Имя на чужом договоре

— А ремонт кто сделает, если погонщики уйдут с мулами? — спросил Бран.

Марта обернулась.

— Поэтому от каждого посёлка нужны по восемь человек на дорогу.

— Наши люди не твоя артель, — сказал Радомир.

— Тогда мои люди не ваши погонщики.

Толпа загудела снова, но теперь спор стал предметным. Сколько работников даст каждый посёлок, кто отвечает за мулов, где разместить ночлег, кому достанется первая мука. Савелий отошёл к плите. Иваль уже поднял край весовой станины на двух домкратах. Под нею показалось зелёное изображение двери, перечёркнутое глубокими царапинами.

— Ещё палец, — велел Иваль.

Рабочие нажали на рычаги. Станина приподнялась. Тош подложил дубовую колоду и едва успел убрать руку, прежде чем один домкрат сорвался. Дерево приняло вес с оглушительным треском.

Савелий схватил Тоша за ворот и оттащил.

— Я успевал, — выдохнул парень.

— Тогда в следующий раз успей не совать руку.

Иваль проверил колоду и приказал всем отойти. Весы разбирали ещё час. Пока люди спорили о зерне, тяжёлые чаши сняли, поперечную балку опустили на землю, станину сдвинули катками. Договорная плита открылась целиком.

Слова на ней сохранились только по краям. В середине дерево вытерло длинное пятно. От названия осталось «Мед» и последняя мягкая черта. Изображение двери лишилось створок.

Бран снял шапку.

— Мы это сделали.

— Возчики, — поправил Тош.

— Мы дали им весы. Мы не показали, что лежит под ними. Какая разница, чьи руки?

Савелий провёл медной иглой над плитой. Теперь она указывала не назад, а на скалу слева от прохода. Там зеленела узкая жила руды.

— Название распалось, — сказал он. — «Медная» тянется к металлу. «Дверь» почти исчезла. Договор больше не понимает их как одно место.

— Можно вырезать заново, — предложил Тош.

— Можно, если точно знать прежние буквы и границу опоры. Но вчера Перепутник сказал: названное должно совпадать с записанным. Новая резьба может оказаться только нашим мнением о старой.

Марта вернулась от старост. В руках у неё было четыре листа с именами работников.

— Не можем оставить как есть.

— Не можем. Сначала снимем оттиск сохранившихся краёв и найдём старую копию записи.

— Где?

— В палате должна быть договорная книга.

— До палаты шесть дней туда и обратно.

— Если ехать без сна.

— Через пять дней новолуние.

Они посмотрели на повреждённую плиту. Ветер шёл через проход ровно, не встречая невидимой преграды. С левой стены посыпалась медная пыль.

— Вот почему мне нужен новый хранитель сейчас, — сказала Марта.

Иваль перестал отдавать команды. Даже люди у дальней чаши весов услышали.

Савелий медленно убрал иглу.

— Новый хранитель не исправит стёртую запись.

— Но сможет вместе с нами назвать опоры заново.

— Только если действующий хранитель согласится на передачу и на изменение удерживаемого.

— Еремей согласится отдать долг.

— Возможно. Кому?

Марта кивнула в сторону толпы.

— Среди четырёх посёлков найдётся человек, который примет службу за плату.

Староста Радомир услышал последние слова и подошёл ближе.

— Выселки соберут хранителю дом и двадцать мер зерна в год.

— Рудный добавит жалованье, — сказал другой староста. — Дорога нужна всем.

Предложение росло на глазах. Дом. Зерно. Освобождение от дорожной подати. Доля с каждого рудного обоза. Люди, которые минуту назад не хотели отдавать по восемь работников, теперь были готовы оплачивать одно имя, лишь бы оно удержало гору вместо них.

— Вы не знаете полной цены передачи, — сказал Савелий.

— Так назови, — потребовал Радомир.

Савелий посмотрел на Марту. Она не отвела глаз.

— Прежний носитель потеряет общественное имя, — произнёс он. — Документы перестанут вести к нему. Имущество, родовые права и записанное родство больше не будут его признавать. Люди запомнят лицо и поступки, но имя станет чужим. Новый хранитель получит обязанность под собственным именем.

Тишина продержалась недолго.

— Прежний — это Еремей? — спросила женщина с яйцами.

— Да.

— А он и так живёт в чужом доме.

— Дом его, — сказал Бран.

— По бумагам?

Никто не ответил. Дом у карьера принадлежал управе. Еремей жил там, пока числился дорожным служащим. Потеряв имя, он не лишался богатого наследства, потому что богатства у него не было. Толпа мгновенно превратила это в довод: цена будто становилась меньше, если у человека почти нечего отнимать.

— Новому имя останется? — спросил Радомир.

— До следующей передачи.

— Значит, служит, получает дом, потом отдаёт другому. За это можно платить.

— Передача заберёт его имя позже.

— Позже — не сейчас.

Марта спрыгнула с основания.

— Мы не назначаем человека в толпе. Я сказала: доброволец.

— Голод тоже не спрашивает, добровольно ли приходит, — заметила женщина.

Савелий почувствовал, как разговор сворачивает на знакомую дорогу. Девять лет назад писарь тоже предлагал Еремею место у печи и зимнее жалованье. Не угрожал ножом. Не связывал руки. Просто ставил голодного человека перед единственным тёплым ответом и называл произнесённое «да» свободным.

— До выяснения условий я запрещаю передачу, — сказал он.

Радомир усмехнулся.

— Ты запретишь людям спасти свои дома?

— Я запрещаю скрывать цену за словами о службе.

— Мы только что её услышали.

— Услышали не всю. Мы не знаем точного объёма обхода после повреждения плит, не знаем, можно ли восстановить названия и сколько опор останется в записи. Нельзя соглашаться на обязанность, границ которой никто не может назвать.

— А дорогу можно закрыть без срока?

— Нет. Поэтому вы сейчас даёте людей на ремонт.

Староста Выселок повернулся к Марте.

— Он командует твоей артелью?

— Нет.

— Тогда открой проезд.

— Нет.

Одно и то же слово прозвучало у неё иначе. У Савелия это был запрет сборщика, пока ещё защищённый печатью. У Марты — решение человека, который останется здесь после того, как палата отзовёт своего служащего.

Радомир поднял ключ от амбара.

— Через девять дней я принесу тебе пустой мешок из дома, где дети ели воду с солью.

— Через девять дней в Выселках будет мука, — ответила Марта. — Не сорок возов. Столько, сколько проведём безопасно. Если хочешь больше, присылай людей.

Старосты ушли совещаться. Толпа распалась на группы. Некоторые записывались в караван, другие спорили о долях зерна. Женщина с яйцами осталась у плиты и спросила Тоша, не возьмёт ли он корзину на верхнюю тропу. Через несколько минут она уже распределяла яйца между вьючными коробами, перекладывая их шерстью.

Марта отвела Савелия к краю ущелья.

— Ты поставил меня против посёлков.

— Вы сами закрыли дорогу до моего приезда.

— На день. Чтобы осмотреть Козью Ступень. Теперь у нас семь больных мест, пять дней и дух, которому нужен носитель.

— Духу нужен не новый носитель, а действительный. Сейчас это Еремей.

— Еремей отказался от обхода.

— Потому что его обманули.

— Гора не становится легче от того, что он прав.

Савелий видел усталость в её лице. За ночь она не спала. Под глазами залегли тени, волосы выбились из тугой косы. Но жалость здесь была бы таким же оскорблением, как похвала за признание.

— Что вы предлагаете? — спросил он.

— Найти человека, который услышит всё и всё равно согласится. Открыто. При свидетелях. С домом, пожизненным содержанием и правом остановить обряд до последнего слова.

— С правом отказаться после первого года?

— Договор нельзя расторгнуть.

— Значит, пожизненное содержание кончится передачей вместе с именем. Кто тогда взыщет обещанное, если документы его не узнают?

Марта замолчала.

— Заплатить семье заранее, — сказала она после паузы.

— Если у него есть семья, которая не зависит от этих денег. Иначе согласие будут выговаривать дети за его спиной.

— У каждого есть нужда. По-твоему, свободно решает только богатый человек без родных?

— Нет. Но чем теснее нужда, тем яснее должны быть выходы.

— Выхода у дороги нет.

— Есть ремонт.

— За двадцать три дня мы не удержим семь склонов руками. Ты сам это записал.

— Поэтому сначала сокращаем семь до тех, которые действительно нельзя удержать. Потом говорим о цене оставшегося долга.

Марта подняла с земли зелёную стружку-букву, найденную ночью.

— А если за пять дней не успеем?

— Тогда просим Еремея сделать один точный обход после восстановления названий. Не как признание справедливости договора. Как отдельное действие ради дороги.

— Он откажет.

— Может быть.

— И ты примешь его отказ?

Савелий посмотрел в проход Медной Двери. По дороге тянулась первая цепочка мулов. Погонщики привязывали мешки попарно, чтобы груз не стягивал животных в сторону. Среди людей уже работал страх: они торопились, путали узлы, перекрикивали друг друга. Один приказ мог сделать движение ровнее. Одно чужое имя могло сделать ровнее всю дорогу.

— Да, — сказал он.

Марта сжала стружку в кулаке.

— Тогда ты готов оставить четыре посёлка без пути ради свободы одного человека.

— А вы готовы отнять одного человека у самого себя ради четырёх посёлков.

— Готова попросить.

— Начальница дороги просит не так, как соседка. За вами дом, жалованье, зерно и право закрыть человеку работу.

— Поэтому нужны свидетели.

— Свидетели были и у Еремея.

Она отвернулась. Савелий понял, что попал точно и жестоко. Марта не участвовала в прежней передаче, но её дощечки продолжили тот же порядок: удобство дороги важнее смысла человеческого ответа.

— Я всё равно буду искать, — сказала она.

— Тогда я буду говорить каждому, что предложение неполно, пока не известны три оставшиеся опоры.

— А если найдётся тот, кто согласится сейчас?

— Не удостоверю.

— Палата пришлёт того, кто удостоверит.

— Значит, у нас меньше времени, чем до снега.

Со стороны дороги донёсся крик. Первый мул встал перед узким проходом и попятился. Над ним осыпалась медная пыль. Погонщик дёрнул повод, животное рванулось вбок, ударило коробом о скалу. Мешок распоролся, белая мука хлынула на зелёный камень.

Толпа ахнула так, будто увидела кровь.

Марта побежала первой. Она схватила мула под уздцы, развернула мордой к себе и закрыла ему глаза ладонью. Савелий оттащил порванный короб. Тош с женщиной стали собирать муку в плащ, но пыль смешивалась с песком.

— Не жалейте этот мешок, — приказала Марта. — Уведите животное. Остальных по одному, без крика.

— Здесь падает! — закричал кто-то.

— Пыль падает. Скала стоит.

Будто опровергая её, с высоты сорвался кусок породы размером с кулак. Он ударился в дорогу и раскололся. Люди отшатнулись.

Савелий поднял обломок. Внутри шла зелёная жила. По свежему сколу тянулась половина буквы, которой не могло быть в природном камне.

Он посмотрел на договорную плиту. Стёртое название не просто исчезало. Его части уходили в скалы по обе стороны прохода. Медная Дверь становилась то медью, то дверью, и договор пытался удержать оба значения в разных местах.

— Караван назад, — сказал Савелий.

— Нет, — ответила Марта.

— Пока не поймём, что удерживает запись, проход опасен.

— Если повернуть сейчас, к вечеру люди разнесут, что дорога рухнула. Завтра сюда никто не пришлёт рабочих.

— Если провести и упадёт больше пыли, у нас будут раненые.

Марта оценила скалы, ширину прохода и цепочку из тридцати девяти мулов. Потом приказала разгружать животных и переносить мешки через ущелье людьми под натянутым брезентом. По одному мешку, по три человека, с наблюдателями наверху. Мулов вели пустыми.

Это было медленнее, чем повернуть, и тяжелее, чем рискнуть. К полудню плечи рабочих побелели от муки, руки дрожали. Но первый груз оказался по другую сторону Медной Двери.

Марта сама несла последний мешок. Когда она поставила его на телегу, Радомир подошёл и молча протянул список ещё из шестнадцати людей от Выселок.

— Завтра будут, — сказал он. — Но добровольца тоже ищите.

— Будем, — ответила Марта.

Савелий услышал.

До вечера он снимал оттиск с повреждённой плиты. Бумага рвалась на стёртом месте, уголь проваливался в царапины. Получались края двух слов и пустота между ними. Бран отправил гонца в заставный архив за всеми копиями старых нарядов. Иваль повёл людей на Овечий Зуб. Тош ушёл с караваном, всё ещё белый от муки.

Перед отъездом Марта положила зелёную букву на лист Савелия.

— Ты собираешь доказательства против палаты, — сказала она. — Собери и против меня.

— Зачем?

— Чтобы тот, кому я предложу договор, знал, что я уже однажды предпочла короткое слово точному. И чтобы ты не мог сделать вид, будто стоял рядом с безупречным человеком.

— Я давно так не думаю.

Уголок её рта дёрнулся, но улыбки не получилось.

— Сегодня вечером на заставе будет собрание. Старосты, артель, люди из посёлков. Я объявлю условия для добровольца.

— Не объявляйте до второго разговора с Перепутником.

— Тогда посёлки объявят сами. Без полной цены и без права остановиться.

Это было правдой. Запрет не оставлял пустое место пустым; его быстро занимала более грубая сделка.

— Я приду, — сказал Савелий. — И назову всё, чего мы ещё не знаем.

— Называй. Только после этого дай людям решить, могут ли они ждать.

Марта уехала к заставе, где её ждали зерно, рабочие и обвинения. Савелий остался у Медной Двери с повреждённым именем. Дорогу она сегодня удержала без духа: разделила груз, нашла людей, приняла риск на себя, заставила посёлки участвовать. Но именно успех делал её довод опаснее. Человек, способный провести муку через осыпающийся проход, легко начинал верить, что сумеет так же провести другого через согласие.

Савелий завернул оттиск и букву в отдельную ткань. На ярлыке написал полное название опоры, не сокращая ни одного знака.

Потом ниже добавил: передача не может быть срочным ремонтом.