Рожденный на свалке

Глава 1. Дельта-7

Спутник не имел имени – только порядковый номер в реестре Корпорации: Дельта-7. Жители, впрочем, звали его проще – Яма. Он висел в вечной тени газового гиганта Арктура, огромной планеты цвета гнилого персика, чьи облака аммиака клубились на полнеба, заслоняя звёзды. Солнечный свет касался Дельты-7 лишь на несколько часов в сутки, скользя по поверхности косыми жёлтыми лучами, отчего всё вокруг приобретало болезненный, лихорадочный оттенок. Остальное время спутник тонул в рыжем полумраке – отражённом сиянии Арктура, которое местные называли «ржавым светом». К этому свету привыкали с рождения, но глаза всё равно уставали, и к тридцати годам редкий житель Ямы обходился без корректирующих линз.

Поверхность спутника давно утратила естественный рельеф. Горы мусора – спрессованные контейнеры, остовы техники, пласты переработанного пластика – громоздились выше любых скал, какие могла бы создать геология. Корпорация сбрасывала сюда отходы с орбитальных станций, лунных колоний и самого Арктура-Прайм уже больше ста лет, и за это время Дельта-7 обросла собственной корой из человеческого хлама. Между этими рукотворными хребтами ютились посёлки – скопления жилых модулей, сваренных из корабельной обшивки, с мерцающими окнами и вечно гудящими генераторами. Большинство людей пришли сюда не от легкой жизни, были те кто пришел вслед за мусором, потому что в мусоре была жизнь: редкие металлы, исправные детали, а иногда – если повезёт – целые механизмы, которые можно продать перекупщикам с орбиты.

Кен родился в посёлке Шестая Терраса, на восточном склоне Большой Гряды, и к своим восемнадцати годам не видел ничего, кроме ржавого света и бесконечных полей металлолома. Он работал в утилизационном доке – приземистом ангаре, куда буксирами стаскивали списанные корабли. Его дело было простым и тяжёлым: резать, сортировать, отделять ценное от бесполезного. Плазменный резак в его руках шипел по десять часов в смену, а защитная маска давно пропиталась запахом горелой изоляции. Кен знал корабли лучше, чем собственный дом – знал, где в старых транспортниках прячутся медные жилы, как снять реактор с катера, не повредив топливные ячейки, в каких отсеках искать уцелевшую электронику. Это знание кормило его и мать, оплачивало кислородный налог и фильтры для воды. Большего от жизни на Дельте-7 ждать не приходилось.

Двадцать один год назад семья Маррик жила совсем иначе. Отец Кена, Томас Маррик, носил форму старшего инженера верфи «Хелиос» – одного из крупнейших военных производств во всём секторе. Его руки собирали боевые линкоры класса G, громадные машины смерти длиной в полтора километра, способные испепелить город одним залпом орудий. Томас знал каждый узел этих левиафанов, каждую силовую магистраль и каждый сварной шов в их бронированных корпусах. Он работал в доке, где корабли висели в невесомости, окружённые паутиной монтажных ферм, и гордился своим делом так, как может гордиться только человек, строящий нечто огромное и вечное. Мать, Элис Маррик, преподавала в колониальной школе на Арктуре-Прайм – учила детей инженеров и офицеров истории освоения космоса, и ученики любили её за мягкий голос и терпение. У них была квартира с окном, выходящим на вид города, накопительный счёт и планы на будущее. Потом война закончилась.

Корпорация больше не нуждалась в линкорах. Верфь «Хелиос» закрыли за одиннадцать стандартных месяцев – сначала остановили производство, затем сократили персонал, а после просто отключили от энергосети и оставили дрейфовать на орбите пустой металлической скорлупой. Томас получил выходное пособие и благодарственное письмо с голографической печатью Корпорации. Письмо он потом сжёг, а пособия хватило на полгода скитаний. Они переезжали с планеты на планету, с колонии на станцию, всё дальше от центральных миров, где жизнь стоила дешевле и люди не спрашивали документов. Томас пробовал устроиться механиком на гражданские верфи, но там хватало своих специалистов. Пробовал ремонтировать технику в портовых мастерских, но хозяева предпочитали молодых и непритязательных. Элис искала школы, но школам не требовались учителя истории – детей на окраинах учили считать деньги и чинить фильтры, а не рассуждать о прошлом. Куда бы они ни прилетали, ответ был один: вакансий нет, жильё платное, удачи в дальнейших поисках. Через два года деньги кончились окончательно, и выбора не осталось.

Дельта-7 приняла их так, как принимала всех – равнодушно. Здесь никто не интересовался, кем ты был раньше, потому что прошлое не имело значения. Здесь имело значение только одно: способен ли ты работать. Томас оказался способен. Человек, строивший линкоры, теперь разбирал ржавые грузовики в утилизационном доке, и его руки, помнившие тонкую работу с реакторами, резали обшивку плазменным резаком наравне с неграмотными подёнщиками. Элис устроилась сортировщицей – перебирала электронный лом в тесном цеху, где пахло кислотой и палёной пластмассой. Они сняли модуль в Шестой Террасе, крохотную жилую ячейку с одной комнатой и общим санузлом на этаже, и Элис впервые за два года заплакала, когда села на узкую койку и посмотрела на голые стены. Но они были вместе, и они были живы, и через три года в этом модуле появился Кен – маленький, сморщенный, орущий в ржавом свете Арктура.

Кен не помнил отца. Ему было четыре года, когда Томас Маррик погиб на разборке старого эсминца – лопнул силовой кабель под напряжением, и тело нашли только через час. Несчастный случай, сказали в администрации дока, выплатили компенсацию в размере двухмесячного жалованья и вычеркнули имя из списка работников. Похорон не было – на Дельте-7 мёртвых кремировали, а прах выбрасывали за периметр, чтобы не занимать место. Элис осталась одна с ребёнком на руках, в модуле, за который нужно было платить, в мире, которому не было до неё дела. Она научилась выживать. Брала двойные смены, чинила соседям одежду за еду, откладывала каждую монету, чтобы Кен ходил в местную школу – убогую, но всё же школу. Она никогда не рассказывала сыну о квартире с видом на чистый город, о верфи «Хелиос», о том, какой могла бы быть их жизнь. Кен знал только Яму. И может быть, думала Элис, так было даже лучше – не знать, что потерял.

Смена заканчивалась, когда солнце уже скрылось за громадой Арктура, и док погрузился в привычный ржавый полумрак. Кен стоял на монтажной платформе, вцепившись в рукояти плазменного резака, и вёл раскалённую линию вдоль хребта небольшого пассажирского шаттла – старой машины с облупившейся краской и выгоревшими дюзами. Когда-то этот кораблик возил пассажиров между орбитальными станциями, а теперь лежал на разделочном стапеле, распятый захватами, и ждал своей участи. Резак шипел и плевался искрами, металл расходился неохотно, с протяжным стоном, будто шаттл жаловался на свою судьбу. Кен не слышал – в ушах сидели заглушки, а лицо закрывала маска с треснувшим светофильтром. Он просто делал свою работу: вёл линию ровно, не торопясь, чувствуя, как вибрация отдаётся в плечах и локтях. Последний рез, последний стон металла – и шаттл развалился на две половины, обнажив почерневшее нутро. Кен выключил резак, поднял маску и вытер пот со лба тыльной стороной перчатки. Готово. Ещё один корабль превратился в сырьё.

Выплату раздавали у конторы – приземистой будки из гофрированного железа, прилепившейся к стене дока. Рабочие выстроились в очередь, усталые, серые от пыли, пахнущие потом и горелой изоляцией. Бригадир сидел за узким окошком, сверялся со списком и отсчитывал купюры – мятые, засаленные бумажки, которые на Дельте-7 ценились больше электронных переводов. Кен получил свою долю, пересчитал не глядя, сунул в нагрудный карман комбинезона и отошёл в сторону. Негусто, но на кислородный налог хватит, и на еду останется, и матери можно отложить на лекарства. Он научился считать деньги раньше, чем научился читать, и каждая купюра в его голове уже была распределена по статьям расходов.

В раздевалке пахло потом, машинным маслом и дешёвым мылом из дозаторов. Узкое помещение с рядами железных шкафчиков, деревянные скамьи, отполированные сотнями задов, тусклые лампы под потолком – Кен знал это место так же хорошо, как собственный дом. Он стянул перчатки, бросил на скамью и начал расстёгивать комбинезон, когда за спиной раздался знакомый голос.

– Эй, Маррик, ты видел, что сегодня притащили на третий стапель?

Кен обернулся. Люис Чен, длинный и худой, с вечной ухмылкой на узком лице, уже переоделся и сидел на скамье, болтая ногами. Рядом стояла Тамара Войцех, невысокая крепкая девушка с коротко стриженными тёмными волосами и пятном от ожога на левой щеке – память о неудачной разборке три года назад.

– Не видел, – Кен стащил комбинезон до пояса и потянулся к шкафчику за полотенцем. – Что там?

– Корвет, – Люис произнёс это слово так, будто говорил о найденном сокровище. – Настоящий военный корвет. Старый, конечно, но почти целый. Говорят, его списали с орбитальной базы на Арктуре-Прайм.

– И что с того? – Тамара скрестила руки на груди. – Разберём, как всё остальное. Работа есть работа.

– Ты не понимаешь, – Люис покачал головой. – Там же начинка. Военная начинка. Если аккуратно снять – можно продать на чёрном рынке за такие деньги, что на год хватит.

Кен промолчал, вытирая лицо. Он знал, к чему клонит Люис. Тот вечно искал способы заработать побольше, вечно строил планы, вечно рисковал. Иногда это срабатывало, иногда – нет. В прошлом году он попался на попытке вынести блок памяти из разобранного катера и отделался только штрафом и неделей без смен. В следующий раз могло повезти меньше.

– Люис, – Тамара посмотрела на него тяжёлым взглядом, – мы это уже обсуждали. Я не собираюсь лезть под камеры ради твоих фантазий.

– Да ладно тебе, – Люис отмахнулся. – Я просто говорю, что интересно. Просто говорю.

Кен закрыл шкафчик и повернулся к друзьям. Они втроём работали в доке с пятнадцати лет, делили смены, прикрывали друг друга, вместе получали выплаты и вместе ругали своих бригадиров. Это была не дружба в том смысле, в каком её понимают в богатых мирах – с прогулками, подарками и долгими разговорами о чувствах. Это было нечто более простое и прочное: три человека, которые знали, что могут положиться друг на друга, когда сорвётся трос или не хватит денег до конца недели.

– Я домой, – сказал Кен. – Мать ждёт.

– Передавай ей привет, – Тамара кивнула. – Завтра в первую смену?

– Как всегда.

Он вышел из раздевалки, оставив за спиной голос Люиса, который продолжал рассказывать Тамаре о военном корвете и его чудесной начинке. Улица встретила Кена ржавым светом и тяжёлым ядовитым воздухом, пахнущим металлом и гнилью разлагаемого мусора. Кен натянул респиратор ещё в дверях дока – старую маску с потёртыми ремнями и мутноватыми фильтрами, которые следовало менять ещё месяц назад, но денег на новые пока не находилось. На Дельте-7 без маски не ходил никто, кроме самоубийц и безумцев. Атмосфера спутника давно превратилась в ядовитый коктейль из промышленных испарений, пыли тяжёлых металлов и химических соединений, которым учёные даже не удосужились дать названия. Мусор разлагался, горел, вступал в реакции сам с собой, и всё это поднималось в воздух, оседало на лёгких, въедалось в кожу. Старожилы говорили, что раньше, в первые годы колонизации, можно было дышать без фильтров хотя бы по утрам, когда ветер дул с чистой стороны. Теперь чистой стороны не осталось. Кен сделал первый вдох через респиратор – воздух шёл тяжело, с привкусом резины и чего-то кислого, но это было лучше, чем кашлять кровью через пять лет, как те бедолаги, что экономили на фильтрах слишком долго.

Улица Шестой Террасы тянулась вдоль склона Большой Гряды – узкий проход между жилыми модулями, освещённый редкими фонарями и отблесками Арктура. Под ногами хрустела металлическая крошка, по обочинам громоздились кучи отсортированного хлама, ожидающего переработки. Люди возвращались с вечерних смен, такие же серые и усталые, как Кен, в таких же респираторах, с такими же пустыми глазами. Он шёл мимо них, привычно лавируя между ямами и торчащими из земли обломками арматуры, и думал о лампе. Лампа в ванной перегорела ещё вчера, и мать жаловалась, что приходится мыться в темноте, на ощупь. Мелочь, но из таких мелочей и состояла жизнь на Яме – вечная борьба с тем, что ломается, гаснет, выходит из строя.

Лавка Торго ютилась на углу, втиснутая между ремонтной мастерской и закрытым давным-давно питейным заведением. Тусклая вывеска обещала «Запчасти, расходники, электрику», а за мутным стеклом витрины громоздились коробки с непонятным содержимым. Кен толкнул дверь и вошёл, стягивая респиратор – внутри работали фильтры, и воздух был почти сносным, только пах пылью и машинным маслом. За прилавком сидел сам Торго, авианец с планеты Кирин-4, и при виде Кена приподнял гребень на голове в знак приветствия. Авианцы походили на людей лишь отдалённо – двуногие, двурукие, но на этом сходство заканчивалось. Тело Торго покрывали мелкие перья серо-коричневого цвета, выцветшие от возраста и плохого питания. Вместо носа и рта – короткий клюв, желтоватый и потрескавшийся. Глаза – круглые, янтарные, с вертикальными зрачками – смотрели с вечным выражением настороженного любопытства. На Дельте-7 хватало представителей разных рас, выброшенных на обочину жизни, и Торго был одним из них – бывший техник, бывший гражданин, а теперь просто старый авианец, торгующий хламом на краю обитаемого мира.

– Кен Маррик, – голос Торго был скрипучим, с характерными щёлкающими обертонами. – Давно не заходил. Что нужно?

– Лампа для светильника, – Кен подошёл к прилавку. – Стандартный цоколь, если есть.

Торго кивнул, полез под прилавок и зашуршал коробками. Кен оглянулся на витрину, за которой виднелась улица, и заметил, что напротив, у жилого модуля с синей дверью, толпятся люди. Жёлтая лента ограждения, несколько фигур в форме местной охраны.

– Что там случилось? – спросил он, кивнув в сторону окна.

Торго вынырнул из-под прилавка с лампой в когтистой руке и проследил за его взглядом. Гребень на голове авианца опустился – знак тревоги или печали, Кен так и не научился различать.

– Плохое дело, – Торго положил лампу на прилавок и покачал головой. – Семья Ворстов. Знаешь их?

– Немного. Отец работал на сортировке, кажется.

– Работал, – Торго щёлкнул клювом. – Вчера ночью нашли всех троих. Отец, мать, дочка маленькая. Отравление, говорят. Фильтры отказали, а они спали и не заметили. К утру уже всё.

Кен молча смотрел на синюю дверь за окном. Ворсты. Он видел их дочку пару раз – девчонка лет шести, светловолосая, вечно таскала за собой тряпичную куклу. Теперь её больше нет. Просто так, без предупреждения – легла спать и не проснулась, потому что какой-то фильтр решил отказать именно этой ночью.

– Сколько за лампу? – спросил он, потому что больше говорить было не о чем.

Торго назвал цену. Кен отсчитал деньги, сунул лампу в карман куртки и снова натянул респиратор. У двери он остановился и обернулся.

– Береги себя, Торго.

– И ты, птенец, – авианец поднял руку в прощальном жесте. – Проверяй фильтры.

Кен вышел на улицу и зашагал к дому, стараясь не смотреть в сторону синей двери. Ржавый свет Арктура падал на крыши модулей, на кучи мусора, на спины усталых людей, бредущих по своим делам. Где-то в кармане лежала дешёвая лампа для ванной. Где-то впереди ждала мать. А позади осталась семья, которая легла спать и не проснулась, потому что на Дельте-7 смерть не спрашивала разрешения и не назначала встреч – просто приходила, когда ей вздумается.

Модуль семьи Маррик ничем не отличался от сотен других – металлическая коробка три на четыре метра, разделённая тонкими перегородками на подобие комнат. Кен отпер дверь магнитным ключом, шагнул через порог и стянул респиратор, вдыхая знакомый запах дома – смесь синтетической еды, старого пластика и чего-то неуловимо тёплого, материнского. Элис уже ждала его в крохотной кухне, где на плитке грелась кастрюля с похлёбкой. Она обернулась на звук двери – невысокая женщина сорока пяти лет, с усталым лицом и седыми прядями в тёмных волосах, которые она собирала в небрежный узел на затылке. Когда-то она была красивой, и следы этой красоты ещё проглядывали в тонких чертах и больших серых глазах, но годы на Дельте-7 стёрли их почти до неузнаваемости.

– Вернулся, – она улыбнулась, и морщинки разбежались по уголкам глаз. – Как смена?

– Нормально, – Кен повесил куртку на крючок у двери и вытащил из кармана лампу. – Вот, купил. Сейчас подключу.

– Спасибо, сынок. Ужин почти готов.

Кен хотел сразу пойти в ванную, но остановился. Он смотрел на мать, на её спину, на руки, помешивающие похлёбку, и думал о том, как сказать. Новости на Дельте-7 расходились быстро, и лучше было услышать от сына, чем от соседей.

– Мам, – он помолчал. – Ты знала Ворстов? С улицы напротив, синяя дверь.

Элис замерла. Ложка остановилась на полпути, и Кен увидел, как напряглись её плечи.

– Знала. Лена работала со мной на сортировке в прошлом году. А что?

– Они умерли. Все трое. Ночью. Фильтры отказали.

Тишина повисла в крохотной кухне, тяжёлая и плотная. Элис медленно положила ложку, опёрлась руками о край плитки и опустила голову. Кен видел, как дрожат её пальцы.

– Господи, – прошептала она. – Маленькая Ирма тоже?

– Да.

Элис молчала долго, целую минуту или больше. Потом выпрямилась, провела ладонью по лицу и повернулась к сыну. Глаза были сухими, но в них стояла та особенная пустота, которую Кен видел слишком часто – глаза человека, привыкшего к потерям.

– Проверь наши фильтры, – сказала она ровным голосом.

Кен кивнул и пошёл к техническому шкафу в углу гостиной. Фильтрационный блок занимал половину шкафа – громоздкий агрегат из трубок, мембран и гудящего компрессора, который очищал воздух внутри модуля и не давал им задохнуться во сне. Кен открыл панель, проверил индикаторы, простучал соединения, осмотрел мембраны на просвет. Всё работало, всё светилось зелёным, но он знал, что у Ворстов тоже всё светилось зелёным – до тех пор, пока не погасло навсегда.

– Порядок, – крикнул он в сторону кухни. – На месяц ещё хватит, но я завтра куплю основной картридж и поменяю, а то мало ли.

– Хорошо.

Он закрыл шкаф и направился в ванную – закуток размером с платяной шкаф, где помещались только душевая кабина, раковина и унитаз. Перегоревшая лампа торчала из патрона чёрным пузырём. Кен выкрутил её, вкрутил новую, щёлкнул выключателем – и крохотное помещение залил желтоватый свет, тусклый, но живой. Мелочь. Маленькая победа над энтропией, которая каждый день пожирала этот мир по кусочку.

За ужином они сидели друг напротив друга за откидным столиком, прикрученным к стене. Похлёбка была жидкой, из концентрата с добавлением каких-то сушёных овощей, но горячей и сытной. Кен ел и рассказывал о смене, о разрезанном шаттле, о выплате, и постепенно тень Ворстов отступала куда-то на край сознания, вытесняемая простыми, живыми вещами.

– А потом Люис опять начал, – Кен усмехнулся, зачерпывая ложкой гущу со дна миски. – Притащили на третий стапель военный корвет, старый, списанный. Так он уже планы строит, как туда залезть и снять что-нибудь ценное.

– Опять? – Элис покачала головой. – Он же в прошлый раз еле выкрутился.

– Вот и Тамара ему то же самое сказала. Только громче. Она встала перед ним, руки в боки, и говорит: «Чен, если тебя в следующий раз поймают, я лично приду на суд и скажу, что ты всегда был идиотом, и это смягчающее обстоятельство».

Элис рассмеялась – негромко, но искренне, и Кену стало теплее от этого звука. Мать редко смеялась, и каждый раз это было как маленький подарок, как напоминание о том, что где-то внутри неё ещё жила та женщина, которая когда-то учила детей и верила в будущее.

– А он что?

– А он надулся и сказал, что она просто завидует его предпринимательскому духу. Тамара чуть не подавилась. Говорит: «Твой предпринимательский дух однажды приведёт тебя в шахту на Каллисто-9, и я буду слать тебе открытки».

Элис снова засмеялась, и Кен улыбнулся в ответ. Они доели похлёбку, Элис убрала миски, и вечер потёк своим обычным руслом – тихим, размеренным, каким только может быть вечер в тесном модуле на краю обитаемого мира.

Перед сном Кен сидел в гостиной – если так можно было назвать угол с продавленным креслом и маленьким столиком. Мать уже легла, отгородившись от него тонкой занавеской, и модуль наполнился её ровным дыханием. Кен курил, выпуская дым в сторону вытяжки, которая работала с натужным хрипом, но всё же работала. Сигареты были дешёвые, местные, с горьким привкусом синтетического табака, но помогали расслабиться после смены. В другой руке он держал книгу – настоящую, бумажную, с растрёпанными страницами и потёртой обложкой. «История Великого Расселения» – учебник, который мать привезла ещё с Арктура-Прайм, один из немногих осколков прошлой жизни. Кен читал её уже в третий раз, не потому что любил историю, а потому что других книг не было, и потому что между строк проступал другой мир – мир, где люди строили корабли не для того, чтобы их разбирать, и летели к звёздам не для того, чтобы оказаться на свалке.

Он затянулся, перевернул страницу и стал читать о первых колониях на спутниках Юпитера, о людях, которые верили, что впереди их ждёт что-то большее. За окном висел Арктур, огромный и равнодушный, и ржавый свет сочился сквозь щели в жалюзи, ложась на пол косыми полосами. Где-то на улице гудел генератор. Где-то в соседнем модуле плакал ребёнок. А Кен Маррик сидел в кресле, курил дешёвые сигареты и читал о мечтах, которые человечество давно забыло.

Утро началось так же, как и сотни утр до него – с хриплого писка будильника, врезающегося в сон, и с ржавого света, сочащегося сквозь щели в жалюзи. Кен открыл глаза, уставился в низкий потолок и несколько секунд лежал неподвижно, собирая себя по частям. Тело ныло после вчерашней смены, плечи помнили вибрацию резака, а в горле першило от дешёвых сигарет. Потом он сел, спустил ноги на холодный пол и начал одеваться. За занавеской уже возилась мать – готовила завтрак, гремела посудой, кашляла тихонько, стараясь не шуметь. Элис работала на сортировке только до полудня, потому что вечерние смены были для молодых и здоровых, а она давно не была ни тем, ни другим. К обеду она возвращалась домой, готовила ужин, чинила что-нибудь по мелочи и ждала сына – такой была её жизнь последние четырнадцать лет, и другой она уже не помнила.

Они позавтракали вместе, почти молча, обмениваясь короткими фразами о погоде, о ценах на фильтры, о том, что соседский генератор опять гудит громче обычного. Потом Кен натянул куртку, проверил респиратор, поцеловал мать в щёку и вышел в ржавый полумрак улицы. Элис вышла следом, через несколько минут – её путь лежал в другую сторону, к сортировочным цехам на западном склоне Гряды. Они не прощались, потому что прощаться каждое утро было бы слишком похоже на признание того, что любой день может стать последним. Вместо этого они просто расходились, унося с собой молчаливую уверенность, что вечером снова увидятся за откидным столиком, над мисками с похлёбкой.

Дежурка располагалась у главного входа в док – застеклённая будка с мутными окнами, где сидел сменный надзиратель и вёл учёт рабочих часов. Кен толкнул дверь, стянул респиратор и подошёл к терминалу, чтобы отметиться. Приложил палец к сканеру, дождался зелёного сигнала, расписался в журнале – бюрократия на Дельте-7 была такой же дешёвой и устаревшей, как всё остальное. У соседнего терминала стояла Тамара, уже переодетая в рабочий комбинезон, с респиратором на шее.

– Рано сегодня, – сказала она вместо приветствия.

– Не спалось, – Кен пожал плечами. – А ты?

– Сосед опять ругался с женой полночи. Стены картонные, слышно каждое слово. Думала пойти и стукнуть обоих, чтобы уснули.

– И что остановило?

– Лень было вставать.

Кен усмехнулся. Тамара говорила это с каменным лицом, но в глазах мелькнула искра, которая выдавала шутку. Она вообще редко улыбалась открыто – жизнь на Яме отучила её от этого, – но юмор у неё был острый, как плазменный резак, и такой же безжалостный.

– Слышала про Ворстов? – спросил Кен, хотя уже знал ответ.

– Слышала, – Тамара кивнула, и лицо её на мгновение потемнело. – Весь посёлок слышал. Фильтры, да?

– Фильтры.

Они помолчали. Говорить было нечего – на Дельте-7 такие истории случались каждую неделю, и каждый раз люди качали головами, проверяли свои фильтры и шли дальше, потому что остановиться означало признать, что следующим можешь быть ты.

– Ладно, – Тамара хлопнула его по плечу. – Пойду на стапель. Увидимся на обеде.

Она ушла, а Кен направился в раздевалку, чтобы сменить уличную одежду на рабочий комбинезон. В узком помещении уже толпился народ – начиналась утренняя смена, и шкафчики хлопали, голоса сливались в неразборчивый гул. Кен протиснулся к своему месту и обнаружил, что соседние шкафчики уже заняты. Люис сидел на скамье, натягивая ботинки с металлическими носами, а рядом с ним стоял Рик и одновременно застёгивал комбинезон, затягивал ремень и поправлял респиратор – всеми четырьмя руками сразу.