не в квартире, а именно на балконе. В одной футболке, хотя на улице было плюс пять. Он курил, стряхивая пепел вниз, и смотрел… смотрел прямо на неё.

Агния замерла.

Расстояние было приличным – метров пятьдесят, не меньше. Она не могла видеть выражение его лица. Но она чувствовала взгляд. Физически. Как будто он коснулся её шеи кончиками пальцев, провёл по ключице, замер где-то между грудей.

Она сделала шаг назад, в тень комнаты. Сердце колотилось где-то в горле.

Глупо. С чего бы ему смотреть именно на неё? Она просто одна из многих хозяек, торчащих в окнах. Растрёпанная, в старом халате, с пятном от борща.

Но он смотрел.

Он докурил, бросил окурок в банку на перилах – аккуратный – и медленно, очень медленно, провёл рукой по волосам, откидывая их назад. Жест был обыденным, но в нём читалось что-то такое… приглашающее. Хищное. Как у зверя, который выбрал жертву и даёт ей время осознать.

Или ей только казалось?

– Агния! Кофе будешь?

Голос Павла из кухни ударив наотмашь. Она вздрогнула, обернулась.

Муж сидел за столом с ноутбуком. Лохматый, небритый, в растянутых трениках. Хороший, надёжный Павел. Кормилец. Отец её ребёнка. Который уже полгода не смотрел на неё так, как тот незнакомец с седьмого этажа. Который целовал её в щёку по утрам, как мебель, и засыпал, повернувшись спиной.

– Буду, – ответила она, запахивая халат.

Когда она обернулась к окну, балкон напротив был пуст.

Днём случилось то, что выбило Агнию из колеи.

Она кормила Матвея обедом – опять каша, опять мимо рта – и машинально скользнула взглядом по дому напротив. Квартира 45. Старушка.

Шторы были задернуты.

Агния нахмурилась. Посмотрела на часы. Половина первого. В это время старушка всегда возвращалась из магазина. Агния знала это так же точно, как расписание своих кормлений. Тележка гремит по асфальту, такса тявкает на прохожих, потом хлопает дверь подъезда, и через пять минут загорается свет на кухне.

Сегодня было тихо.

Она подошла ближе к стеклу, всматриваясь. Шторы задернуты плотно, ни щёлочки. Балконная дверь закрыта. Никаких признаков жизни.

– Странно, – пробормотала она.

– Чего странно? – Павел натягивал куртку в прихожей, собираясь на работу. У него была вторая смена, он программист, иногда работал из дома, иногда мотался в офис.

– Соседка наша. Шторы задернуты. А она всегда в это время…

– Агния. – Павел вздохнул, завязывая шнурки. – Людям свойственно менять привычки. Может, уехала к родственникам. Может, заболела. Не лезь в чужие окна, ладно? Это как-то… ну, странно.

Он посмотрел на неё с тем выражением, которое она ненавидела: смесь снисхождения и лёгкой брезгливости. Будто она была насекомым под стеклом.

– Я не лезу, – огрызнулась она. – Просто заметила.

– Заметить – не значит залипнуть. – Он чмокнул её в щёку – губы скользнули быстро, как по обязанности – и вышел.

Дверь хлопнула. Агния осталась одна.

Матвей уснул после обеда. В квартире наступила та особенная тишина, которая бывает только днём, когда спит ребёнок. Гул холодильника. Капанье крана на кухне – она всё лето просила Павла починить, он всё забывал. Шум машин за окном.

Она снова подошла к окну.

Шторы в 45-й всё ещё были задернуты.

Агния достала с антресоли старый бинокль. Тяжёлый, с потёртой кожей, в царапинах. Поднесла к глазам, навела резкость на знакомое окно.

Окно приблизилось, стало чётким, почти осязаемым. Тюль – дешёвый, желтоватый, в цветочек. За ним темнота. Ни движения.

Она перевела взгляд выше. Седьмой этаж. Балкон Марата.

Пусто.

Она почувствовала укол разочарования и тут же рассердилась на себя. Дура. Сидит, как девочка-подросток, высматривает мужика. У неё муж есть, ребёнок, квартира, кредит. А она – в бинокль на соседей.

Но бинокль не опускался.

Она снова скользнула взглядом по этажам. Третья секция, второй подъезд, квартира 45…

Что это?

На подоконнике, прямо между штор, сидело что-то тёмное.

Агния напрягла зрение, покрутила колесико настройки. Изображение поплыло, сфокусировалось снова.

Муха.

Огромная, жирная, поздняя муха. Сидела на стекле и ползла вверх, оставляя невидимый след. Медленно. Методично. Как часовая стрелка.

Агния отшатнулась.

Октябрь. Конец октября. Мухи дохнут или впадают в спячку. Они не ползают по стёклам в квартирах, где топят батареи. Если только…

Если только в квартире не появился запах.

Она заставила себя не думать о плохом. Ну мало ли. Может, форточку открывали, муха залетела. Может, у старушки дома что-то протухло, она уехала и забыла выкинуть. Может…

Может, надо позвонить в полицию?

Она представила лицо Павла, когда он узнает, что она вызвала полицию из-за мухи на окне. Представила, как участковый будет смотреть на неё – на истеричную дуру в декрете, которой заняться нечем. Как будет качать головой и писать в протоколе: «Вызов ложный, гражданка перепугалась насекомого».

Она опустила бинокль.

Вечером, когда стемнело, она снова подошла к окну.

Шторы в 45-й не раздвинулись. Свет не зажёгся. Телевизор молчал – она приложила ухо к стене, затаила дыхание, но услышала только тишину. Ни гула, ни голосов, ни даже таксы, которая обычно скулила по вечерам.

Агния стояла у стекла, кусая губы, и не знала, что делать.

В окне напротив, на седьмом этаже, зажёгся свет.

Марат появился в проёме, как актёр на сцене. Он был без футболки. Голый по пояс, в одних джинсах, с мокрыми после душа волосами. Капли стекали по груди, по животу, по кубикам пресса, исчезали за поясом.

Он подошёл к окну, облокотился на подоконник, закурил. Сделал затяжку, выпустил дым в темноту – и посмотрел прямо на неё.

Теперь Агния была уверена: он видел её. Видел, как она стоит у окна в тёмной комнате, в тонкой ночной рубашке, с биноклем в руке. Видел, как она смотрит на него. Видел, как задерживает дыхание.

Она замерла, не в силах пошевелиться.

Марат медленно улыбнулся. Поднёс сигарету к губам, затянулся. И, глядя ей в глаза, провёл ладонью по своей груди. Медленно. Вниз. По мокрой коже, по животу. Остановился на пряжке ремня.

Палец скользнул по металлу – и замер.

Агния сглотнула.

В груди разлилось тепло. Низ живота сладко сжался, пульс застучал в висках и между ног. Она знала, что надо отвернуться. Задёрнуть шторы. Уйти на кухню. Включить свет. Сделать что угодно, чтобы разорвать эту безумную связь через двор.

Она не могла.

Она стояла и смотрела, как незнакомый мужчина раздевает её взглядом, и понимала, что это самый сильный оргазм за последние полгода.

Сзади скрипнула дверь спальни.

– Не спишь? – сонный голос Павла.

Агния вздрогнула так, что чуть не выронила бинокль. Резко обернулась, прижимая его к груди, как украденную драгоценность.

Павел стоял в дверях, щурясь от уличного света, сочащегося из окна. Лохматый, сонный, в растянутых трениках.

– Ты чего там делаешь?

– Воздухом дышу, – выдохнула она. Голос прозвучал хрипло, чужо. – Душно.

Он зевнул, почесал живот.

– Иди спать. Завтра рано вставать.

Он ушёл в спальню, даже не подойдя к окну. Даже не взглянув, на что она смотрела. Ему было всё равно.

Агния медленно обернулась.

Окно напротив было тёмным. Марат ушёл. Или спрятался в тени. Или просто погасил свет, усмехаясь её глупой игре.

Она нащупала подоконник, положила бинокль на место. Руки дрожали.

В доме напротив, в квартире 45, всё так же горела тьма. И муха – Агния почему-то была уверена – всё так же ползла по стеклу. Медленно. Методично. Как секундная стрелка, отсчитывающая последние часы чьей-то жизни.

Агния вдруг поняла, что завтра утром, когда старушка не выйдет гулять с таксой, она пойдёт к участковому. И плевать, что скажет Павел. И плевать, как будет выглядеть.

Потому что мухи в конце октября не ползают по окнам живых людей.

За стеной, в квартире 45, такса тихо скулила уже третьи сутки. Но никто не слышал. Стены были картонные, но не настолько, чтобы пропускать чужую боль.

За окном, на седьмом этаже, Марат стоял в темноте и смотрел на окно, где только что стояла она. Он улыбнулся.

– Приходи, – прошептал он в пустоту. – Я знаю, ты придёшь.

Бинокль на подоконнике блеснул в лунном свете.

-–

Глава 2. Запах смерти

16 октября

Утро началось с тишины.

Агния проснулась в семь, как всегда. Павел уже ушёл на работу – чмокнул в макушку, что-то пробормотал, она не открывала глаз. Матвей ещё спал, раскинувшись звёздочкой на своей кроватке, и в квартире стояла та хрупкая утренняя тишина, которую так ценишь, пока она не рухнет под напором детского «маааам, вставай».

Она налила себе кофе – растворимый, привычный, без вкуса. Подошла к окну.

Восемь часов.

Из подъезда напротив должна была выйти старушка с таксой. Рекс – кажется, так звали собаку. Маленькая, рыжая, вечно натягивающая поводок. Старушка семенила за ней, что-то приговаривая, и они вместе исчезали за углом.

Сегодня подъезд молчал.

Агния ждала пять минут. Десять. Кофе остыл в чашке.

Никого.

Она заставила себя отойти от окна. Ну мало ли. Может, заболела. Может, внучка приехала и они сидят дома. Может, у таксы выходной.

Матвей проснулся, и день пошёл по накатанной: каша, мультики, убери игрушки, не дери обои, дай я вытру тебе нос. Рутина, которая заполняла время, но не оставляла следов.

В двенадцать она снова подошла к окну.

Старушки с тележкой не было.

В половине первого – тоже.

Агния поймала себя на том, что смотрит на окно 45 квартиры уже в двадцатый раз за день, как загипнотизированная. Шторы всё так же задернуты. Свет не горит. Тишина.

Она достала бинокль. Навела резкость.

Муха на стекле была на том же месте. Или на таком же. Или это была другая муха. Агния не была экспертом по мухам. Но она знала одно: живые мухи так себя не ведут.

– Прекрати, – сказала она вслух. – Ты сходишь с ума.

Матвей дёрнул её за халат:

– Мам, с кем ты говоришь?

– С собой, зайчик.

– А почему?

– Потому что больше не с кем.

Она улыбнулась, но улыбка вышла кривой.

Вечером, в шесть, она приложила ухо к стене.

Каждый день в это время соседка включала телевизор. Агния знала это так же точно, как знала, что Павел придёт с работы в восемь, если не задержится, что Матвей проснётся в семь, что завтра будет то же, что и сегодня, и послезавтра, и через год.

Гул за стеной не начался.

Тишина. Только холодильник гудит, только капает кран на кухне, только Матвей сопит в кроватке.

Агния отодвинулась от стены и посмотрела на телефон.

Ну и что она скажет? «Здравствуйте, у меня соседка третий день не выходит из дома и не включается телевизор». Ей ответят: «А вы кто? Соседка? А она пожилая? Может, уехала?».

Она набрала номер Павла.

– Привет. – Голос уставший, занятой. – Что случилось?

– Ничего. Просто… ты не знаешь, соседка наша, из 45, она куда-то уехала?

Пауза. Павел что-то жевал на том конце – наверное, пирожок из автомата.

– Какая соседка?

– Ну, за стенкой. С таксой.

– Агния, я не знаю. Я на работе. Тебе заняться нечем?

Она промолчала.

– Ладно, я позже перезвоню. Целую.

Короткие гудки.

Агния убрала телефон. Подошла к окну. За окном горели чужие жизни – 34-я квартира, 41-й, 56-й. Все живые. Все шумят, ссорятся, мирятся, смотрят телевизор.

Только в 45-й была тишина.

И муха на стекле.

Ночью она не спала.

Лежала, глядя в потолок, и слушала дыхание Павла. Он пришёл в одиннадцать, уставший, даже не спросил, как прошёл день. Чмокнул в щёку, отвернулся к стене и заснул. Через пять минут уже храпел.

Агния думала о старушке. О том, как она живёт одна. Как каждый день ходит в магазин, гуляет с собакой, смотрит телевизор. Как, наверное, тоже скучает. Как, наверное, тоже иногда подходит к окну и смотрит на чужие жизни.

Интересно, она тоже брала в руки бинокль? Тоже высматривала, кто с кем живёт, кто кому изменяет, кто с кем ссорится?

На подоконнике у неё лежал бинокль. Агния видела его в тот день, когда вскрывали дверь. Старый, потёртый, на тряпочке, чтобы не поцарапать.

Значит, смотрела.

Значит, видела.

Что она видела?

Утром третьего дня Агния проснулась с твёрдым решением.

Сегодня она пойдёт к участковому.

Не потому, что она истеричка. Не потому, что ей заняться нечем. А потому что муха на стекле – это неправильно. Потому что тишина за стеной – это неправильно. Потому что если с ней самой что-то случится, никто не заметит так быстро, как она заметила отсутствие чужой старушки.

Она одела Матвея, собрала сумку, вышла во двор.

По дороге в отделение она столкнулась с тётей Зиной – консьержкой, которая вечно сидела в своей будке и знала всё про всех.

– Тётя Зин, – окликнула её Агния. – А вы не видели соседку из 45? Старушку с таксой?

Тётя Зина оторвалась от вязания. Очки на верёвочке съехали на нос.

– Из сорок пятой? Нет, милая, не видела. А что?

– Да так… Шторы у неё задернуты третий день. И телевизор не работает. Я волнуюсь.

Тётя Зина отложила спицы. Нахмурилась.

– Третий день, говоришь?

– Третий.

– А… а собаку не слышно?

– Нет.

Тётя Зина помолчала. Потом решительно встала, крякнув.

– Пойдём-ка со мной. Участковый наш тут недалеко, я знаю, где он обедает.

Участковый Соколов оказался молодым, длинным и неловким – как щенок добермана, который ещё не знает, куда девать лапы. Форма сидела на нём мешком, русые волосы вечно падали на лоб, и он то и дело откидывал их резким движением головы.

– Что случилось? – спросил он, дожёвывая пирожок. От него пахло столовой и молодостью.

– Вон женщина говорит, – тётя Зина кивнула на Агнию, – соседка из сорок пятой третий день не выходит. Шторы занавешены, телевизор молчит, собаку не слышно.

Соколов посмотрел на Агнию. В его взгляде мелькнуло что-то – недоверие? лёгкая насмешка? – но он быстро спрятал это под маской участливого участкового.

– А вы кто? Соседка?

– Из 72-й, – сказала Агния. – За стенкой живу. Я… я каждый день вижу, как она гуляет. А тут – тишина. И муха на окне.

– Муха? – переспросил Соколов.

– Большая. Жирная. На стекле ползает. В октябре.

Соколов переглянулся с тётей Зиной. Та только плечами пожала.

– Ладно, – вздохнул он. – Пойдёмте, посмотрим. Но если она просто уехала к родственникам, я запишу это как ложный вызов.

– Записывайте, – сказала Агния. – Я согласна.

В подъезде пахло кошками и капустой. Соколов поднялся на четвёртый этаж, Агния за ним. Матвей остался с тётей Зиной внизу – она вызвалась посидеть, пока «взрослые разбираются».

Соколов постучал.

Тишина.

Постучал громче.

Тишина.

– Соседка! – крикнул он. – Откройте, полиция!

Ни звука.

Он принюхался. Агния тоже.

Из-под двери шёл запах. Тяжёлый, сладковатый, тошнотворный. Так пахнет что-то, что должно быть живым, но перестало им быть.

Соколов побледнел. Молодость на секунду слетела с его лица, и Агния вдруг увидела, что ему страшно. Что он тоже никогда с таким не сталкивался.

– Отойдите, – сказал он. – Я вызову МЧС, вскрывать.

– А может… – начала Агния.

– Отойдите, я сказал.

Он уже звонил, говорил быстрые, официальные слова. Агния стояла у стены и смотрела на дверь. Обычная дверь, обитая дерматином, с цифрой «45» и глазком, в который старушка, наверное, смотрела перед тем, как открыть.

Интересно, она видела что-то в этот глазок перед смертью? Видела убийцу? Или просто выглянула, никого не увидела и пошла пить чай?

Чай.

Агния вспомнила ежедневник. Запись «Ждать гостью в 19:00». Если гостья была, то где она сейчас? Почему не вызвала помощь? Почему не рассказала?

Или рассказала, но кому?

Вскрыли через полчаса.

Соколов вошёл первым, Агния за ним – он не гнал её, видимо, забыл. Или просто растерялся.

В прихожей было чисто. Вешалка с пустыми плечиками. Зеркало в трещине – старая, ещё советская трещина, не сегодняшняя. Пол вытерт, половички на месте.

В зале пахло сильнее.

Она сидела в кресле, лицом к окну. Руки сложены на коленях, голова чуть склонена набок. Будто заснула. Будто просто отдыхала и забыла проснуться.

Но запах.

И цвет.

И муха – теперь их было несколько – ползали по стеклу, по подоконнику, по ручке кресла.

Соколов выругался шепотом и вышел в коридор звонить. А Агния стояла и смотрела.

На столике рядом с креслом стояла чашка. Чай. Недопитый. На поверхности – тонкая плёнка, но чай ещё не высох до дна. Рядом – ежедневник, раскрытый на странице «14 октября».

«Купить корм Рексу. Позвонить в ЖЭК. Ждать гостью в 19:00».

Агния перевела взгляд на окно. Сквозь занавески виднелся двор, дом напротив. Её дом. Её окна.

72 квартира. Её спальня. Её кухня.

Старушка смотрела сюда. Перед смертью. Что она видела?

Агния обернулась. Взгляд упал на подоконник. Там лежал бинокль – старый, потёртый, на тряпочке. Рядом – ещё один ежедневник, потолще. Руки сами потянулись к нему. Она открыла.

Записи. Даты. Время.

«72 кв., 21:30, свет горел до полуночи».

«72 кв., ссора, женщина плакала, мужчина ушёл в 23:00».

«72 кв., новая женщина, не жена, волосы светлые, вошла в 19:00, вышла в 22:00».

Агния захлопнула ежедневник. Руки дрожали. Сердце колотилось где-то в горле.

Старушка следила за ними. За ней. За Павлом. За их жизнью.

И в последний момент перед смертью смотрела в бинокль именно туда – в их окна.

Что она увидела?

Агния сунула ежедневник в сумку, не думая, что делает. Просто на автомате. Потом вышла из квартиры на негнущихся ногах.

Внизу, на скамейке, сидел мужчина с седьмого этажа и смотрел на неё долгим, внимательным взглядом.

Марат докурил, бросил окурок в банку и улыбнулся.

– Ну здравствуй, – сказал он тихо. – Я же говорил, что ты придёшь.

-–

Глава 3. Марат

16 октября, вечер

Она вышла на балкон проветрить бельё.

Обычное дело – простыни, полотенца, пара Матвеевых футболок с налипшими пятнами от каши. Ветер трепал мокрую ткань, руки на автомате расправляли складки. Но сегодня всё было иначе.

Ежедневник старушки лежал в сумке, спрятанный под пачкой подгузников. Агния не знала, зачем взяла его. Не знала, что теперь с ним делать. Но выбросить не могла.

Страницы с записями стояли перед глазами.

Старушка следила за ними. Месяцами. Записывала. А в последний вечер своей жизни смотрела в бинокль именно туда – в их окна.

Что она увидела?

– Простите, вы не знаете, что случилось в сорок пятой? Весь дом гудит.

Голос ударил со спины. Низкий, с хрипотцой, от которого внутри что-то ёкнуло и оборвалось.

Она обернулась.

Сердце ухнуло вниз, в самую пятку, и оттуда забилось где-то в районе щиколоток.

На соседнем балконе, отделённом лишь узкой перегородкой, стоял ОН.

Марат.

Вблизи он оказался ещё опаснее, чем в бинокль. Тёмные глаза – такие глубокие, что в них можно было утонуть с головой, не успев даже крикнуть. Скулы, от которых у нормальных женщин должны слабеть колени. И губы – тонкие, красиво очерченные, созданные для того, чтобы шептать что-то запретное прямо в ухо.

На нём была белая рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами. Ветер играл воротником, открывая ключицы и начало груди.

– Соседка умерла, – выдохнула Агния. Голос прозвучал хрипло, почти сексуально – она сама себя не узнала. – Три дня назад. Сегодня вскрывали.

– Я слышал. – Он не сводил с неё глаз. – Милиция приезжала, скорая. Весь двор гудит.

Он усмехнулся уголком рта и кивнул в сторону её окна. Там, на подоконнике, неубранные с утра, лежали Матвеевы носки и её забытая чашка с недопитым кофе. А рядом – край бинокля, который она забыла убрать.

Щёки вспыхнули мгновенно, обжигая холодный воздух.

Он знал. Он видел, как она смотрит на него. Все эти вечера, все эти взгляды через двор – они не были односторонними.

– Наблюдательность – хорошее качество, – добавил он, опираясь на перила локтями. Рукава закатаны, предплечья сильные, с проступающими венами. – Особенно если у неё красивые глаза.

Пауза. Длинная, тягучая, как мёд.

– Как вас зовут?

– Агния.

– Красивое имя. Редкое. А я Марат.

Он не спросил разрешения перейти на «ты». Он просто взял это право. Молча. Как берут то, что и так знают своим.

– Вы давно здесь живёте? – спросила она, чтобы хоть что-то сказать.

– Пять лет. Один. – Он сделал паузу, достаточно длинную, чтобы она поняла: «один» – это не случайное слово. Это приглашение. – А вы?

– Три. С мужем и сыном.

– Знаю.

Она подняла бровь.

– Я видел, – пояснил он. – В окно. Вы гуляете с коляской, он… редко с вами.

– Он работает.

– А вы?

– Я тоже. Дома.

Он кивнул, будто ожидал этого ответа. В его взгляде мелькнуло что-то – не жалость, нет. Понимание.

– Это тяжело, – сказал он. – Сидеть дома одной.

– Я не одна. С ребёнком.

– Это тяжелее.

Агния промолчала. Потому что он был прав. Потому что никто никогда не говорил ей этого вслух. Даже она сама.