Сибирские сказы
- -
- 100%
- +
— Эвон как… не туда меня повело, не об том ведь надо…
Но мужики руками махнули:
— Ну-у-у, дед, коль начал, досказывай!
У самих глаза загорелись, к Еремею ближе подсели.
Старик опять зипунишко в руки взял, нитку с иголкой у старухи спросил, чтоб дырку чинить, и продолжил…
В деревне Уськино, что у московского тракта, Ерофей Клюкин жил. Смолоду не женился — девка обманула: парень к ней сердцем, а она покрутила да за другого пошла. Он больше ни к кому и не сватался — один хозяйствовал.
Как-то зимой случилось Ерофею в город ночью поехать. Дорога сначала лесом шла, потом по степи побежала, он вожжи-то и опустил, дескать, Гнедко сам по тракту довезёт.
Лежит в санях, в звёздное небо глядит. Вдруг лошадь стала, и будто из-под земли бородатых двое. Кистенём Ерофея по темечку, да хорошо — скользом прошло, не до смерти ушибли…
Очнулся — ночь на исходе, в голове шумит. Всё ж приподнялся, по сторонам поглядел —лежит он на тракте в санях, а лошади нет — увели. Заплакал было Ерофей с горя, да услышал звон колокольчика. Подъехала тройка: один конь белый, другой вороной, третий рыжий, будто огонь. Кучер-старик бородатый — с облучка крикнул:
— Впрягайся вместо коня, Ерофей, да волоки по моему следу.
Дёрнул вожжами — и полетели саночки, только пыль снежная столбом закрутилась и хохот удалой послышался. А пыль шибче крутит, словно иглами лицо колет, ветер шапку сбивает. Ерофей не знает, как быть, а тут над головой опять крикнул кто-то:
— Впрягайся, не то замерзнёшь лежа-то!
Почесал Ерофей темечко ушибленное, впрягся и потащил сани. Во все глаза глядит, на сажень ничего не видит. Вскоре взмок, из сил выбился. Присел на снежный холмик. «Пропал», — думает. Вдруг морда лошадиная из темноты высунулась.
— Свят! Свят! Свят! — закрестился Ерофей, а морда к нему губами тянется. «Да это ж Гнедок мой!»— обрадовался он, вскочил, за шею коня обнял.
Вскоре снег реже пошёл, светлее стало. Запряг Ерофей коня, хотел ехать, но увидел — из сугробчика, на котором сидел, нога торчит. Разгрёб снег, а там бородатых двое лежат скорченные. «Замёрзли, поди», — подумал Ерофей, да заметил — у обоих армяки на груди в крови свежей. Ерофей с перепугу в сани прыгнул и погнал в город. Приехал на постоялый двор, знакомого ямщика, Кузьму Дерюгина, встретил, с их деревни родом, тот и повёл Ерофея в трактир. Выпили по маленькой, Ерофей рассказал, что с ним приключилось, шишку на голове показал. Ямщик подумал, сказал серьезно:
— Это, Ероха, ты Ямщицкого деда встретил, гуляет он по дороге нонче — то юродивым нищим прикинется, то ямщиком удалым, то стариком кучером. Для нас он прямо спаситель — в округе давно разбойники безобразят. Всё норовят в пургу да в метель, чтоб следов не было. Управы на них нет, только дедка Ямщицкий и гоняет их.
А появился он вот как.
Один из наших собрался груз ценный и срочный везти. Отец ему и говорит: «Солнце средь бела за тучи скрылось — быть метели».
Тот не послушал: «Чего мне метели бояться?! Не впервой, да и ехать-то недалече».
Старик и успокоился, сына отправил, а через час такая вихритень поднялась, два дня бушевала. Как поутихла, люди с почтой отправились. В двух верстах от городка у дороги сугробчик увидели. Разрыли, а там парень сидит скрюченный, а лошадь и груз пропали. Сначала думали — замёрз, но потом в затылке дырочку обнаружили от пули. Отец-то как увидел сына погибшего, так будто умом тронулся: всё продал, дочерям на приданое лишь малость оставил и сам исчез, будто в воду канул.
Вот с тех пор дух его и гуляет в метель, на тройке по степи разъезжает с гиканьем. Мы, ямщики, зовём его Ямщицкий дедушка — потому как добрым людям худа не делает, говорят, даже конем аль деньгами одаривал. А с татем встретится — живьём не отпустит. Видать, он тебя спас от разбойников, а их порешил…
Помолчал ямщик, потом наклонился к Ерофею, сказал шёпотом:
— Говорят, он на постоялые дворы заезжает, в трактиры заглядывает. Выпьет рюмочку и слушает — кто о чём говорит.
Посидели Ероха с Кузьмой ещё немного, выпили по последней. Ямщик вскоре ушёл, Ерофей один остался, сидит притихший, людей разглядывает. Глядит — в углу парни гуляют, подле них старик в тулупе чай пьёт. Пригляделся Ерофей — старик на того кучера, что в степи тройкой правил, шибко похожий. Подошёл он к старику, рукой за плечо тронул, но тот исчез сразу, будто не было. Ерофей глазами заморгал. А старик среди парней уж сидит, рассказывает что-то весёлое — те хохочут, закатываются. Ерофей к ним подошёл, старика схватил за плечо. Парни на него уставились:
— Ты чего, мужик?!
Но старик улыбнулся, встал, отвёл Ерофея в дальний угол и подал руку. Только тот взял её — старик опять исчез, а Ерофей почувствовал в руке что-то, глянул, а это кошель денег полный. Стоит Ерофей, покачивается, понять ничего не может. Парни про старика, видать, сразу забыли, над Ерофеем подсмеиваются:
— Ишь как набрался — земля не держит!
А трактирщик крикнул ему из-за стойки:
— Эй, мужичок, чего по углам шарашишься? Шёл бы спать.
Хотел Ерофей из трактира идти, да услышал вдруг — плачет кто-то. Оглянулся, а это трактирщица служанку — татарку молодую у стойки грязной тряпкой хлещет. Он и вступился:
— Пошто девку забижаешь?!
Та в ответ:
— Будет знать, как посуду хозяйскую бить.
Ерофей тряпку выхватил:
— Сколь черепки стоят?
Трактирщик-то и подсказал сразу:
— Три целковых плочено!
Достал Ерофей трёшницу, кинул ему, а тот увидел у него кошель, деньгами набитый, глазами заморгал и говорит:
— Посидел бы ещё, водочки выпил.
Ерофей и не знает, что делать. «Может, и вправду остаться? Денег привалило много — погуляю всласть».
Сел на лавку, девушка вскоре закуску поднесла, зашептала:
— Не пей, дяденька, споит тебя хозяин и деньги возьмёт. Уходи отсюда, а я выйду следом и тебя доведу до двора постоялого.
У Ерофея хмель-то поубавился сразу. Вышел из трактира, за ним девушка. До постоялого двора проводила.
В это время луна ярка из-за туч выглянула, лицо девушки осветило. Тени от ресниц на щёки пали, глаза будто звёзды. Ерофей стоит, любуется, а девушка за бороду ласково его потрепала.
— Молодой вроде мужик, а бороду вон каку отпустил.
У того душа будто отмякла, спросил тихо:
— Как зовут тебя, черноглазая?
— Фаридой мать нарекла, — и вздохнула, по щеке слеза покатилась. Увидел Ерофей слезы её — сердце забилось, спросил:
— Чего ж ты у этого борова служишь, али другой нет работы?
Фарида и рассказала:
— Родители год как померли, я с дедом осталась. А отец перед смертью в долг муку брал, а как помер, хозяин в деревню нашу приезжал, распиской над головой тряс, на деда криком кричал, будто его мы ограбили. Вот я и отрабатываю.
Выслушал девушку Ерофей, помолчал и сказал твердо:
— Хватит тебе мытариться. Завтра жди меня.
…Утром пришёл в трактир. Хозяин за стойкой выручку пересчитывает, в дальнем углу компания тех же парней гуляет, Фарида полы метёт. Ерофей кивнул на нее трактирщику:
— Сколь должна тебе?
Тот прищурился:
— Семь рублёв.
— То год назад было, — нахмурился Ерофей, — а сейчас сколько же?
Трактирщик загундел:
— Я её кормил, поил, посуды уйму побила. Семь рублёв, и всё тут.
Вынул Ерофей деньги, кинул трактирщику. Фариде велел собираться. Та убежала и вернулась скоренько — пожитков-то всего узелок махонький, на самой шубейка драненькая. Ерофей и решил конфет да пряников ей на дорогу купить. Подошли к стойке, а трактирщик бабе своей приказал конфеты отвешивать. Сам подсел к парням. Те притихли, зашептались, на Ерофея поглядывают. Девушка это заметила, Ерофея из трактира за рукав потянула, ничего не говорит, а глазами так и молит: «Быстрее!»
Пожал Ерофей плечами, пошел за ней. Сели в сани. Побежал Гнедко резво, да только от города чуть отъехали, так и увидели — вслед за ними санки гонятся, двумя рысаками запряжённые.
Фарида к Ерофею прижалась, заплакала:
— Хозяин это за нами гонится, с дружками на путников нападают.
Ерофей коню ходу прибавил, те тоже, Ерофей шибко погнал, да только Гнедко хоть и добрый конь, всё ж для крестьянской работы более схожий. Вскоре топот рысаков сзади послышался. Оглянулся Ерофей, а в санях те парни, что в трактире гуляли, а средь них трактирщик из ружья в Ерофея целится. Стрельнул, да попал в Гнедко. Упал конь, сани набок, Ерофей с Фаридой в снег вывалились. Разбойники из саней повыскакивали, к ним было кинулись, да вдруг, откуда ни возьмись, тройка коней вылетела: один конь белый, другой вороной, третий рыжий, будто огонь. В санях старик бородатый, давай вокруг разбойников крутить с гиканьем. За санями пыль снежная вихрями. Разбойников уж и не видно, не слышно, а тройка всё по кругу и будто гром по небу раскатывается.
Вдруг тройка стала, и стихло всё. На том месте, где разбойники из саней выскочили, огромный сугроб образовался, а рысаки их поодаль стоят, похрапывают, на сугроб пугливо косятся. Ерофей на Гнедко убитого поглядел, заморгал глазами:
— Как без коня-то в хозяйстве?
Тут старик на тройке подъехал, слез с облучка, подал Ерофею вожжи, сказал:
— Владей, парень, тройкой, кони не простые: от дурного глаза, от лихой руки заговорённые, и в работе будут хорошие.
Ерофей старику в пояс поклонился:
— От смерти второй раз спасаешь. В трактире деньгами одарил, а сейчас вот коней…
Но не договорил, поперхнулся, на колени перед стариком упал, Фарида рядом встала. Старик на неё кивнул, сказал ласково:
— Сироту от мытарств избавил — доброе дело добром должно быть оплачено!
И на сугроб поглядел грозно:
— Ну а злодеям — смерть злодейская!
И вздохнул тяжело:
— Андрюху мово ведь это они погубили.
Сказал так, взял из саней дробовик, пошёл к рысакам разбойничьим. Гикнул, свистнул и погнал в степь, только пыль снежная столбом закрутилась.
Долго глядели Ерофей с Фаридой ему вслед, покуда из виду не скрылся. Потом сели в сани, и повёз Ерофей Фариду в родную деревню под весёлый звон колокольчика.
ЗАГОВОРЁННАЯ ТРОЙКА
Приехали Ерофей с Фаридой в деревню, мать-старуха на крыльцо в это время вышла, глядит — сын тройкой добрых коней правит, ахнула. Ерофей подкатил, обнял её и сказал:
— Гостей на свадьбу сзывай, в дом жену привёз — тебе помощницу.
Старуха увидела Фариду — будто окаменела: сын с иноверкой судьбу связать пожелал. Сжала губы, глядит искоса. Ерофей это заметил, рассказал, как Фарида спасала его, и потом добавил:
— Ты, мать, сердцем прими её, а веру сменить можно.
Вскоре окрестили девушку, и обвенчался с ней Ерофей.
На свадьбу друзей пригласил, средь них ямщик Кузьма гулял. Стал Ерофея сговаривать — в большое село жить переехать, извозом заняться. А им тогда многие промышляли, чугунки по тем временам не было — всё ямщицкая служба справляла.
Так и поступил Ерофей: уговорил мать, дескать, с такими конями хороши заработки будут. Та сначала противилась, с родного гнезда съезжать не хотела, но потом рукой согласно махнула.
Продали они избу, Ерофей деньги добавил, что Ямщицкий дед подарил, купили в большом селе дом хороший. Фарида с мужем в татарскую деревню съездили, её деда к себе жить взяли. А через год Фарида Ерофею троих сыновей принесла, да таких занятных — лицом все трое похожие, а волосёнки разные: один светлый, другой чернявый, третий рыженький, будто солнышко.
Сам Ерофей почту на своей тройке возил, и как повезёт, так быстрей других возвернётся.
Как-то прибыл в контору груз ценный и депеша от губернатора, дескать, в короткий срок на другую станцию нужно доставить, а тут метель замела — носа не высунешь.
Начальник почты к ямщикам с поклоном:
— Выручайте, мужики!
Но те в один голос:
— Мыслимо ли дело — по такой падере стафеты возить?!
Один Ерофей смело вышел вперед:
— Давай повезу.
Ямщики-то руками замахали, закрестили его:
— Окстись, Ероха, себя и коней загубишь, детей оставишь сиротами!
Но он не послушал и не только доставил посылку с депешей вовремя, а еще к вечеру вернуться успел. Ямщики коней Ерофеевых похвалили: не кони, а птицы.
Но и предупредили:
— Смотри, кабы твоих быстроногих конокрады не увели.
Ерофей только посмеялся в ответ:
— Лошадки мои не простые — заговорённые. Мне их сам Ямщицкий дедушка пожаловал.
Многие, конечно, не верили, усмехались, однако Ерофея уважали. Были, правда, завистники, по углам нашёптывали, мол, тройка нечистым подарена, да и сам Ерофей антихрист, с иноверкой живёт, не зря дети у неё, что кони, разномастные, и ещё чёрта-татарина старого в дом взяли.
Ерофей с Фаридой всё мимо ушей пропускали, но мать Ерофеева не спускала — на болтуна с клюкой накинется:
— Моя невестка получше иной русской бабочки — добра, скромна, мужу покладиста. Меня, старую, от тяжёлых работ избавила, а что татарочка — так она крещёная. Чего языком трепешься.
Одному, другому прищемила старуха язык — замолчали. Но на коней с завистью поглядывали. Один такой у богатого купца кучером служил — Касьян Пурыгин. Купец большие табуны имел: разбегутся по степи — глазом не окинешь. Любил на тройке с ветерком прокатиться. Как-то велел Касьяну лучших рысаков запрячь, выехали на тракт. Глядят — впереди тройка почтовая, хозяин и крикнул кучеру:
— Обгони! Чего тянешься?
Дернул Касьян за вожжи, купец удивился — почтовые легкой рысью бегут, его в галоп перешли, но догнать не могут. Купец тростью ткнул кучера, тот кнутом щёлкнул — кони во весь дух понесли. Вот уж пена с губ полетела, а почтовые всё впереди. Купец глаза выпучил — у простого ямщика кони резвее рысаков его тысячных. Тут Касьян обернулся, закричал:
— Кабы, хозяин, лошадей не загнать?! Вон правая пристяжная уже захромала. А Epoxy-ямщика всё равно не догоним, это его тройка.
Купец пожалел своих коней, велел ход сбавить и назад повернуть.
После того долго не выезжал, про Ерофеевых коней все думал: «Кабы мне таких!..»
Послал к нему кучера и наказал:
— Уломай ямщика, денег больших от меня посули, а тройкой чтоб я овладел!
Касьян стал к Ерофею подкатывать с разговорами:
— Продай коней, а его степенство не оставит своей милостью.
Но тот выслушал и сказал, как отрезал:
— Не продажные кони! Семью мою кормят. А милость хозяйская — дело изменчивое.
Кучер вернулся к купцу ни с чем. Но тому тройка Ерофеева — будто сорина в глазу. Одно втемяшилось — добыть коней, и баста. Высказал Касьяну:
— Что ж, продать не желает — дурак, значит!
И намекнул тут же, будто невзначай обронил:
— Найдутся людишки, коней уведут — за деньгами-то не постою. Ну а кони в табунах моих затеряются — попробуй сыщи.
Касьян и решил: «Чего другим такой случай отдавать, сам использую — деньги от купца получу».
Стал дожидать удобного случая. Как-то летом, тёмной ночью, забрался к Ерофею во двор; а кони лягаются, только белый смирно стоит. Увёл Касьян его со двора и погнал в степь. Доскакал до реки, коня через мост правит, а тот к броду поворачивает. Только коснулся воды — и растаял, а вместо него вдруг лебедь белым крылом взмахнул и полетел в камыши. Касьян из воды на берег выбрался. Трёт глаза — коня нет, лишь седло с уздой на берегу лежит. Пришлось седло на себя взваливать да переть в село десять вёрст. К утру лишь вернулся. Мимо двора Ерофеева проходил, глядит — конь белый во дворе мирно сено жуёт. Касьян глазами поморгал и пошёл к себе. На другую ночь опять забрался. Глядит — рыжий конь мирно стоит. Касьян его и увёл. Только от села отскакал, видит — впереди стог сена горит, а рыжий на него со всего маху скачет; у самого пламени на дыбы поднялся — и не стало его вдруг, лишь взлетел к небу голубь красный, будто язык пламени, и полетел к селу. Касьян чудом в стог не угодил, рядом свалился. Все же бороду опалил. Только отполз от огня, приподнялся, глядит — люди на пожар бегут. Увидели Касьяна с бородой обгорелой и — к нему. Хозяин стога первый на него накинулся:
— Такой, этакой — стог поджёг, больше некому! Табак в селе только ты куришь! Давай рассчитывайся.
Другие его поддержали. Касьяну деваться некуда, пришлось бычка на двор мужику утром свести. Мимо Ерофеева дома проходил, глядит — рыжий во дворе сено жуёт.
Касьян обозлился, думает: «Как бы Ерофееву гнезду учинить разорение?»
Ночи не спит, осунулся. А тут недогляд большой за лошадьми: как-то со скачки хозяйского любимца не выгулял, напоил сразу — конь и занедужил. Купец выгнал кучера без расчёту, себе другого нанял.
Запил Касьян с той поры, хозяйство, жену бросил и в город подался. Там с двумя конокрадами на базаре снюхался, подговорил помочь ему коней увести. Вернулись в село, во двор к Ерофею забрались. А кони тихо стоят, будто ждут кого-то. Ушами лишь водят да на конокрадов косятся.
Касьян в этот раз вороного выбрал, а татям белого да рыжего отдал. Только они со двора вывели, вскочили, а кони поскидали их тут же.
Который упал с белого — в лужу превратился, который с рыжего — в колоду обугленную. А вороной помчал Касьяна к оврагу, что за селом был, и сбросился вместе с всадником. Сам обернулся чёрным вороном и улетел в лес.
Поутру вышли Ерофей с Фаридой во двор, за ними мать, дедка старый и сынишки малые. Ерофей коней стал запрягать, старик ему помогает и говорит:
— Снилось мне, будто коней кто-то ночью пугал.
Тут мать воскликнула:
— Дождя вроде не было, а гляньте-ка — лужа у калитки!
Погнала к луже гусей, а запнулась и проворчала:
— И колоду кой чёрт притащил.
Ерофей улыбнулся, посадил Фариду с сынками в коляску и повёз кататься. Вскоре солнце взошло — лужа высохла, а колоду старик на дрова изрубил.
К вечеру бабы мимо Ерофеева двора коров гнали, новость принесли — Касьяна с переломанным хребтом в овраге нашли. Жене доложили, а она от него отказалась:
— Здоров был — меня бросил, а немощен стал, так и объявился.
Пришлось уряднику вмешиваться — достали добры люди Касьяна, принесли в село. Жене деваться некуда — приняла.
Однако лекарь велел Касьяна в город, в больницу везти. Пошла баба к купцу лошадь просить — как-никак многие годы верой и правдой у него служил, но тот отмахнулся:
— Бродягам я не помощник.
И велел её со двора вытолкать. Хорошо, соседи свою лошадь дали, увезла мужа. Ерофей про Касьяна услышал, сказал вдруг, будто вспомнил чего-то:
— Вот она, милость хозяйская, как для него обернулась.
Всё же оклемался Касьян. Только стал с тех пор скособоченный, голова трясётся. С протянутой рукой у церкви постоит, наберёт медяков на шкалик и в трактир ямщицкий скорее. Там выпьет и плачется всем проезжающим о том, как сгубила его заговоренная тройка и как через Ерофея-нечистого убогим стал. Его послушают, посмеются и скажут:
— Не тройка сгубила тебя — жадность! Ерофея мы знаем — удалой ямщик!
И, глянув в лицо его пьяное, добавят:
— Сам ты, братец… нечистый!
ЯМЩИКОВА ОХОТА
В притрактовых сёлах извозом многие промышляли — у каждого лошадёнка, две, а коли хозяйство крепкое, и тройку держали. Ямщики друг перед другом хвастали:
— Мои жеребцы — огонь!
— А у меня зато тяговые!
Однако лучшие-то у Петра Крутоярова были, ямщики про него говорили:
— Слово знает!
Петро не отказывался:
— Ямщику без слова нельзя.
Бывалоча с жеребцом необъезженным мужичонка совладать не могёт: ругается, бичом коня хлещет. А Петро увидит, крикнет:
— Дай-ка я спробую!
Подойдет, рукою коня погладит и шепнёт ему. Жеребец ушами поведёт, глазами — мырг-мырг и, словно телок, губами к парню потянется. А Петро скажет:
— Беречь коня надобно!
Удивится мужик:
— Ишь какой жалостливый! Поди, сам готов в сани запрячься: силушки-то не занимать!
А и такое бывало: воз на гору лошадёнка не может вывезти, он ее распряжёт, в оглобли встанет, хомут на себя — и вытянет. Смахнёт со лба прядь мокрую:
— Где уж родимой, коли меня вон как прошибло!
Дюжий был: ни пурги, ни чаерезов-разбойников2 не боялся, а как на охоту за волком — всегда первый. Запряжёт своего Каурку в кошёвку — санки лёгкие. Поросёнка в ящике к санкам привяжет, Федю-дружка за вожжи посадит — и гуляют по степным дорогам. Поросёнка трясет, визжит он — волки голодные стаей за кошёвкой из колков выскакивают, а Петро бьёт их в упор из двустволки.
Вдвоём-то на такую охоту не всякий выезжать осмеливался: конь выдохнется али споткнётся да захромает — одолеют серые, к утру ни коня, ни охотников не останется. Потому и сбивались мужики в три-четыре ствола, да ещё топор за кушаком у каждого.
Ну а Петро с Федей опасное дело забавой считали, не одну стаю в степи изничтожили. Мужики, как волки докучать шибко учнут, их приглашали. Покатаются ребята, постреляют, поутру едут, добычу по степи собирают.
Раз как-то выехали они в ночь. Луна яркая — далеко видать. Каурка ходко идёт, поросёнок повизгивает. Покатались туда-сюда. Пусто в степи.
— Эге! — ухмыльнулся Петро. — Видать, здесь всех серых повыбили. — И говорит другу: — К Мосихе давай-ка сворачивать. У деревеньки той три зимы не катались, мужики сказывали — волк объявился.
Федя ему: далеко, мол, до деревни отселева.
— Для Каурки далеко разве?! — удивился Петро.
Федя плечами пожал, припустил вожжи. Глядят ребята по сторонам — не сверкнут ли где огоньки зелёные, не выскочат ли серые из колка. Вот и Мосиха показалась. Тут, откуда ни возьмись, волк выскочил да к саням. Петро волчий лоб на мушку поймал. Грохнул выстрел, волк подпрыгнул, будто увернулся от пули, и опять догоняет. Петро из второго ствола, тот опять увернулся, уж вровень с Кауркою скачет, за шею ухватить пытается. Тут Федя изловчился, нагайкой хлестнул серого. Волк и полетел кубарем, далеко отстал.
А конь в это время во весь дух скакал, так и влетели в деревню. Глядят, у одной избы шест длинный торчит, а к нему колесо от телеги да клок сена привязаны — постоялый двор, значит. Около него осадили коня. Пока хозяева просыпались, Петро Феде и говорит:
— Глянь ружьишко — может, с прицелом что?
Федя ружьё осмотрел, плечами пожал:
— В порядке всё.
Петро только руками и развёл:
— Неужто глаз мой отказывает?
Но вот засов заскрипел, мужичок — горбун хромоногий — впустил охотников, на коня глянул, да и говорит:
— Ишь какой взмыленный! Чего гнали-то?
Пока Федя по двору Каурку выгуливал, Петро мужику про волка и рассказал:
— Стреляю в упор, а ему хоть бы что! Впервой у меня этакое. Засмеют на селе, коли узнают. Хорошо хоть Федюха не растерялся, нагайкой огрел, а то бы лишились Каурого.
Мужичок ничего не ответил, только головой покачал и захромал себе в избу. Задали ребята сена коню. В избу вошли, мужичок им на лавках у печки спать указал и знак подал: тихо, мол, не то хозяйку разбудите. Улеглись Федя с Петром, мужичок на печку забрался, помолчал-помолчал да и зашептал:
— Это, ребята, волк-оборотень вас догонял: ни пуля его не берет, ни картечина. Третий год, как объявился, деревню в страхе держит. Ваше счастье, что живы остались. Наши-то мужики намедни барашков в город возили, на ярмарку, только от деревни отъехали, у колков берёзовых старика бородатого увидали — стоит, руку поднявши. Подъехали, а тот волком обернулся и к лошадям. Пока мужики за топоры хватались, серый лошадушек порешил, барана из саней выхватил, да и был таков. — Помолчал горбун. — Как теперь мужикам без коней-то? И хозяйке моей худо — ямщики деревеньку нашу объезжать стали, кормиться уж нечем.
Потом покряхтел, поворочался да, видать, и уснул. А Федя с Петром долго ещё не спали, всё об одном думали: «Ишь ты, волк-оборотень! Пуля его не берет!» А утром-то, как проснулись, слышат — самовар гудит, у стола хозяйка хлопочет, а горбуна на печке нет. Петро на хозяйку глянул и рот раскрыл — красавица перед ним стоит: щёки румяные, глаза весёлые. Улыбнулась Петру, будто жемчугами сверкнула. Поставила самовар и с поклоном:
— Не пора ли к столу гостям дорогим? И Парфишка, работник мой, скоро вернётся. Жеребчику вашему пошёл сена задать. Утром-то я глянула — добрый конёк!
Парни с лежаков вскочили, к столу подсели. Тут и Парфишка пришёл, да сам невесёлый, да прямо с порога:
— Ночью волк, что за вами-то гнался, к соседу в овчарню забрался, порезал овечушек, то-то бабы щас убиваются.
Попили ребята чаю, а Парфишка всё в окошко поглядывал, поджидал будто кого-то. И говорит вдруг:
— Так и есть, опять Игнат Романович к нам заворачивает.
Парни переглянулись:
— Чего мешкать, загостились уж.
С хозяйкой рассчитались. Федя-то первый к коню ушел, а Петро задержался — на хозяйку глянуть ещё раз захотел, да заметил — у неё от лица кровь отхлынула, затряслась вся, сказала со вздохом:
— Господи, и чего ходит?! Житья нет!
В это время мужик вошёл, не спросил никого, развалился на лавке. Хозяйка, бледней полотна, за занавеску юркнула. А мужик на парня рыкнул: