Сибирский червонец

Часть 1

…люди как люди... Любят деньги, но ведь это всегда было... Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны — из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или золота.

Юный Серёжа Голышкин стоял на Английской набережной, недалеко от Зимнего дворца, смотрел на противоположный берег Невы, не отрывая восхищённого взгляда от архитектурного ансамбля Императорской Академии художеств. В глазах наворачивались слёзы. Родной Томск с купеческими теремами, украшенными ажурной резьбой, блекнул в его сознании, казался серым, захолустным. От досады он плюнул в реку: «А чёрт с ними!» В этом громадном городе он был совсем один. Прибыл в Петербург из далёкой Томской губернии. Там, в небольшом селе, выучился на богомаза. «Вот оно – настоящее искусство!» – думал он, глядя на ансамбль.

Сергей брёл к Сенной площади. Неподалёку от неё он снимал каморку у многодетной тётки Матрёны, промышлявшей хранением краденого. Воры из своей добычи выделяли ей малую долю деньгами, но в основном одеждой. Случалось, воры, забравшись в квартиру, где особо нечем было поживиться, не брезговали и детскими вещами, так что четыре дочери Матрёны одеты были прилично, что давало ей повод говорить: «Я не какая-нибудь, я для детей – всё!» На старших девчонок уже поглядывали мужчины. Сама бывшая труженица панели, чудом избежавшая венерических болезней, готовила дочерей для богатых клиентов.

– Над нашей сестрой смеются, унижают, – рассуждала Матрёна. – А немало барышень-дворянок и по-французски, и по-немецки, и на портефьянах брянькают, а живут впроголодь. И мужья ихние к нашей же сестре бегают. Ежели девица свежа да пригожа, состоятельному господину приглянется, тому ничего не стоит на содержание взять, а коли совсем невинная, бывало, и «в замуж» берут.

Двух старших дочерей, четырнадцати и шестнадцати лет, молодые воры лишили невинности. Мать только ахнула, обозвала дочерей «сучками» и стала продавать старших зажиточным петербуржцам. Деньги несла в банк, объясняя: «Это на приданое».

Молодому Голышкину надо было на что-то жить, художественное ремесло не кормило: «творцов» с мольбертами на улицах Петербурга сидело множество, каждый чуть ли не хватал прохожего за рукав: «Господин, желаете, увековечу?» Бывали даже драки из-за удачного места. Однажды его побили, приставив к горлу шило. Ничего не оставалось, как за кусок хлеба и за прожитьё в каморке помогать хозяйке: мыть полы, зазывать клиентов. Иногда он писал маслом обнажённых девчонок в особых позах – хозяйке нравилось.

Приходили два молодых вора расслабиться. Голышкин прислуживал и им. Увидев его потрёпанный вид, воры принесли ему почти новый сюртук, штаны и ещё не стоптанные башмаки, сказали: «Отработаешь!» Примкнув к ним, несколько раз стоял на «шухере1[1]». Однажды осведомители сообщили ворам, что в одной из ювелирно-гравёрных мастерских клиенты часто сдают изделия в ломбард. Хозяева, люди дюже зажиточные, после рабочего дня выходят из мастерской и, заперев металлическую дверь на множество замков, до утра покидают здание. Мастерская и ломбард на ночь остаются без присмотра. А что замки – ерунда, отомкни отмычкой и заходи, грабь. Воры клюнули, но не учли осторожности хозяев. Действительно, заперев дверь, они расходились по сторонам, и так было в течение нескольких вечеров. Воры не видели смысла следить далее и беспечно потирали руки: «Сорвём куш», – но не позаботились узнать, где именно жили хозяева.

Хозяева понимали: предприятие в любую ночь может быть ограблено, потому и жили в этом же доме. После рабочего дня выходили из мастерской, шли в разные стороны. Побродив по магазинам, заглянув на Сенной рынок, терялись в толпе, но возвращались в здание, только с обратной стороны. Двухэтажный дом внутри разгораживала стена с дверью из жилого помещения в ломбард и мастерскую, и в случае попытки проникновения в ломбард в жилом помещении сразу звенел колокольчик: через глазки в двери и в стене хозяева наблюдали за тем, что происходило в мастерских и ломбарде.

Это был последний «шухер» Голышкина. Воры, отомкнувшие замки и застигнутые врасплох, пытаясь спастись, ранили одного из хозяев ножом. Но те оказались любителями «аглицкого» кулачного боя: тренированными ударами свалили с ног непрошеных гостей и с остервенением пинали, пока воры не перестали подавать признаков жизни. Об этом Голышкин узнал потом. Сейчас же он из засады наблюдал, как четверо дюжих парней снесли к набережной завёрнутые в мешковину два трупа и бросили в воду. «Не просты эти гравёры-ювелиры, – понял он, – оберегают своё». Из укрытия, в свете газового фонаря, он успел рассмотреть и запомнить их лица.

Узнав о смерти бывших клиентов, хозяйка распродала краденые вещи. Посчитав деньги, осталась довольна, в церкви поставила свечку за упокой.

Матрёна, теперь уже мама Мотя, клиентам представлялась Матильдой. Из клоповника переехала в просторный дом, отремонтировала его «по высшему разряду для благородных» и сокрушалась: «Вбухала деньжищи!» Однако понимала: состоятельным клиентам нужен максимальный комфорт. Нимфетки делали старикам оздоровительный массаж, стрижку, маникюр, в большой ванне купали, а если у клиента хватало сил – делали и всё остальное. Утомлённого гостя укладывали спать. Утром омолодившегося старичка везли на извозчике, и пара молоденьких красавиц на зависть соседям сопровождала его до места проживания. Стоило это всё громадных денег. Но никто не скупился – последние годы, последние радости.

Однажды приключился большой скандал: у одной из девочек приходящий доктор обнаружил первичный сифилис. Стали искать – нашли. Клиент, полу-дряхлый генерал, наградил её «дурной болестью». Оказалось, что страдали ею и жена, и сестра, и горничная – все давно безуспешно лечились, у сестры и вовсе провалился нос. Мама Мотя теперь наняла постоянного доктора, который каждый день осматривал не только девушек, но и клиентов. Осматривал под видом прослушивания лёгких, сердца, проверял и всё «остальное».

Дочерей хозяйка стала беречь, выискивая новых, свежих девушек и маленьких девочек в трущобных кварталах столицы. О её заведении зажиточные петербуржцы узнавали быстро – манила невинность, чистота ранней юности. Нимфеток не хватало. Мотя рыскала по ночлежным домам, по кабакам выискивала, а встретив на улице нищенку с ребёнком, уговаривала продать дочь, рисовала радужные перспективы сытой жизни. Нищенка, сама, не зная, как выжить, избавившись от ребёнка и не проявляя ни материнской любви, ни привязанности, пускалась в глухие загулы кабацкой жизни.

А больную девочку определили в спец лечебницу, учреждённую ещё Николаем Первым. Но девочка сбежала. Нашли её потом утонувшей в канале.

Серёжа Голышкин исполнял простую работу: мыл полы, передвигал мебель, прислуживал и девицам, за что они, когда он просил, по-приятельски обслуживали его. Случалось, что некоторые сбегали, получив первые деньги или украв их у хозяйки. Полиция, зная о нелегальном положении заведения и получая мзду, советовала маме Моте клеймить девушек знаками, как лошадей, ставя тавро на круп. Но это сочли крайней жестокостью, решили метить татуировкой. Если воровкам накалывали знак о принадлежности к определённой масти на руке, то будущим проституткам делали на лобке, пока он не покрылся волосяным покровом, надпись: «Страдаю, но молчу». Часто наколки были корявые, нехудожественные. Голышкин придумал красивый шрифт и под присмотром профессионального «кольщика» сам сделал татуировку одной из девиц, хозяйке понравилось. Теперь, если сбежавшую ловили, от беглянки требовали побрить лобок, будто в медицинских целях, «от вшей». Полиция видела, кому принадлежит девушка, и возвращала её хозяйке.

Голышкин в свободное время писал маслом русалок с мощными формами, греческих богинь, иногда делал карандашные наброски и даже целые законченные картинки альбомного формата. С разрешения хозяйки картины повесил на стену, стопку графических работ разложил на тумбочке рядом. На графику мало кто обращал внимание, а вот грудастых русалок и богинь «ценители» покупали.

Однажды два дюжих молодца, лица которых показались ему знакомыми, привезли пожилого барина. Барин звал молодцов Дедок и Дуда. Врачи советовали барину побыть с молодой, дескать, это успокоит нервы. Но прежде чем выбрать подругу, взор пожилого упал на рисунки на тумбочке.

– Прекрасная графика! – воскликнул барин.

Ему представили Голышкина. Барин попросил запечатлеть его в карандаше. Голышкин исполнил. Работа удивила.

– Гравёрное дело знакомо? Поучиться хочешь? – спросил пожилой, не давая ответить, и тут же спросил снова: – Али тут сытнее? Девки рядом? – Он похвалил рисунки, однако сделал несколько замечаний. Наконец остановился. – Ну, как?

– Я бы поучился, – скромно ответил Сергей. – Давно думал найти солидное занятие.

Когда его привезли, он узнал место своего последнего «шухера» – двухэтажное здание с железной дверью, зарешёченными окнами и ставнями; в доме он узнал ещё двоих, попавших в свет фонаря, когда те выносили из здания убиенных. Ему стало не по себе: «Вычислили и знают, что я проследил, сейчас разделаются». Но тут же успокоил себя: «Если бы хотели – в любом переулке перо в бок и на дно Невы. Стоило бы везти». Двое назвались: Владимир Глотов и Евгений Томилин. Те, что привезли его – Дедков и Дудин – сразу скрылись в незаметной двери за прилавком. Пожилой, Иван Иванович Базановский, указал место, где Глотов и Томилин будут учить Голышкина ремеслу.

Помимо гравёрной и ювелирной комнат рядом было помещение ломбарда с железной дверью и металлической решёткой в окошечке. Посетители приносили испорченные ювелирные изделия, Глотов и Томилин чинили. Золотой и серебряный лом Иван Иванович скупал сразу, а в гравёрном помещении из лома делали новые изделия. Но делали мало, подметил Голышкин, а в ломбард, где сидел сам Иван Иванович, приходили молчаливые люди, в саквояже приносили что-то. В случайном разговоре между Томилиным и Глотовым он услышал слово «песок», но не подал вида; однако заметил, как смутился Глотов, произнеся это слово. Сергей догадался сразу...

Рождённый в золотоносных районах Западной Сибири, где многие промышляли в горной тайге, он с отцом и другими родственниками, в артели и в одиночку, зарабатывали на «хороший кусок». Но случалось, «хороший кусок» оборачивался пустышкой. Понадеявшись на удачу, не сеяли, не пахали и зиму жили впроголодь. И редко фортуна одаривала долгожданной улыбкой. А однажды, упорно промывая в проходнушке2[1] и лотками породу, отец вскрикнул, будто увидел чудо. Поднял над головой самородок величиной с большую репу, и все артельщики смотрели на вскинутую отцову руку, как на подарок божий. Самородок кормил артельщиков и их семьи всю зиму. Сергей много лет спустя запечатлел этот момент в картине.

С детства его тянуло рисовать. Когда мать белила печку, он угольком подрисовывал в углу весёлые рожицы. Купец Угольников надумал потолки белить в доме. Нанял Серёгину мать. Она в помощь взяла сына: развела известку, синьку, сунула сыну кисть: «Мажь аккуратно, чтоб полос не было, с потолком без меня управишься, сбегаю корову доить». Но, подоив корову, нашла ещё дела и, когда вернулась, ужаснулась: Сергей, потолок побелив, добавил синьки, создал фон голубого неба. В отдельную баночку развёл сажи, смешал, подрисовал на потолке облака, и смотрелись они как взаправдашние.

– Что наделал-то! – всплеснула руками мать. – Не заплатит теперь. Синьки сколь ушло!

Но когда к вечеру Угольников вернулся, расставил ноги, изрёк:

– Экко! Живыя облака-то! – кивнул. – Молодец!

Купил ему краски, велел так же расписывать потолки в других комнатах. После работы дал Сергею денег и рекомендовал приятелям. Два дома в селе Сергей расписал за приличные деньги.

Потом отец в городе купил ему ещё красок, карандаши, альбом из плотной бумаги. Священник местной церквушки давал ему уроки рисования. У дяди – полицейского урядника, брата отца, он жил зиму в Томске, по рекомендации же священника учился иконописи в мастерской. Иногда выходил на пленэр, писал живописные уголки тихого Томска с его особняками-теремами, украшенными резной бахромой под крышами и наличниками на окнах.

– И охота на морозе стоять? – говорил дядя-урядник. – Брат твой двоюродный зачислен в школу полиции в Перми – будущща власть! А богомаз – пустое занятие, несерьёзное.

Но Сергей писал. И читал старые журналы и газеты, которые дядя приносил на растопку. Мастер-иконописец к весне заявил:

– Тебе, братец, в Петербург али в Москву, мои знания скудны. Затянет жизня тутошна, будешь иконки писать грошовые, чахотку наживёшь.

Отец с матерью собрали деньжат: «Коли у сына дар божий, чего ему в глухомани?» Отец подарил сыну припрятанный самородок с куриное яйцо: «Про чёрный день береги, может, когда пригодится, ювелирам продашь».

***

Молчаливые люди приходили раз в месяц, приносили что-то в саквояже. Однажды, когда они пришли в очередной раз, Сергей в щель между неприкрытой дверью и косяком увидел, как в присутствии Томилина, Глотова, Дуды и Дедка Базановский сыпал на тарелочку медицинских весов золотой песок. Глотов взвешивал, Томилин пробовал песок реактивами.

Как-то в мастерской никого не было, ему нужно было выяснить один вопрос. Он заглянул в гравёрную. Дверь в жилое помещение оказалась открытой, он подошёл ближе, глухой стук из глубины дома донёсся до его ушей. Сергей заглянул и впервые увидел расположение комнат в коридоре, лестницу, ведущую наверх, – как он предполагал, это были апартаменты самого Базановского. Потом стук прекратился, стали слышны голоса. Рассуждали о чеканке монет:

– В штемпеле трещинки появились, непрочеканенные элементы в рисунке. Пора менять. Несоответствие ещё когда прочухают, а чеканка выдаст. Вроде пока прилично, но намётанный глаз узрит.

Дудин, Дедков и Глотов с Томилиным были сложения крепкого, внешне похожие на Базановского. Оказалось, он был им дядей по матери. Она родила их от разных мужчин и умерла от чахотки. Отчество у всех четверых было Ивановичи. Когда Сергей с ними знакомился, от них пахло чем-то едким. Иногда братья уходили в жилое помещение и находились там всё рабочее время; с ним были молчаливы – их поведение Сергея интриговало, но он старался не вникать в вопросы, его не касающиеся, усердно постигал мастерство гравёра. Потом его допустили к ювелирному делу: учился плавить металл, тянуть золотую проволоку. Эта деятельность не казалась теперь лёгкой и романтичной. Возня с горелками, со всевозможными реактивами, от которых исходили кислые запахи – от него тоже стало пахнуть. Работу его проверяли реактивами, взвешивали золотую и серебряную проволоку, выданную для работы. Базановскому нравились его эскизы украшений. В столице звучали фамилии Фаберже, Овчинниковых... Базановский говорил: «Вот на какой уровень пробиваться надобно – цари, князья их клиенты. Но пока у нас кишка тонка». Неизменным было поведение всех пятерых: под конец дня все выходили на улицу, и он с ними. Базановский закрывал металлические двери, ставни – и все расходились в разные стороны.

Голышкина у мамы Моти по-прежнему считали своим, и когда он после работы приходил, по просьбе хозяйки с двумя девицами шёл на вечерний рынок, они помогали ему в выборе провизии. Потом на пролётке везли продукты домой. Иногда, перед закрытием рынка, он встречал там братьев – прикупив провизию, они о чём-то подолгу разговаривали с некоторыми продавцами... Часто с ними был Иван Иванович, заходил в один из магазинов, долго отсутствовал, выходил довольный...

Клиентов у фирмы было немного, но деньги у хозяина водились. Все четверо беспрекословно слушались Базановского, по субботам посещали частный спортивный клуб, там учились драться. Голышкин напросился с ними. Раз в неделю мужик с бакенбардами, то ли немец, то ли англичанин, показывал приёмы бокса, с акцентом объяснял, как надо лупастить противника, каждый удар по многу раз заставлял отрабатывать. Посетители прыгали через скакалку, резко нагибаясь, уходили, будто от удара, и били в кожаный, свисавший с потолка мешок, набитый песком. После разминки устраивались показательные бои. Это была не простая, с руганью площадной, уличная драка, где пьяные мужики размашисто колотили друг друга – у англичанина перед боем противники обязательно пожимали друг другу руки и, накондыляв друг другу, уже с фонарями под глазами, опять пожимали руки и расходились чуть ли не добрыми друзьями. Голышкин понял: все четверо племянников были не только работниками фирмы, но одновременно и её охранниками, защищали СВОЁ! Он стал регулярно посещать клуб. Первые тренировки казались ему однообразными, скучными, даже глупыми: прыгай, бегай, дерись с предполагаемым противником. Перед тобой пустота или стенка, а на стенке тень, а ты прыгай перед тенью, как дурак, изображая из себя боксёра. Бокс – с таким названием вошла в его жизнь кулачная драка.

После нескольких тренировок англичанин предложил Сергею провести первый бой. Сергей чувствовал – крепли его руки и ноги, и однажды, сжав кулаки, подумал: «Заехать бы кому-нибудь в рыло». Англичанин будто уловил его мысли – поставил перед ним невысокого, щупловатого мужичка. «Да я его соплёй перешибу», – ухмыльнулся Сергей. Но после первого же взмаха щупловатый увернулся, присел и ударил его в живот. Голышкин упал на бок, скрючившись, тот хотел было ударить ещё, но англичанин вовремя схватил его за руку, остановил:

– Ноу! Ноу! Ноу! Нельзя добивайт! Это не уличный драк! Это есть рыцарь поединок! Угрожайт смерт – бей, не жалей!

Голышкин стал относиться к тренировкам более серьёзно. Примерно ещё через пару месяцев, как обычно, он брёл среди громадных зданий к дому Матрёны Ивановны, поглядывая на окна высоких этажей, представляя себя знаменитым художником либо мастером-ювелиром со своим именным клеймом. Ему грезилось, что его изделия покупают высокопоставленные особы, его привечают в богатых домах, хозяева почитают за честь пригласить на званый ужин или обед, мечтают заполучить его для своей прелестной дочери в женихи, и он, когда-то ученик далёкого безвестного сибирского богомаза, восходит на пьедестал славы. В приятных мечтах он уже подходил к подворотне дома и уже зашёл в неё, как вдруг:

– Сымай клиф3[1]! – прервал его грёзы грубый голос.

Перед ним стояли двое, в руке одного сверкнула финка.

– Сымай-сымай! – ощерился грабитель, подставив лезвие к горлу.

В сознании мелькнули слова тренера: «Угрожайт смерт – бей, не жалей!». Голышкин, снимая сюртук, незаметно сунул руку в карман, сжал в кулаке самородок-яйцо, резко накинул сюртук на голову грабителю, одновременно кулаком с самородком саданул его в висок. Грабитель, вскинув руку, машинально полоснул Голышкина по запястью и рухнул на землю. Появившийся в проходе дворник лопатой ударил по хребту второго грабителя. Пронзительно засвистел свисток. В проход вбежал городовой.

В полицейском участке Сергею перевязали руку. Дворник взахлёб рассказывал:

– Во дворе мусор лопатой согребал, вошёл в подворотню согрести, а там этот на того с ножом, а этот как хрястнет, а тот присел, а этот, – дворник указал на второго грабителя, – хотел было... Но я подоспел...

Оставшись с ним наедине, следователь сказал Голышкину:

– Ты ведь у Матрёны Ивановны в работниках был и сейчас квартируешь? Ты парень крепкий, силой не обделённый, городовые нам нужны. Подумай, братец, – и сообщил, что грабитель, которого он саданул, умер.

Неделю спустя, вечером, в дом мамы Моти пришёл городовой, сказал Сергею:

– Тебя к начальству. Велено в участок доставить.

В полиции губернский секретарь4[1], фамилия его Ромаевский, говорил вкрадчивым голосом:

– Ты смекалистый, надо бы послужить на благо отечества. С начальством согласовано, – выдержал паузу и произнёс, словно Голышкин уже дал согласие: – Будешь докладывать о действиях Базановского и его родственников: куда ходят, с кем общаются. И то, и другое, куда и с кем, – повторил он и, разминая ладони, добавил: – Обо всех контактах. – И уже мягче: – Подписывать бумаг не надо, в полицию ни ногой, встречаться будем у Матрёны Ивановны. – И неожиданно жёстко, буравчиком сверля взглядом Голышкина, произнёс: – Ты ведь человека убил.

Сергей потупился.

Однажды молчаливые люди не пришли в назначенное время. Сергей давно понял: несли они ворованное с приисков или скупленное у хитников5[1]-одиночек золото. Металл должен был сдаваться в казённые скупки, сбывать на сторону противозаконно – за это, если поймают, каторга! Когда молчаливые не пришли ни во второй, ни в последующие разы, стали приходить другие, тоже незнакомые люди. Они запирались с Иваном Ивановичем в его закутке. Сергей слышал, как Базановский жаловался, будто оправдывался, что золотой лом граждане несут крайне скудно, с уральских приисков песок не поступает вообще, не из чего делать даже ювелирку; а пускать в дело настоящие империалы, изготавливать из них фальшивые с малым содержанием золота – смысла никакого, накладно, обыватель визуально определит фуфло. Когда они уходили, Сергей разглядел – на бандитов не походили. И впервые услышал обращение: «Здравствуйте, товарищи. Прощайте, товарищи». У Сергея похолодело внутри – в родных местах не раз приходилось ему слышать это обращение среди политических поселенцев, то были террористы-бомбисты, стрелявшие, бросавшие бомбы в полицмейстеров, губернаторов, министров и даже императорских особ. Сибирские жители политкаторжан не любили: они нарушали уклад, подрывали устои, сложенные столетиями. Сибиряки помогали вылавливать в тайге сбежавших с каторги, бывало, отстреливали их сами.

«За политику власти закатают туда, куда Макар телят не гонял», – так думал Сергей. Но, чтобы не вызвать гнев «товарищей» (а это не мелкие уголовники, у них организация – отомстят), он задумался, завертелась даже мысль: необходимо скрыться из города, избавиться от Базановского, от его племянников, но тихо, постепенно, не вызвав подозрений.

Голышкину всё же пришлось подписать бумаги. Говорили с ним ровным голосом, сообщили, что могут быть неприятности, если не станет он докладывать о Базановском и его поставщиках золота. Ювелиры всегда были в зоне интересов полиции, но Сергей чувствовал, что есть и какие-то другие причины. Перебрав в памяти, вспомнил неоднократно произнесённое поставщиками золота опасное слово «товарищ». Он оцепенел от ужаса – за связь с подобными революционерами каторжный срок неминуем, в иных случаях – виселица.

Он и сам интересовался, откуда поставщики добывают металл, выгодно ли изготовление фальшивых пятирублёвиков? В конце концов стал подсчитывать сам, получался большой процент прибыли. Меди – на копейку, золота в пятирублёвой монете всего лишь половина, и получается из копейки два с половиной целковых. Голышкин заинтересовался, но войти в доверие к Базановскому не видел возможности.

Однажды, не придумав ничего лучшего, он решил пойти ва-банк... Попросил Базановского выслушать его с глазу на глаз. Он рассказал патрону, что знает о том, что в подвале его дома чеканят фальшивые монеты, что с Урала некие «товарищи» приносят им недорогой золотой песок и самородки, и что в полиции его принудили следить за Базановским. Рассказал также, что в отчётах полиции он выражал мнение: стоит ли тратить время на обычного, мелкого ювелира-гравёра, который желает лишь пробиться в высшие сферы, что Базановский – обычный ремесленник.

И, чтобы подкрепить свою верность, вечером же докладывал Базановскому о своём посещении следственного отдела. Базановский действительно стал ему доверять, но задавался вопросом: какая Голышкину корысть? А корысть была проста: Сергей ждал, как художник – славы, как обыватель – больших денег. Провожая взором проезжающих в колясках богатых молодых людей, он подолгу стоял с закрытыми глазами, представляя себя на их месте.

Сергей Ильич Голышкин стал делиться с Базановским мыслями по поводу поступления золота из Сибири. Но для начала он предложил посетить выставку одной картины.

Когда приехали к маме Моте, долго смотрели на выставленное в большой комнате полотно. Окончательное название у неё было «Триумф старателей». Сергей рассказывал, какие огромные запасы драгоценных металлов хранит в себе сибирская земля. Есть месторождения, о которых только местные знают, черпают понемногу, не разрабатывают до конца и не показывают никому. За уральскими же месторождениями власти наблюдают намного пристальней. Базановский задумался.

Идея Сергея показалась ему интересной. Возможно изготавливать империалы и полуимпериалы из чистого золота? За идею о сибирском золоте и за самородок Базановский щедро заплатил Голышкину.