Ты – это Я

Глава 4

На следующий день Влад отправился на поиски работы. Спешить, конечно, не стоило – впереди была целая жизнь, но и затягивать эту неопределённость, это пребывание в подвешенном состоянии, тоже не имело смысла. Внутри копилась тревожная энергия, требующая выхода в дело, в рутину, в знакомый с завода «Ташсельмаш» заводской гул. Мечтал он, разумеется, о многом: чтобы работа была не пыльная, желательно в помещении, чтобы платили хорошо и, что самое главное, обеспечили общежитием. Отдельная комната – вот она, вершина одесской эфемерной мечты. Но суровая реальность в лице трудовой книжки, где чёрным по белому значилось «токарь 2 разряда», резко обрезала крылья фантазиям. Серьёзной профессии он ещё не получил, а значит, и выбирать было не из чего. Пришлось сосредоточиться на поиске заводов – царстве стружки, машинного масла и звонкого металла. Опыт работы на гиганте, коим был «Ташсельмаш», имелся, и это придавало ему какую-никакую уверенность.

Своих новых соседей по комнате он пока в свои планы не посвящал. Между ними уже возникла странная, почти семейная связь из-за близости коек и общих макарон, но мысль о сворачивании с проторённого всеми пути к институту казалась ему чем-то вроде дезертирства. Пусть пока думают, что он, как и они, готовится штурмовать университетские твердыни.

К его искреннему удивлению, больших, серьёзных заводов, дышащих мощью, подобных родному «Ташсельмашу», в Одессе не обнаружилось. По крайней мере, объявлений таких ему не встречалось. Город, как выяснилось, жил другими ритмами. Он требовал водителей, каменщиков, изолировщиков на вечно строящееся что-то, разнорабочих, стропальщиков. В газетных столбцах и на заляпанных объявлениях пестрели призывы к сверловщикам в мелкие мастерские, но вот чтобы «Требуются токари на машиностроительный завод» – такого Влад не находил. Однако время на поиски ещё было, и он, засунув руки в карманы легкой куртки, принялся изучать город методично, без паники.

Одесса постепенно раскрывалась перед ним не как точка на карте, а как состояние души. Он, бывало, просто бродил, сбиваясь с центральных улиц в глухие переулки, заглядывая в знаменитые одесские дворы-колодцы. Это был неиссякаемый источник наблюдений. Коренные одесситы, с их неповторимым говором, где «ш» мягко сливалось с «х», а ирония была второй кожей, казались ему актёрами в грандиозном, никогда не заканчивающемся спектакле. Их стремительные перепалки из-за места у водопроводной колонки или развешанного белья были похожи на отточенные дуэты, а мимика – на гротескные маски древнего театра. Влад ловил обрывки фраз, улыбался про себя и чувствовал себя немного этнографом, затерявшимся в племени остроумных и свободолюбивых аборигенов.

А иногда его тянуло к морю. Он находил какой-нибудь заброшенный, непарадный пляж, где вместо шезлонгов валялись выброшенные волнами доски, и, устроившись на полусгнившей, разболтанной скамейке, часами смотрел на горизонт. Море здесь было другим – не курортно-лазурным, а глубоким, философским, вечным. Он наблюдал, как волны – то сердитые и шумные, вздымая грязноватую пену, то вдруг уставшие и виновато-тихие – накатывали на берег и отползали обратно, унося с собой окурки и ракушки. В этом был гипнотический, очищающий ритм. В такие минуты казалось, что все проблемы – и с работой, и с институтом – такие же мелкие и несущественные, как песчинки под ногами.

В этих неспешных, почти медитативных прогулках его иногда сопровождала Зина. С ней одной он мог быть откровенен. Только она знала, что Влад, вместо того чтобы корпеть над учебниками и бегать на консультации в ОГУ, высматривает на столбах заветные объявления. Отношения их были тёплыми, дружескими, но в воздухе уже витало невысказанное «пока». Их тянуло друг к другу с тихой, неуверенной силой. Разговоры были как бы ни о чём – о вкусе одесских чебуреков, о духоте в комнате, о крикливых чайках, – и в то же время обо всём на свете. Зина приехала из Новой Каховки и с нежностью, чуть граничащей с грустью, говорила о своём зелёном, пахнущем водой и акациями городке. Оказалось, что её мама – учительница. Это открытие стало маленьким мостиком между ними, ведь и мать Влада отдала школе всю жизнь. В этой общности судеб была какая-то особая теплота.

Однажды, возвращаясь с такой прогулки и прощаясь уже у дверей своей комнаты, Влад, захваченный порывом внезапной нежности и, возможно, желая закрепить эту близость, по-дружески, будто невзначай, чмокнул Зину в щёку. И сразу же увидел, как её большие, ясные голубые глаза потемнели, стали цветом моря перед бурей, а между бровей легла лёгкая, но чёткая складка.

–У меня, вообще-то, парень остался в Новой Каховке, – сказала она тихо, но очень чётко. – Он врач на «скорой помощи». Ждёт меня.

Она посмотрела прямо в глаза Владу– взгляд был не злой, а скорее печальный и предостерегающий – затем повернулась и скрылась за дверью, щёлкнув замком.

–Ну и дурак же я! – с горьким упрёком к самому себе прошептал Влад, оставаясь один в полутемном коридоре. – И чего полез со своим поцелуем? Куда торопился?

Между тем, в их общей комнате жизнь кипела вокруг нового кульминационного события – начались вступительные экзамены. Первым, кто сошёл с дистанции, оказался, как ни парадоксально, самый обаятельный и лёгкий на подъём – Егор. Не спасла ни его харизма, ни удивительный дар располагать к себе незнакомцев с первых слов, ни заразительный, искрящийся смех. На их факультете был бешеный конкурс, и на первом же экзамене, словно тупым серпом, «выкашивали» абитуриентов без всякой жалости. Теперь Егор сидел на своей покинутой кровати, непривычно сгорбленный и печальный, и машинально, без всякого интереса, складывал в чемодан разбросанные вещи. Комната, всего день назад оглашавшаяся его байками, вдруг осиротела.

Остальные, вернувшись после своего испытания, сидели за столом, заваленным конспектами, и с жаром обсуждали перипетии дня. У Влада экзамен был назначен на завтра, и он пребывал в тягостном раздумье – идти или не идти. Мысли путались, химические формулы упорно не желали выстраиваться в стройные ряды.

–А знаете, наш тихоня Мик сегодня устроил настоящий спектакль на экзамене! – весело, с некоторым даже восхищением, начал Артем, обводя всех взглядом и останавливая его на Миколе, который сидел, потупившись и разглядывая трещинку на столе. – Ну-ка, Мик, давай, выкладывай, как ты профессору нервы трепал?

–Да ничего особенного, – тихо, словно извиняясь, начал Микола. – Просто… когда преподаватель сказал, что не может поставить мне положительную оценку, я встал и спросил: «Почему? Потому что я с Западной Украины?» В аудитории, естественно, воцарилась мёртвая тишина, все обернулись. А председатель комиссии, важный такой, спрашивает у моего экзаменатора: «Он что, на все вопросы ответить не смог?» Тот аж побледнел и забормотал: «Нет, почему же, на остальные ответил, но на основной – нет». «А вы что, – спрашивает председатель, – разделили вопросы на основные и второстепенные?» Преподаватель сразу как-то сдулся, сморщился… В общем, поставили мне тройку и быстро отпустили.

–Молодец! – с силой хлопнул ладонью по столу Евгений. – Так их и надо, стереотипщиков. Нечего на людей по географическому признаку смотреть.

Эта история ненадолго вдохнула в Влада какую-то призрачную надежду.«Ладно, – решил он про себя, – завтра схожу. Авось, и мне повезёт с преподавателем или с билетом».

Утром он сидел на скрипучем стуле в аудитории, пахнущей мелом и старой древесиной, и тупо мямлил что-то невразумительное, глядя в билет. Первый экзамен, естественно, был по химии – науке, с которой у Влада отношения не сложились ещё в школе. За два года, прошедших после выпускного, химические формулы и уравнения в его голове не просто перешли на скамейку запасных, а, кажется, вовсе покинули стадион, оставив после себя лишь чистое, выметенное пустое пространство.

Преподаватель,молодой, с умными, весёлыми глазами, похожий скорее на старшего товарища, пытался его вытянуть. Подсказывал, кивал ободряюще, задавал наводящие вопросы – видимо, искренне хотел помочь.

–Ну, что же ты молчишь? Давай, соберись, подумай, – говорил он, понизив голос. – Мужиков-то на факультете почти нет, одни девчата. Это же неправильно! Давай хоть что-нибудь, сдвинься с мёртвой точки.

Но Влад лишь глубже уходил в себя,в свой стыд и беспомощность. Слова застревали где-то в горле. Когда он, наконец, покидал аудиторию с несмываемым клеймом «неуд» в зачётке, единственным, кто выглядел искренне расстроенным, был тот самый весёлый парень-преподаватель. Его разочарование было даже горше собственного провала.

– Всё, хватит заниматься ерундой, – бубнил Влад себе под нос, выходя на залитую солнцем улицу, где жизнь шла своим чередом, абсолютно не интересуясь его академическими трагедиями. – С завтрашнего дня – только работа, серьёзный поиск. Хотя… к чему ждать завтра?

Он направился к ближайшей доске объявлений,этому народному стону и надежде, и почти сразу взгляд его наткнулся на спасение. Листок, напечатанный на старой, скрипящей машинке, гласил, что завод имени Октябрьской Революции (ЗОР) объявляет набор рабочих. В заветном списке профессий значились и токари. Сердце ёкнуло.

«Ну,что ж, – с горьковатой иронией подумал Влад. – Это, видимо, судьба.

Завод оказался в районе Пересыпи. Отдел кадров помещался в невысоком административном здании, и в коридоре уже толпилось человек десять – такие же, как он, ищущие, с надеждой и усталостью в глазах. Пока очередь неспешно двигалась, Влад принялся разглядывать агитационные плакаты на стенах. Из них он быстро выяснил, что ЗОР – это царство земли и плуга. Завод специализировался на выпуске навесных трехкорпусных плугов для бескрайних советских полей.

«Так вот она,ирония судьбы, – мысленно усмехнулся Влад. – В Ташкенте – «Ташсельмаш» с хлопкоуборочными, здесь – ЗОР с плугами. Буду всю жизнь кормить страну, сам оставаясь на голодном пайке в общежитии. А где же, интересно, заводы, что делают космические корабли или грозные машины для армии? Видно, не для меня они».

Инспектором отдела кадров оказалась женщина приятной,слегка уставшей наружности. Она выслушала Влада, полистала его документы и кивнула с деловой готовностью.

–Завтра приходите со всеми бумагами, я оформлю направление в первый цех. Токари нам очень нужны. То, что у вас второй разряд, – ерунда, освоитесь. Работа сдельная, сможете хорошо зарабатывать.

–А как насчёт общежития? – задал Влад главный, мучивший его вопрос, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула надежда.

Женщина улыбнулась,и в её улыбке была вся мудрость кадровика, видавшего тысячи таких, как он.

–Всё решаемо, – сказала она уклончиво, но обнадеживающе. – Устраивайтесь сначала, вольётесь в коллектив, а там уж и о жилье поговорим конкретнее.

Выйдя на улицу,Влад сделал глубокий вдох. Воздух Пересыпи был насыщен запахами моря, мазута и пыли. Путь был ясен. Университетский сон растаял, как мираж. Впереди был цех, станок, стружка, звон металла и тяжёлая, но честная работа. И где-то там, в туманной дали, – заветная комната в общежитии. Он тронулся с места, и шаг его, наконец, приобрёл твёрдость и определённость. Одесса переставала быть просто декорацией, она становилась местом действия его новой, ещё не написанной главы.

Глава 5

Через день Влад официально стал рабочим Завода Октябрьской Революции. Судьба, покрутившая его в водовороте студенческих неудач, наконец, вынесла на твёрдый, пахнущий машинным маслом и металлической стружкой берег. В первом цехе, куда его направили после кадров, царил оглушительный, но стройный хаос: рёв станков, шипение пневматики, переклички голосов, заглушаемые этим индустриальным оркестром. Его провели мимо рядов железных исполинов, у некоторых из которых, прилипшие к окулярам, копошились люди, и указали на одинокий токарный станок у проходной.

– Вот твоё царство, – сказал пожилой мастер с умными, усталыми глазами, похлопав по холодной станине. – Осваивайся. График у тебя, браток, – третья ночная. С двенадцати ночи до восьми утра. Иди домой, поспи перед сменой. Выглядишь, будто месяц на вахте отстоял.

Домой. Слово прозвучало как издёвка. Где он, этот дом? Вспомнилась каморка в общежитии, но она осталась в прошлой, абитуриентской жизни. С жильём, как выяснилось, произошла «небольшая накладка». Влад, подавив вздох, развернулся и снова зашагал в отдел кадров, по пути уже представляя, как будет ночевать в углу цеха на ящиках с бракованными деталями.

Инспектор отдела кадров, женщина с добрым, но вечно озабоченным лицом, встретила его виноватым взглядом, нервно перебирая стопку бумаг на столе.

– Вы знаете, тут небольшой конфуз вышел… вы только не волнуйтесь, – заговорила она быстро. – Место в мужском общежитии освободится, но только через несколько дней. Мы решаем вопрос.

«Меня бы устроило сейчас и место в женском», – с горьковатой усмешкой подумал Влад, мысленно представляя скандал. Вслух же он спросил с подчёркнутой, почти театральной, покорностью:

–И что же, теперь мне в цехе ночевать? На инструментальных ящиках?

Он, сам того не ведая, был недалёк от истины. По крайней мере, эту ночь ему пришлось бы провести именно так. Но инспектор оживилась.

– Ну, что вы! Мы уже всё уладили. Сейчас вы идёте в профком и получаете путёвку. В заводской санаторий «Заря»! С проживанием и питанием. Бесплатно. Так что вы даже сэкономите.

Такого поворота Влад не ожидал. Обрадовался, конечно. Мысль о санатории, даже заводском, казалась чем-то из мира фантастики, наградой за перенесённые мытарства. «Поживу хоть как курортник, узнаю, что это такое», – решил он, направляясь в профсоюзный комитет.

Путь к заветной путёвке оказался квестом с элементами бюрократического абсурда. Его отправили в кабинет №10, оттуда – в 21-й, и уже в третьем кабинете какая-то шустрая девчонка с голосом, напрочь сорванным на комсомольских и профсоюзных собраниях, или футбольных матчах, выписала ему направление.

–На шестом фонтане, – проскрипела она ему вслед, словно выдавая пароль.

Шестой фонтан. Противоположный конец Одессы. Два трамвая, полтора-два часа в пути. «Что ж, для третьей смены – даже удобно, – философски рассудил Влад, стоя на остановке и глядя на розовеющее в предзакатном свете небо. – Вечером не спеша туда, утром не спеша обратно. А вот если бы первую… Господи, это во сколько же надо вставать, чтоб к восьми здесь быть?» Он задал себе этот риторический вопрос и поспешил от него отмахнуться – будущее было туманно, и лучше было не пугать себя заранее.

Дорога заняла полтора часа. На шестом фонтане, среди одноэтажных домиков и зелени, начались новые поиски. «Заря» ЗОРа не была похожа на представления Влада о санаториях – никаких белоснежных корпусов с колоннадами. После долгих расспросов он вышел к длинному, выцветшему от солнца деревянному бараку с вывеской «Столовая „Заря“». Рядом ютилось такое же одноэтажное здание администрации. В воздухе пахло морем, пылью и сладковатым запахом перезрелых фруктов.

Директор санатория оказался молодым, энергичным парнем в спортивной майке – типичным выдвиженцем из профкомовского актива. Он бегло взглянул на направление, повертел его в руках и с деловой ухмылкой передал девушке с невероятно звонким, пионерским голосом.

–Марина, ставь товарища на довольствие и проводи к палаткам.

– К палаткам? – не удержался Влад, когда они вышли на улицу.

– Да-да! – звонко отрапортовала Марина, и её голосок, казалось, заставил дрогнуть листву на ближайшей акации. – У нас все отдыхающие живут в палатках, прямо на берегу! А кушают тут. Вы, наверное, голодные? Пойдёмте, я вас накормлю, а потом к морю.

– Вот с этого и надо было начинать, – мысленно вздохнул Влад, следуя за ней в прохладную полутьму столовой.

Ему «наскребли» на тарелку остатки от обеда – холодную гречку с тушёнкой, налили стакан мутного компота и, как вишенку на торт, поставили две тарелки: с помидорами и с мелким, потрескавшимся от жары виноградом. Влад съел всё с благоговением голодного студента, для которого каждая такая трапеза была маленьким праздником.

Насытившись, он позволил себя вести к морю. «Пионерка» бойко шагала впереди, и вскоре из-за дюн показался пляж, усеянный телами загорелых людей, а на самом краю, у самой кромки прибоя, стояли пять больших, выцветших до блёкло-зелёного цвета армейских палаток. Обитатели этого курортного бивуака беззаботно валялись на песке, купались и ели виноград из общей жестяной миски, поставленной прямо на песок. Картина была одновременно идиллической и слегка абсурдной.

Владу выделили место на раскладушке в крайней палатке. «Что-то эти армейские койки в большом ходу в Одессе», – отметил он про себя, вспоминая свою первую ночь в городе на такой же вокзальной ночлежке. Он скинул сандалии, лёг на скрипучую сетку и посмотрел в полог палатки, где кружила муха. Потом вышел, сходил к воде, позволил тёплым мелким волнам омыть ноги. Покой, однако, был недолгим. Мысль, пронзившая, как ток: к двенадцати ночи кладовки со спецодеждой будут закрыты. Придётся опять мчаться на завод.

Так и вышло. Закончив все дела в цеху и получив засаленную синюю робу, возвращаться в палаточный рай у моря уже не имело смысла. Первая рабочая смена маячила на горизонте.

Она началась буднично, без лишних слов. Цех ночью был иным – менее шумным, но более таинственным. Станки стояли, как спящие драконы, и лишь несколько из них, включая тот, у которого работал молодой парень, рычали и плевались стружкой. Влада приставили к нему в подмастерья – резать какие-то втулки из сорокамиллиметровой трубы. Пожилой мастер, тот самый, с умными глазами, появился как тень.

–День постоишь, присмотришься, а с завтрашнего – начнёшь самостоятельно пахать, – изрёк он, оценивающе глядя на новичка.

– Вы хотите сказать, «ночь постоишь» и с «завтрашней ночи», – не удержался Влад, доброжелательно улыбаясь. Мастер внимательно, почти пристально посмотрел на него, хмыкнул что-то себе под нос вроде «ну, ты даёшь, студент» и растворился в полумраке цеха.

До четырёх утра все шло терпимо. Новизна, адреналин, запах металла бодрили. Но после, как тяжёлый, невидимый груз, навалился сон. Веки наливались свинцом, мир расплывался, и Влад, стоя у станка, беспрестанно зевал, пытаясь сосредоточиться на монотонном движении резца. Молодой токарь, его временный наставник, сжалился.

–Иди в раздевалку, вздремни часик. Только, смотри, не проспи смену. Старик, – он кивнул в сторону, где должен был быть мастер, – тоже где-то кемарит, но под конец объявится. Учует.

Раздевалка пахла потом, табаком и олифой. Влад прилёг на узкую, жёсткую деревянную скамью, подложив под голову свёрнутую брезентовую рукавицу. И случилось чудо: едва он закрыл глаза, как провалился в глубокий, беспросветный сон, в котором жёсткие доски превратились в широченную пуховую перину, а колючая рукавица – в невесомую подушку из лебяжьего пуха. Это был сон без сновидений, абсолютная, блаженная пустота.

Разбудил его тот же напарник, тряся за плечо. Владу показалось, что прошла минута.

–Вставай, уже семь! Сейчас мастер придёт, всё проверять.

С трудом оторвавшись от волшебного ложа, с ощущением, что его вытаскивают со дна тёплого моря, Влад побрёл к станку. Тело было ватным, мысли – путаными. Мастер появился ровно через пятнадцать минут, бодрый и свежий. Покрутив в руках готовые втулки, он подошёл к Владу, доставая потрепанный блокнот.

–Завтра станешь за вон тот станок, – он ткнул пальцем в сторону одинокого агрегата. – И будешь резать вот эти штуки. Всё понятно, студент?

Он безошибочно угадал его происхождение. В этом «студент» прозвучала не насмешка, а констатация факта, даже с оттенком не то чтобы уважения, а своеобразного признания иной породы.

Так закончилась первая смена. Впереди, за розовеющим горизонтом, маячили новые перемены, знакомства, друзья. Возвращаясь в санаторий на трамвае, Влад сделал крюк, заехал в своё бывшее студенческое общежитие – забрать оставшиеся вещи и, чего уж греха таить, увидеть Зину.

В комнате царил запустение. Из его соседей держался только тихий, вечно затюканный Микола из Западной Украины, который, стиснув зубы, продолжал сдавать вступительные на твёрдые трояки. Их бывший вожак, харизматичный Евгений, пал на ниве высшей математики. В соседней шестой комнате тоже были потери, но Зина, ещё держалась на плаву. Они пили чай из эмалированной кружки, передавая её по кругу, и Влад рассказывал о заводе, ночных сменах и палатках на берегу. Слушали с интересом, с завистью к его обретённой стабильности и с грустью от того, что их общий путь разошёлся. Прощаясь, он чувствовал, как позади остаётся не просто комната, а целая эпоха – шумная, бесшабашная, полная абсурдных надежд.

Выйдя на улицу с потрепанным чемоданом в руке, он вздохнул полной грудью. Воздух был уже другим – не тревожным, предгрозовым воздухом абитуриентской неустроенности, а спокойным, солёным от моря ветром взрослой, пусть и начинающейся с ночных смен и брезентовых палаток, жизни. Впереди была дорога на шестой фонтан, к шуму прибоя под брезентовым пологом, а после – снова в цех, к рёву станков. И в этой череде было что-то новое, своё, пусть и неуютное, но уже настоящее.

Глава 6

Совмещать работу в ночь с отдыхом в палаточном санатории оказалось не совсем то, на что рассчитывал Влад. Конечно, плюс был, не надо было вставать раньше солнца, спешить на работу и с работы, чтобы успеть на ужин, но отсыпаться днём в палатке, когда вокруг кипит курортная жизнь, оказалось пыткой. Солнце жарило брезент, превращая спальник в парную. А за тонкой стенкой начинался ежедневный карнавал: отдыхающие сновали туда-сюда с криками и смехом, визжали, накрываемые волной, азартно гоняли мяч в волейбол, устраивая межсанаторные чемпионаты. Влад пытался бороться: затыкал уши ватой, похожей на клочья облаков, накрывался с головой одеялом, пытаясь создать иллюзию ночи и тишины. Бесполезно. Шум проникал повсюду – он вибрировал в земле, пульсировал в нагретом воздухе, бился в висках.

Молодой организм, требовавший свои законные восемь часов, катастрофически их недобирал. Сон стал редким, поверхностным гостем. Влад превратился в лунатика. На работе он почти спал на ходу у своего станка, механически выполняя движения, а днём бродил по пляжу бледной тенью, зомби в плавках, безучастно наблюдая за тем самым весельем, которое его же и убивало.