Сплетающие Тени 2: Возрождение

Глава

Вот мы и сделали 2 часть про нашего великого Шамана Хосе, приятного чтения мой друг!

Глава 1: Возрождение

Хосе очнулся у кромки леса, там, где трава становилась жесткой и седой от песка, нанесенного ветром из Великой Пустоши. Он плохо помнит. Та битва дала о себе знать. В руке он сжимал горсть пепла — всё, что осталось от материального тела наставника. Точнее, от того, что Урх называл телом последние двадцать лет: спрессованный воск, пучки трав, кости мелких животных и немного глины, смешанной с водой. Голем. Голем, в котором жил дух величайшего шамана по эту сторону Срединного хребта.Теперь голем испепелился. А дух...— Ты слышишь меня? — тихо спросил 20-летний Хосе, обращаясь к пеплу.Пепел молчал. Это было самым страшным.Раньше, когда Урх злился, он насылал на Хосе кусачих духов-муравьев. Когда был доволен, в воздухе сам собой начинал пахнуть мед и поджаренный мох. Сейчас не было ничего. Воздух пах только гарью и солью. Мир духов, еще вчера кишащий голосами, тенями и сделками, стал стерильно чистым. Словно кто-то огромный и равнодушный прошелся по нему влажной тряпкой.Хосе разжал пальцы. Серые хлопья упали на песок, и ветер тут же подхватил их, закружил в миниатюрном смерче и унес в сторону пустоши.— Хорошо, — произнес Хосе, поднимаясь на ноги. Голос его звучал глухо, но в нем прорезалась знакомая упрямая хрипотца. — Ты ушел. Классический Урх. Весь в своем репертуаре.Он ждал, что где-то на границе сознания раздастся знакомое ворчливое «Заткнись, мальчишка». Но тишина была абсолютной. Даже тени стали короче, словно боялись привлечь внимание.И тогда Хосе наконец осознал масштаб катастрофы.Урх не просто умер. Он сгорел, защищая его от Глашатая Бездны. Сгорел полностью, принеся в жертву не только временную оболочку, но и ту часть своего духа, что удерживала их общий договор. Договор ученичества. Тот самый якорь, который позволял Хосе чувствовать границу между мирами и не теряться в Нижнем мире, как слепой котенок.Теперь якоря не было.Хосе стоял один на выжженном участке земли. Пять лет обучения. Пять лет он жаловался на строгость Урха, на его дурацкие загадки и привычку будить его в три часа ночи ударом бубна по голове, чтобы показать «интересную конфигурацию лунных духов». И все эти пять лет он знал, что за его спиной стоит сила. Ехидная, ворчливая, порой жестокая, но сила.Теперь за спиной была только пустота.— Значит, так, — сказал Хосе вслух, обращаясь к ящерице, которая выползла погреться на камне. Ящерица смотрела на него с выражением крайнего неодобрения. — Скорбь — это непозволительная роскошь. Урх сам говорил, что мертвые не любят, когда живые тратят время на сопли. Надо думать.Думать было о чем. Глашатай Бездны, древняя тварь, которую Урх запечатал в корнях мира еще во времена молодости нынешних гор, вырвался. Или почти вырвался. Урх своей жертвой не уничтожил его, а лишь отсрочил неизбежное. Запечатал снова, но уже второпях, на живую нитку, как говорил сам наставник.«Если я уйду, — сказал тогда Урх, — печать продержится год. Может, чуть дольше, если духи будут в хорошем настроении. Ты должен найти другого Хранителя. Того, кто знает Истинные Слова. Или выучи их сам».— Легко сказать, — пробормотал Хосе, потирая виски. — «Выучи Истинные Слова». Ты мне даже азбуки духов не оставил, сжег все таблички вместе с собой.И тут он замер.В голове, словно эхо далекого грома, пронеслась мысль. Не его мысль. Чужая, острая, как осколок обсидиана. Она не была облечена в слова, скорее, в образы и ощущения: запах горелого воска, холод медной чаши, танец трех теней при свете семи лун...Видение длилось лишь мгновение, но Хосе вцепился в него, как утопающий в корягу. Это был след. Урх не мог оставить его совсем без ключа. Возможно, во время высшего сожжения, когда дух наставника соприкоснулся с абсолютной энергией, часть его памяти, знаний, просто выплеснулась наружу и осела на ближайшем живом существе. То есть на Хосе.— Значит, пазл все еще здесь, — прошептал Хосе, и впервые за день его губы тронула бледная улыбка. — Просто ты разбил его на тысячу кусков и распихал по самым темным углам моей головы.Это было похоже на Урха. Вместо того чтобы просто дать ответ, он превратил знание в квест. Воспитание через страдание — его любимый метод.— Чистый разум, — произнес Хосе, вспоминая один из первых уроков. — Он говорил, что сознание — это пыльный чердак. Иногда, чтобы найти нужное, туда надо зайти с метлой. Или с бубном.Хосе скинул с плеч пончо и остался в одной холщовой рубахе. Взглянул на пустошь. Солнце уже клонилось к закату, и тени выползали из своих дневных убежищ. Сейчас они были просто тенями, но с наступлением темноты граница истончится, и тогда... Без защиты Урха ему нельзя оставаться на открытом месте. Но и уходить было некуда.— Ладно. Начнем с бубна.Он подошел к своему походному мешку, который чудом не пострадал во время битвы. Развязал кожаный шнурок и вытащил бубен. Это был не просто музыкальный инструмент. Это была карта, компас и некий аппарат в мир духов, сделанная из натянутой кожи горного козла и расписанная охрой кровью самого Хосе.Он сел, скрестив ноги, прямо на холодную землю, положил бубен на колени и закрыл глаза. Где-то там, в закоулках разума, лежал первый фрагмент послания Урха. Танец трех теней при свете семи лун. Что это? Метафора? Воспоминание? Координаты?Хосе поднял колотушку.Первый удар прозвучал робко, неуверенно. Как у ребенка, который впервые стучит в дверь взрослого. Он прислушался к вибрации, расходящейся от центра бубна. В ответ — тишина.Второй удар был сильнее. Хосе вложил в него всю свою обиду, все одиночество и злость на старика, который оставил его с бомбой замедленного действия в одиночестве. Звук получился резким, требующим.И мир духов отозвался.Перед внутренним взором начали сгущаться тени. Сначала три смутных силуэта. Они действительно танцевали — медленный, гипнотический танец вокруг костра, которого не было. Хосе попытался приблизиться к ним, разглядеть лица, но чем ближе он подходил, тем быстрее они двигались, сливаясь в один темный вихрь.И вдруг всё остановилось.Хосе увидел семь огней, выстроившихся в линию на фоне абсолютной черноты. Семь лун? Нет, скорее, семь звезд, сложенных в особый узор, похожий на позвонки змеи. И эта змея указывала головой на восток. Туда, где за Великой Пустошью начинались Костяные горы.— Восток, — прошептал Хосе, открывая глаза. — Он посылает меня к Костяным горам.Сердце забилось быстрее. Это была не просто догадка, а четкое внутреннее знание. Первый фрагмент пазла встал на место. Там, в лабиринтах Костяных гор, живет тот, кто знает Истинные Слова. Или, по крайней мере, знает, где искать следующую часть шифра.Хосе бережно упаковал бубен обратно в мешок и закинул его на плечо. Оглянулся на место, где догорал костер. Только угли и пепел. Он вспоминал Пустыню Сонору где когда то сам жил и практиковался— Ты не облегчил мне жизнь, старик, — сказал он в пустоту. — Но я найду его. Я выучу слова. И когда Глашатай снова высунет свою морду, я встречу его во всеоружии. Обещаю.Где-то далеко, на самой границе слышимости, раздался раскат грома. Хотя небо было абсолютно чистым. Возможно, Урх, где бы он сейчас ни был, смеялся. Или ворчал. Или и то, и другое одновременно.Хосе развернулся лицом на восток, туда, где алел закат, словно свежая рана, и сделал первый шаг навстречу своей новой, одинокой и смертельно опасной судьбе.Где-то в пустоте, извиваясь в такт неслышной мелодии, три тени поплыли следом за ним, не отставая ни на шаг. Охота на истину началась.

Глава 2: Голоса

Пустошь встретила его тишиной. Не той уютной тишиной предрассветного леса, где поскрипывают сверчки и шелестит листва, а глубокой, вакуумной тишиной, от которой закладывает уши. Хосе шел уже третий день, и за это время не встретил ни одного живого существа. Даже стервятники, вечные спутники павших путников, не кружили над его головой. Это напрягало.

Странный это был переход. Костяные горы лежали на востоке, но обычному человеку, чтобы добраться до них, потребовалось бы идти через перевал Трех Ветров, делая крюк в две недели. Однако Хосе не был обычным человеком. Урх научил его срезать путь через Изнанку — сумрачное пространство между мирами людей и духов, где расстояния подчиняются не географии, а намерению.

Проблема заключалась в том, что Изнанка без проводника — самоубийство.

Раньше Урх просто брал его за шкирку, и пространство само расступалось перед ними, как вода перед носом лодки. Теперь же Хосе приходилось прощупывать дорогу самому, ориентируясь по едва уловимым колебаниям эфира. Это напоминало ходьбу по болоту с завязанными глазами: каждый шаг грозил провалом в Нижний мир, откуда без проводника не возвращаются.

— Сосредоточься, — пробормотал Хосе, вытирая пот со лба. Солнце палило нещадно, но ему было холодно — верный признак того, что он слишком близко подошел к границе. — Ты ищешь не горы. Ты ищешь ключ.

Он остановился и снова закрыл глаза.

Танец трех теней при свете семи лун.

Видение из первой ночи повторялось каждые сумерки, стоило ему провалиться в поверхностный сон. Три фигуры кружились, сплетаясь и расплетаясь, и каждый раз танец заканчивался на одном и том же движении: все три одновременно указывали в землю у своих ног. Что-то было скрыто там. Не в горах. Под ними.

— Не лезь под землю без приглашения, — вспомнил он еще одно наставление Урха. — Подземные духи обидчивы. Они считают, что все, кто ходит по земле, тычут им пятками в небо.

Но другого пути не было.

Хосе скинул мешок, достал бубен и на этот раз не стал бить в него. Вместо этого он расстелил его на песке, налил в центр немного воды из фляги и капнул туда же три капли собственной крови. Вода тут же потемнела, став похожей на жидкий обсидиан.

— Я, Хосе, сын Мары-травницы, ученик Урха-Без-Тела, — произнес он ритуальную формулу, стараясь, чтобы голос не дрожал, — прошу аудиенции у Хозяина Подземных Пустот. Пришел с миром, с подарком и с вопросом.

Подарком служила щепотка соли. Обычная соль, самая дешевая, которую он купил еще в деревне Трех Колодцев. Но для подземных духов соль была дороже золота — в их мире ее не существовало.

Хосе бросил кристаллы в темную воду.

Секунду ничего не происходило. Потом поверхность бубна пошла рябью, хотя ветра не было. Кровь и вода начали закручиваться в спираль, и из центра этой воронки ударил тонкий, ослепительно белый свет. Свет пульсировал, словно сердце какого-то древнего, непостижимого зверя.

— Мальчишка Урха, — раздался голос. Он шел не снаружи, а изнутри, пробираясь по костям, как холод. Голос был женским, но в нем слышался скрежет скальных пород и хруст тектонических плит. — Старый хитрец сгорел, а ты остался. Зачем пришел? Плакаться?

Хосе скрипнул зубами. Он ожидал снисходительного тона, но не настолько откровенного.

— Не плакаться, Госпожа, — ответил он, склоняя голову ровно настолько, чтобы выказать уважение, но не подчинение. — Мне нужен проход под Костяными горами. Там что-то спрятано. Что-то, что оставил мой наставник.

Воронка в бубне забурлила, и из нее выплеснулась капля черной жидкости. Капля упала на песок и тут же превратилась в скорпиона — черного, с семью сочленениями на хвосте. Скорпион замер, уставившись на Хосе бусинками глаз.

— Урх должен мне, — проскрежетала Госпожа Пустот. — Должен за ту ночь в Каньоне Плачущих Камней. Он обещал мне песню, способную усыпить Боль Земли. И не отдал долг. Сгорел. Теперь его долг висит на тебе.

Хосе мысленно выругался. Конечно. Классический Урх — оставил после себя не только квесты, но и невыплаченные кредиты в мире духов. И кредитором оказалась сама Хозяйка Подземных Пустот, древняя сущность, которую боялись даже шаманы уровня Урха.

— Что за песня? — осторожно спросил он.

Скорпион пошевелил жалом, и в воздухе повис образ: глубокая пещера, освещенная фосфоресцирующими грибами, и в центре — гигантский кристалл, пульсирующий болью. Вокруг кристалла — трещины, расходящиеся по всей пещере, словно вены. Боль Земли.

— Спой песню. Усыпи её. И тогда я открою тебе путь под горами.

— Я не знаю слов, — честно признался Хосе.

— Знаешь, — отрезала Госпожа. — Просто забыл. Урх зашил их в тебя, как зашивают золотые монеты в подкладку плаща. Вспоминай.

Скорпион дернул хвостом и пополз прочь, в сторону песчаных барханов. Хосе понял, что это проводник. Либо он последует за ним и справится с заданием, либо навсегда закроет себе путь под землю. И до Костяных гор будет добираться пешком, через перевал, теряя драгоценные недели. Недели, которых у мира не было.

Он закинул бубен в мешок и пошел за скорпионом.

Тот привел его неожиданно быстро — к расщелине в земле, узкой, словно шрам от ножа. Из расщелины тянуло сыростью и чем-то сладковатым, напоминающим запах гниющих орхидей. Хосе никогда не нюхал гниющих орхидей, но был уверен, что пахнут они именно так.

— Ненавижу подземелья, — прошептал он и полез внутрь.

Спуск занял, казалось, вечность. Стены туннеля были теплыми и влажными, а иногда — пугающе мягкими. Хосе старался не думать, по чьим внутренностям он ползет. В мире духов у всего была своя анатомия.

Наконец туннель расширился, и он вышел в ту самую пещеру из видения. Светящиеся грибы на стенах, кристалл в центре — огромный, выше человеческого роста, пульсирующий тусклым, болезненным оранжевым светом. И трещины. Десятки трещин, расходящихся от кристалла во все стороны, словно паутина.

Боль Земли.

Хосе подошел ближе. Кристалл гудел на низкой частоте, от которой сводило зубы и начиналась головная боль. Он чувствовал эту боль — она просачивалась через подошвы сапог, поднималась по ногам, скручивала внутренности. Это была боль самой планеты, уставшей от ран, которые ей наносили люди и духи.

— Песня, — напомнил скорпион, сидящий на камне у входа. — Или уходи.

Хосе закрыл глаза. Песня. Какая, к демонам, песня? Он не знал ни одной колыбельной — мать умерла, когда он был младенцем, а Урх... Урх вместо колыбельных рассказывал заговоры от сглаза.

Но что-то внутри него отозвалось.

Воспоминание пришло не через голову, а через тело. Его губы вдруг начали складываться в странные, незнакомые звуки. Гортань завибрировала на частоте, на которой люди не говорят. Язык задвигался, выписывая слова, которых он никогда не учил.

«Спи, каменное сердце, спи. Твои вены — русла рек, твои слезы — соль морей. Люди уйдут, духи уйдут, звезды погаснут. А ты останешься. Ты всегда остаешься. Спи.»

Мелодия полилась сама — протяжная, монотонная, лишенная привычного ритма. Это была не музыка для человеческих ушей. Это был резонанс самой земли.

Кристалл вздрогнул.

Пульсация замедлилась. Оранжевый свет стал бледнеть, переходить в мягкий, янтарный. Трещины на стенах начали затягиваться, словно раны на коже великана. Хосе пел, а из глаз его сами собой текли слезы — не от печали, а от чудовищного напряжения. Каждое слово вырывалось из него с болью, словно он рожал эти звуки.

Последний куплет он уже не пел, а хрипел.

И кристалл погас.

Пещера погрузилась в темноту, нарушаемую лишь мягким свечением грибов. Тишина стояла абсолютная, но это была уже не та мертвая тишина пустоши, а живая, наполненная тишина спящего ребенка.

— Принимается, — прошелестел голос Госпожи, и в нем впервые послышалось что-то похожее на уважение. — Долг Урха уплачен. Путь под горами открыт.

В стене пещеры, прямо напротив Хосе, засветилась арка прохода. За ней виднелись не камни, а густой, серебристый туман.

Скорпион, сидевший на камне, поклонился — насколько это возможно для скорпиона — и начал рассыпаться в пыль. Его миссия была окончена.

Хосе вытер лицо рукавом. В горле саднило, словно он проглотил битое стекло. В голове шумело. Но где-то глубоко внутри, в том самом потаенном чулане разума, куда Урх зашил свои секреты, зажглась еще одна искра понимания.

Первая часть ключа была не просто словом. Это была сама песня. Теперь он ее знал.

Он шагнул в серебристый туман, и проход за ним закрылся, оставив Боль Земли спать в темноте. До следующего раза. До следующего шамана, который придет и споет ей новую колыбельную.

Глава 3: Корни

Серебристый туман расступился, и Хосе понял, что стоит не на камнях, а на чем-то мягком и теплом. Пахло прелой листвой и чем-то кисловатым — так пахнет в дупле старого дерева, где поселилось целое семейство древесных грибов. Он замер, давая глазам привыкнуть к полумраку.

Это был не туннель. И не пещера.

Он стоял в гигантском переплетении корней. Корни уходили вверх, вниз, в стороны — толщиной с тело взрослого мужчины, они извивались, словно застывшие змеи, образуя своды, арки и галереи. Некоторые светились изнутри тусклым фосфорическим светом, другие были покрыты мхом, который мерцал синевой. Пространство между корнями заполняла земля, но не обычная — черная, маслянистая, пахнущая древностью.

Хосе присел на корточки и потрогал почву. Она была теплой и чуть вибрировала, словно где-то глубоко внизу работал огромный механизм. Или сердце.

— Костяные горы, — прошептал он. — Не горы вовсе.

Урх как-то обмолвился, что Костяные горы получили свое название не из-за формы скал. «Это кости мира, мальчишка. Ребра земли. А то, что между ними — уже не совсем земля». Тогда Хосе списал это на очередную метафору наставника. Теперь же, стоя внутри этой циклопической корневой системы, он начал понимать. Он был не под горами. Он был внутри чего-то живого. Очень старого. И, возможно, не совсем спящего.

Он двинулся вперед, стараясь ступать бесшумно. Корни под ногами пружинили, поглощая звук шагов. В воздухе висела легкая дымка — не туман, а скорее взвесь мельчайших спор, от которых слегка кружилась голова. Хосе натянул край пончо на нос и рот, но это мало помогало.

Через несколько десятков шагов галерея расширилась. Он вышел в круглую залу, образованную сплетением корней, напоминающим купол. В центре залы росло дерево. Небольшое, искривленное, с серебристой корой и черными листьями. Но самое странное было не в этом.

На ветвях дерева висели лица.

Десятки лиц, сотканных из того же серебристого тумана, который привел его сюда. Они были полупрозрачными, едва заметными, но когда Хосе присмотрелся, то понял, что лица живые. Они моргали. Они шевелили губами. Они смотрели на него.

— О, предки... — выдохнул он, узнавая некоторые.

Вот лицо старой Коры-птичницы из его родной деревни. Она умерла, когда ему было семь, от лихорадки. Вот кузнец Торио — сгорел в пожаре, устроенном духами-поджигателями. А вот... Хосе вздрогнул. Вот его мать. Мара-травница. Лицо ее было спокойным, почти безмятежным, и смотрело оно куда-то сквозь него.

— Мама? — голос предательски дрогнул.

Лицо не отреагировало. Оно было здесь, но не здесь. Как отражение в пруду. Хосе знал шаманские учения о душах предков, которые уходят в Нижний мир, чтобы потом переродиться. Но эти лица не были душами. Это были... отпечатки? Воспоминания дерева? Или что-то, украденное?

— Не подходи близко, — раздался голос за его спиной. — И не называй их по именам.

Хосе резко обернулся, рука автоматически дернулась к поясу, где в ножнах лежал ритуальный нож из обсидиана. Но сзади никого не было. Только корни и дымка.

— Кто здесь? — спросил он, стараясь говорить твердо.

— Здесь? — голос прозвучал теперь слева, и в нем послышалась усмешка. — Все. И никто. Но конкретно я — та, кто не хочет, чтобы ты разбудил Древо Памяти раньше времени.

Из-за толстого корня вышла фигура. Это была женщина. Или, по крайней мере, она выглядела как женщина — высокая, худая до измождения, с длинными седыми волосами, заплетенными в сотни мелких косичек. Ее кожа имела землистый оттенок, а глаза — сплошь черные, без белков и зрачков. Она была одета в лохмотья, сшитые из кусков коры и сухих листьев. В руках она держала посох, увенчанный человеческим черепом, но не обычным — этот череп был обтянут тончайшей серебристой кожей и, кажется, слегка светился.

— Ты кто? — спросил Хосе, не отпуская рукоять ножа.

— Хранительница Корней, — женщина склонила голову набок, изучая его, как изучают редкое насекомое. — Или Хозяйка Галереи Шепотов. Или просто Карга, как меня называют те, кто выбирается отсюда живыми. Выбирай любое имя, мальчишка. Мне все равно.

— Меня зовут Хосе. Я ученик...

— Урха, — перебила Карга. — Знаю. От тебя разит его духом за версту. Вернее, разило. Теперь разит только пеплом. Бедный старый дурак. Я говорила ему не связываться с Глашатаем. Но он никогда не слушал советов.

Хосе нахмурился. Эта женщина знала Урха. Более того, говорила о нем с фамильярностью, которая выдавала долгую историю отношений. Союзники? Враги? В его мире это часто было одно и то же.

— Ты поможешь мне? — спросил он прямо. — Я ищу Истинные Слова. Или того, кто их знает.

Карга рассмеялась. Смех ее был похож на треск ломающихся веток.

— Истинные Слова? — она покачала головой. — Ох, Урх, во что же ты втянул мальчишку. Истинные Слова не знает никто. Их вообще невозможно «знать». Их можно только вспомнить.

— Вспомнить?

— Да. — Карга подошла ближе, и Хосе заметил, что ее ноги не касаются земли. Она парила в нескольких дюймах над корнями, и там, где она проходила, мох на мгновение становился черным. — Истинные Слова — это язык, на котором мир был создан. Каждое живое существо знает их в момент рождения и забывает с первым вздохом. Кроме некоторых.

— Каких?

— Тех, кто умирал и возвращался, — Карга указала посохом на лица, висящие на дереве. — Это не души, если ты еще не понял. Это те, кто почти ушел, но зацепился за корни мира. Они здесь, потому что не могут уйти дальше. И не могут вернуться. Их знание застыло в них, как муха в янтаре.

Хосе посмотрел на лицо матери. Теперь он видел его иначе — не как живое, а как застывший слепок последней мысли, последнего слова. Знание. Но какое?

— Ты хочешь сказать, что Истинные Слова хранятся в этих... отпечатках?

— В некоторых, — Карга пожала плечами. — Но не в этих. Это так, мелочь, не успевшая уйти. Тебе нужно глубже. В самое сердце корней. Там, где спят те, кто умирал по-настоящему.

— Шаманы?

— И не только, — Карга впервые посмотрела на него серьезно, и ее черные глаза вдруг отразили свет, которого не было. — Там спят Нарушители. Те, кто пытался изменить сам порядок вещей. Их знание — это знание о том, как переписывать реальность. Но оно проклято. Тот, кто возьмет его, должен будет отдать что-то равноценное. Урх отдал свою жизнь. Что отдашь ты?

Хосе замолчал. Это был не риторический вопрос. Карга ждала ответа, и от этого ответа зависело, пустит ли она его дальше или оставит гнить в этих корнях.

— Я отдам то, что принадлежит мне, — сказал он наконец. — Но не сейчас. Сначала я хочу увидеть, что именно мне предлагают взять.

Карга улыбнулась. Улыбка у нее была жуткая — слишком широкая, с слишком острыми зубами.

— Хороший ответ. Торговля — это всегда сначала осмотр товара. Урх хорошо тебя выучил.

Она стукнула посохом о землю, и стена корней за ее спиной разошлась в стороны, открывая темный проход. Из прохода пахнуло холодом и чем-то еще — запахом, который Хосе не мог опознать, но от которого волосы на затылке встали дыбом.

— Иди прямо, никуда не сворачивай, — сказала Карга. — Там ты найдешь того, кто знает. Вернее, того, кто помнит. Но будь осторожен, Хосе-ученик-без-учителя. Те, кто спит в глубине, не любят, когда их будят вопросами. Иногда они просыпаются с ответами, которые лучше никогда не слышать.

Хосе кивнул, собираясь с духом. Он окинул последним взглядом залу, Древо Памяти, лица-отпечатки. Задержался на лице матери. Оно по-прежнему смотрело сквозь него.

— Я вернусь, — прошептал он, обращаясь не столько к ней, сколько к самому себе.

И шагнул в темноту.

Проход закрылся за ним с тихим, влажным звуком. Карга осталась одна в зале. Она подошла к Древу Памяти, коснулась пальцем лица Мары-травницы, и лицо на мгновение ожило — в глазах мелькнула искра узнавания.

— Твой сын вырос упрямым, — сказала Карга. — Весь в тебя.