Тень на Невском

Тень на Невском

Глава I. Снег, который не тает

«В случае подтверждения самоубийства дальнейшее производство признать нецелесообразным».

Из проекта ведомственного распоряжения. Зарегистрировано в 4 часа 10 минут.

Снег в Петербурге всегда обещал больше, чем мог исполнить.

Ночью он укрывал мостовые, дворы и крыши ровным белым слоем, скрывал навоз, угольную пыль, окурки и застывшую в колеях грязь. Утром город казался вымытым и почти невинным. Но стоило проехать первому экипажу, пройти дворнику с лопатой или оттепели дохнуть с Невы, как белизна разрывалась и наружу проступало всё, что снег лишь ненадолго спрятал.

Дмитрий Петрович Соболев не доверял снегу по той же причине, по которой не доверял слишком аккуратно составленным протоколам.

В половине восьмого утра он стоял у окна своего кабинета на Фурштатской и смотрел, как дворник сгребает снег к краю мостовой. На столе остывал чай, рядом лежали раскрытые часы с вынутым механизмом. Накануне они начали отставать на четыре минуты в сутки, и Соболев собирался посвятить им спокойное утро.

Спокойное утро закончилось, когда в прихожей раздался звонок.

Алексей Степанович прошёл открывать, негромко переговорил с кем-то и вернулся с плотным серым конвертом.

— Посыльный из канцелярии, — сказал он. — Велено передать лично и дождаться ответа. Судя по его лицу, ответ желательно получить ещё до того, как вы прочтёте письмо.

— В таком случае ему придётся проявить терпение.

— Я уже предложил ему чай. Он отказался с таким достоинством, словно отказался от взятки.

Соболев положил отвёртку и взял конверт. На сургуче был оттиснут знак Особой канцелярии. Внутри находились сложенный вдвое лист и небольшая фотографическая карточка.

Распоряжение было кратким:

«Статскому советнику Соболеву предлагается немедленно прибыть в дом присяжного поверенного Сергея Алексеевича Ровинского на Сергиевской улице. При утреннем осмотре кабинета обнаружено указание на производство № 47/1899, ранее проходившее при участии Д. П. Соболева. Надлежит установить, касается ли происшедшее интересов государственной службы, обеспечить сохранность относящихся к делу бумаг и представить отдельное заключение. Действия общей полиции не приостанавливать».

Под текстом стояла подпись управляющего канцелярией.

На карточке был снят угол письменного стола. Среди разбросанных листов виднелся обгоревший клочок бумаги, прижатый пресс-папье. На нём можно было разобрать только две цифры: 99.

Алексей Степанович не заглядывал через плечо. Он смотрел на разобранные часы.

— Дело?

— Возможно.

— Когда вы отвечаете «возможно», обычно это означает, что завтракать вы не будете.

— На этот раз уже позавтракал.

— Чай и половина сухаря не считаются. Но спорить сейчас бесполезно. Сколько времени вам дали на сборы?

— Судя по посыльному, нисколько.

Алексей Степанович взял со спинки стула сюртук.

— Тогда хотя бы наденьте тёплое пальто. К полудню снег станет мокрым.

Соболев снова посмотрел на распоряжение. Номер дела был знаком. Не потому, что он обладал исключительной памятью на канцелярские обозначения. Некоторые номера запоминались так же, как лица умерших: человек мог годами не вспоминать их намеренно, но стоило увидеть знакомое сочетание цифр — и прошлое возвращалось без приглашения.

Производство № 47/1899 он не открывал десять лет.

И не собирался открывать сегодня.

— Вы знаете этот номер, — произнёс Алексей Степанович.

Это не было вопросом.

— Когда-то знал.

— Старое дело?

— Закрытое.

— Закрытые дела не присылают за вами поутру.

Соболев сложил лист и спрятал во внутренний карман.

— Иногда присылают не дела. Иногда присылают напоминания.

— Напоминание можно оставить на столе. За человеком посылают, когда боятся, что без него не поймут написанного.

— Или когда хотят, чтобы он первым увидел то, что приготовили именно для него.

Алексей Степанович подал ему пальто и задержал руку на воротнике.

— Тогда смотрите не только на то, что вам показывают.

— Я постараюсь.

— Вы всегда так говорите перед тем, как начать смотреть только в одну сторону.

Соболев позволил ему поправить шарф, взял трость и вышел.

На Сергиевской снег уже потерял утреннюю чистоту. У дома Ровинского стояли две полицейские кареты, сани врача и закрытый экипаж без герба. Возле ворот переговаривались городовые. Дворник посыпал песком обледеневший тротуар, но делал это рассеянно, раз за разом проводя лопатой по одному месту.

Дом был трёхэтажный, каменный, с высоким бельэтажем и узким проездом во двор. Ровинский занимал второй этаж и часть помещений, выходивших в боковой флигель. Парадный вход смотрел на улицу, служебная лестница находилась со двора и соединялась с общей чёрной лестницей дома.

Соболева встретил пристав Андрей Павлович Гордеев — широкоплечий мужчина лет сорока пяти, с покрасневшим от мороза лицом и усталыми глазами. Он представился, хотя они встречались прежде на одном из служебных совещаний.

— Рад был бы увидеть вас при иных обстоятельствах, Дмитрий Петрович. Мне сообщили, что вы прибыли по распоряжению Особой канцелярии.

— Я не принимаю у вас производство, Андрей Павлович. Моё поручение касается бумаг Ровинского и возможной связи с закрытым делом. Всё, что относится к смертям, остаётся в ведении общей полиции.

Гордеев заметно выдохнул.

— Благодарю за ясность. С утра у меня уже побывали два чиновника, каждый говорил так, будто остальные должны немедленно покинуть дом.

— Кто именно?

— Один из Департамента полиции, фамилию записали. Второй не представился, но показал бумагу за подписью товарища министра. О ней я скажу отдельно. Здесь и без того достаточно странностей.

— Начните с того, что произошло.

Пристав посмотрел на городовых и предложил пройти во двор.

— В доме два покойника. Хозяин, Сергей Алексеевич Ровинский, найден в кабинете около семи утра. Предположительно застрелился ночью. Второй — его камердинер Павел Громов. Упал с чёрной лестницы и сломал шею.

— Когда обнаружили Громова?

— В четверть третьего.

Соболев остановился.

— Ночью?

— Да. Тело нашёл дворник, когда обходил двор после жалобы жильцов на шум.

— И до семи утра никто не вошёл к Ровинскому?

Гордеев поморщился, словно именно этого вопроса ждал.

— Чёрная лестница общая для флигеля и служебных помещений. Громов лежал на нижнем пролёте, возле выхода во двор. Ночная смена решила, что он оступился. Доктор установил перелом шейных позвонков, следов драки при первом осмотре не заметил. Кухарка опознала камердинера и сказала, что хозяин заперся в кабинете, велел его не беспокоить до утра. Взламывать помещения причин не увидели.

— Кто передал слова хозяина?

— Кухарка слышала их от самого Громова вечером. Ровинский ожидал посетителя и распустил прислугу раньше обычного.

— Посетителя видели?

— Пока никто не признался. Парадный швейцар утверждает, что после полуночи никого не пропускал. Дворник говорит, что через двор проходили жильцы, извозчик и какой-то господин, но лица он не разглядел.

— Во сколько Ровинский вернулся домой?

— Около полуночи. Может быть, на десять минут раньше.

— Следовательно, он не мог застрелиться до возвращения.

Гордеев посмотрел на него с недоумением.

— Разумеется.

— В таком случае время сейчас имеет большее значение, чем причина, по которой ночная смена не поднялась к нему.

— Врач полагает, что смерть наступила вскоре после полуночи.

— На чём основано предположение?

— В кабинете нашли остановившиеся часы.

— Часы имеют обыкновение останавливаться по разным причинам. Особенно если человеку нужно, чтобы они показали удобное время.

Пристав нахмурился, но возражать не стал.

Они вошли во двор. Снег здесь был истоптан сильнее, чем перед домом. У стены стояли мусорные ящики, ближе к флигелю темнел колодезный люк. Над служебным входом горела тусклая электрическая лампа.

— Тело Громова ещё не увезли? — спросил Соболев.

— Я распорядился оставить всё как есть после того, как нашли хозяина. До семи часов мы рассматривали падение отдельно. Теперь совпадение кажется мне слишком удобным.

— Хорошо, что вы не стали исправлять ночную ошибку новой поспешностью.

Гордеев принял замечание без обиды.

— Вы хотите сначала осмотреть лестницу?

— Сначала Громова. Мёртвый хозяин дождётся. Слуга уже ждал дольше, чем следовало.

У служебного входа стоял городовой. Внутри пахло камнем, влажной одеждой и карболкой. Чёрная лестница была крутой, с узкими ступенями и чугунными перилами. Между первым и вторым этажами, на площадке у стены, лежал Громов. Тело накрыли серым казённым полотном.

Рядом находился полицейский врач — сухой пожилой человек с небольшой седой бородой. Он назвался Павлом Игнатьевичем Левицким и сразу предупредил:

— Первоначальный осмотр проводил не я. Меня вызвали после обнаружения Ровинского. Запись ночного врача прилагается.

— Что в ней?

— Перелом шейных позвонков, ушиб затылка, вероятная смерть при падении. Я с выводом не спорю, однако падение могло быть вызвано не только неосторожностью.

— Почему ночной врач этого не отметил?

Левицкий пожал плечами.

— Его вызвали к человеку, лежавшему у подножия крутой лестницы. Запаха спиртного не было, но камердинер мог поскользнуться. Зимой подобные случаи происходят часто. Кроме того, наверху спал хозяин, который якобы запретил себя беспокоить. Когда очевидное объяснение удобно сразу всем присутствующим, врач тоже иногда перестаёт задавать вопросы.

— Вы говорите о коллеге с заметной откровенностью.

— Я говорю о человеческой природе. Она касается врачей не меньше, чем полицейских.

Гордеев сделал вид, что не услышал последней части.

Левицкий снял полотно.

Громову было около пятидесяти. Он лежал на левом боку, одна нога оставалась на нижней ступени, другая подвернулась под тело. Лицо было спокойным, если не считать ссадины возле виска. На затылке запеклась кровь. Правая рука лежала под грудью, левая была вытянута к перилам.

Соболев опустился на корточки.

— Тело перемещали?

— Ночной врач поворачивал его для осмотра, затем вернул приблизительно в прежнее положение, — ответил Гордеев. — Точной фотографии до перемещения нет.

— Значит, положение тела мы можем учитывать только с оговоркой.

Он осмотрел ступени. На ребре третьей снизу виднелся тёмный след. Выше на стене была содрана штукатурка. Чугунные перила казались целыми.

— Если он поскользнулся наверху, почему нет следов на промежуточных ступенях?

Левицкий указал на правое плечо покойного.

— Ушиб только здесь и на затылке. Он не катился по всей лестнице. Скорее перелетел через несколько ступеней или был толкнут возле нижнего поворота.

— Падения достаточно, чтобы сломать шею?

— Если удар пришёлся так, как я предполагаю, вполне. Но человек мог успеть ухватиться за нападавшего.

— За перила он не хватался?

— На ладони нет свежей ржавчины или пыли. Кисть была сжата, и ночной врач её не разжал. Посчитал, что началось окоченение.

Соболев посмотрел на Гордеева.

— Понятые поблизости?

— Двое дворников ожидают в кухне.

— Позовите их. Руку будем раскрывать при них и внесём всё найденное в протокол.

Пристав послал городового. Когда понятые пришли, Левицкий осторожно разогнул пальцы покойного. В ладони обнаружилась круглая тёмная пуговица с коротким обрывком нити. Между пальцами прилипли несколько шерстяных волокон.

Гордеев наклонился ближе.

— Пуговица могла оторваться от сюртука Громова при падении.

— Сравните, — предложил Соболев.

На одежде камердинера все пуговицы были на месте. Они оказались простыми, костяными и заметно меньше найденной. Чужая пуговица была обтянута матовой тканью, а на внутренней стороне металлического основания виднелись две крошечные насечки.

— Дорогая работа, — заметил Гордеев. — Не для камердинера.

— Цена пока не важна. Важно, что она чужая.

Левицкий пинцетом снял волокна и положил их на белую бумагу.

— Тёмно-серые, возможно, шерсть с примесью. Точнее скажет специалист.

— На одежде Громова такая ткань есть?

Врач осмотрел воротник, рукава и полы сюртука.

— Нет. Его пальто висит внизу, возле кухни. Оно коричневое и грубее.

Соболев попросил Гордеева продиктовать писарю описание находок. Пуговицу завернули отдельно, волокна поместили в бумажный пакет, края опечатали. Он следил, чтобы в протокол вошло не только место обнаружения, но и то, кто разжал пальцы, кто присутствовал и куда передали предметы.

Пристав наблюдал за ним с мрачным вниманием.

— Вы уже считаете, что Громова столкнули?

— Я считаю, что перед смертью он держал чужую пуговицу и волокна чужой одежды. Это может означать борьбу. Может — попытку удержаться. Может — событие, случившееся раньше. Если мы назовём вывод до проверки, то сделаем подарок человеку, который устроил эту сцену.

— Какую сцену?

— Пока только лестницу, удобную для несчастного случая.

Левицкий снова накрыл тело.

— Есть ещё одна подробность. На подошвах Громова мокрый песок, а на ступенях выше площадки песка почти нет. Он выходил во двор или на улицу незадолго до смерти.

— Кухарка утверждает, что он не покидал дома, — сказал Гордеев.

— Значит, кухарка не видела, как он уходил, — ответил Соболев. — Это не одно и то же.

Он поднялся и осмотрел служебный выход. У порога снег превратился в серую кашу. Следы множества ног уже перемешались. Здесь работали городовые, ходили дворник, врач и прислуга; искать отдельный отпечаток было поздно.

— Кто-нибудь проверил карманы Громова?

— Ночной городовой. Нашёл ключи, два рубля, платок и записную книжку. Всё передано мне.

— Книжку открывали?

— Только пролистали. Последняя запись сделана несколько дней назад.

— Ключи подходят к помещениям Ровинского?

— Один от служебного входа, второй от комнаты Громова. Есть ещё маленький ключ, назначение пока неизвестно.

— Опишите его отдельно. И не пробуйте все замки подряд. Следы на бородке могут пригодиться.

Гордеев кивнул писарю.

Они поднялись на второй этаж. У служебного входа в квартиру Ровинского собралась прислуга: кухарка, молодая горничная и пожилая экономка. Все трое выглядели так, словно с ночи отвечали на одни и те же вопросы, но ни разу не услышали объяснения.

Экономка представилась Варварой Кирилловной.

— Сергей Алексеевич велел не беспокоить его до восьми, — сказала она. — Он часто работал ночью. Мы не знали, что там случилось.

— Кто слышал распоряжение лично? — спросил Соболев.

— Павел передал.

— Сам Ровинский ничего вам не говорил?

— Нет. Он вернулся поздно и сразу прошёл в кабинет.

— Вы видели его?

— Издали. Я уже уходила в свою комнату. Павел принял пальто и портфель.

— В каком часу это было?

— Без четверти двенадцать или немного позже.

Горничная покачала головой.

— Позже, Варвара Кирилловна. На кухне часы пробили двенадцать, когда экипаж только подъехал.

Экономка посмотрела на неё строго.

— Кухонные часы спешат.

— На семь минут, — сказала девушка. — Павел сам проверял.

Соболев перевёл взгляд с одной женщины на другую.

— Значит, Ровинский вошёл в дом приблизительно без пяти двенадцать. Был один?

— Из экипажа вышел один, — ответила горничная. — Кучер уехал.

— После него кто-нибудь звонил?

— Я не слышала.

— А со двора?

— Служебный вход открывал Павел. Мы не следили за каждым его шагом.

Экономка недовольно добавила:

— В приличном доме прислуга не подслушивает у входа.

— В доме, где за одну ночь погибли хозяин и камердинер, привычные правила придётся ненадолго изменить, — сказал Соболев. — Когда вы видели Громова последним?

Кухарка перекрестилась.

— Около часу он вошёл на кухню. Был бледный, будто его напугали. Спросил, где его пальто. Я сказала, что внизу. Он взял его и ушёл.

— Куда?

— Не объяснил.

— Вы сообщили об этом ночному городовому?

Женщина опустила глаза.

— Он не спрашивал.

— А вы не сочли важным сказать, что человек перед падением куда-то выходил?

— Я тогда не знала, что он выходил. Думала, спустился за углём или проверить запор.

— В пальто?

— Ночью во дворе холодно.

Ответ был разумным, но слишком поздним.

— Когда Громов вернулся?

— Не видела. Я легла. Потом дворник поднял шум.

— Ровинский знал о смерти камердинера?

— Мы не будили Сергея Алексеевича. Павел передал, что до восьми нельзя входить ни при каких обстоятельствах.

— Даже если Павел погиб?

Экономка сжала губы.

— Ночной городовой сказал, что хозяина можно известить утром. Он решил, что несчастный случай уже понятен. Варвара Кирилловна боялась ослушаться, а я… — Кухарка запнулась. — Я не подумала, что они могут быть связаны.

— Именно поэтому я спрашиваю не о вашей вине, а о том, что вы видели.

Соболев повернулся к горничной.

— Кто вошёл в кабинет утром?

— Я. В семь часов принесла кофе. Постучала, ответа не было. Подумала, Сергей Алексеевич уснул. Потом увидела, что кабинет не заперт.

— Разве ночью его запирали?

— Обычно да. Изнутри.

— Сегодня замок был открыт?

— Я нажала ручку, и дверь подалась. Сергей Алексеевич сидел в кресле. Сначала я решила, что он спит. Потом увидела пистолет и кровь.

Девушка говорила без слёз, но сцепленные пальцы побелели.

— Вы входили?

— Сделала два шага. Поставила поднос на столик у стены и позвала Варвару Кирилловну.

— К телу подходили?

— Нет.

— Окно трогали, бумаги поднимали, оружие перемещали?

— Ничего не трогала.

Экономка подтвердила:

— Я вошла следом, увидела Сергея Алексеевича и сразу послала дворника за полицией. Пистолет лежал у кресла. В кабинете пахло гарью.

— Вдова где?

— Вера Сергеевна со вчерашнего вечера не возвращалась.

— Куда она уехала?

— Мне не сообщали.

— У супругов были отдельные комнаты?

Варвара Кирилловна посмотрела на пристава, словно решая, насколько допустимо обсуждать подобное.

— Последний год они жили каждый своей жизнью. Но внешне соблюдали приличия.

— Сейчас внешние приличия интересуют меня меньше внутренних обстоятельств. Когда Вера Сергеевна покинула дом?

— Около восьми вечера. Вызвала извозчика.

— Одна?

— Одна.

— Багаж был?

— Небольшой саквояж.

Гордеев тихо сказал:

— Её разыскивают.

Соболев попросил никого из прислуги пока не отпускать и прошёл в парадную часть квартиры.

Кабинет Ровинского находился в конце коридора. Перед входом стоял городовой. К ручке уже привязали бумажную ленту с печатью полиции. Гордеев разорвал её при понятых и первым вошёл внутрь.

Комната была просторной, с двумя окнами на Сергиевскую. Тяжёлые портьеры оставались задёрнутыми наполовину. Электрическая лампа на письменном столе горела, хотя дневной свет уже проникал сквозь стекло. Воздух был тяжёлым: табак, гарь, кровь и едва заметный запах оружейного дыма.

Сергей Алексеевич Ровинский сидел в кресле у стола. Голова была откинута вправо, на виске темнела входная рана. Правая рука лежала на подлокотнике, левая свисала. Пистолет находился на ковре возле правой ножки кресла, но не прямо под кистью, а ближе к столу, словно его отодвинули носком.

Соболев не стал подходить к оружию. Он обошёл кресло по краю ковра и остановился так, чтобы видеть тело сбоку.

Ровинскому было немногим больше пятидесяти. Даже смерть не лишила его лицо выражения сдержанного недовольства. На нём оставались жилет, белая рубашка и домашний пиджак. Галстук был ослаблен. Верхняя пуговица воротника расстёгнута.

Левицкий вошёл следом.

— Вы уже осматривали руку? — спросил Соболев.

— Только внешне. Я ждал вас и следователя.

— Что заметили?

— Выстрел произведён с близкого расстояния, но не вплотную. Окончательно скажу после исследования. На коже у раны есть следы пороха, однако расположение их не совсем обычное для самоубийства.

— Правая рука?

— Видимой копоти на пальцах нет. Это ещё не доказательство: оружие могло дать мало осадка, руку могли вытереть, покойный мог стрелять иначе. Но проверить необходимо.

Гордеев посмотрел на пистолет.

— Ровинский был правшой. В бумагах есть его подписи, прислуга подтверждает.

— Тогда оружие должно было выпасть ближе к кисти или к внешней стороне кресла, — сказал Соболев. — Здесь оно лежит у стола. Но и положение пистолета само по себе ничего не решает. Тело могли задеть при обнаружении.

Горничная утверждала обратное, но Соболев не собирался строить вывод на одном испуганном свидетельстве.

Он попросил фотографа снять общий вид, затем оружие, руки покойного и положение кресла. Только после этого пистолет подняли за рифлёную часть рукояти через чистую ткань.

— Один патрон израсходован, — сообщил Гордеев. — Остальные в барабане.

Оружие было небольшим револьвером иностранной работы. На рукояти имелась серебряная пластинка с инициалами С. Р.

— Принадлежал хозяину, — сказал пристав. — Экономка узнала.

— Где его обычно хранили?

— В правом ящике стола.

Ящик был выдвинут на ладонь. Замок не повреждён. Внутри лежала коробка патронов, несколько писем и пустой кожаный футляр.

— Если Ровинский решил застрелиться, он достал револьвер привычным образом, — рассуждал Гордеев. — Сел в кресло, написал записку и выстрелил.

— Где записка?

Пристав указал на лист, лежавший между чернильницей и пресс-папье.

На нём рукой Ровинского было написано: «Прошу никого не винить. Я принял решение добровольно».

Соболев прочитал, не касаясь бумаги.

— Почерк проверяли?

— Экономка считает, что его. Вызвали письмоведа.

— Чернила ещё не исследованы?

— Нет.

— Бумага из этого кабинета?

— На столе лежит такая же.

— Тогда пока это записка, найденная рядом с телом. Не больше.

Гордеев сдержал раздражение.

— Если каждую вещь называть только местом её обнаружения, мы до вечера не произнесём ни одного вывода.

— Зато к вечеру наши выводы не придётся забирать обратно.

Соболев наклонился к правой руке покойного. Пальцы были слегка согнуты. На коже не видно ни серого налёта, ни мелких точек ожога. Манжета чистая. Рука лежала слишком спокойно, будто её уложили после того, как она перестала принадлежать человеку.

— Снимите с пальцев и ладони всё, что сможете, — сказал он врачу. — И сравните с контрольным выстрелом из этого револьвера.

Левицкий кивнул.

Из жилетного кармана выглядывала цепочка. Соболев попросил фотографа сделать ещё один снимок, затем через платок осторожно вынул часы.

Золотая крышка была закрыта. На ней виднелась неглубокая свежая царапина. Соболев нажал кнопку. Стрелки показывали двадцать минут первого.

— Они остановились от выстрела? — спросил Гордеев.

— Карманные часы не обязаны останавливаться, когда их владелец умирает. Это привычка дешёвых романов, не механизма.

Он приблизил часы к свету.

На белом эмалевом циферблате, возле минутной стрелки, тянулся тонкий сероватый след. Стекло было цело, но стрелка сидела чуть ниже часовой и почти касалась поверхности. У отметки «четыре» виднелась короткая дуга, будто металл протащили по эмали.