Обреченный дышать

«Нюх... ты жив».

Она улыбнулась. Сквозь усталость, сквозь боль, сквозь всё дерьмо, что выпало на её долю. Улыбнулась.

А потом — тьма. Ты провалился, и больше ничего не помнишь.

Где она? Почему её нет рядом? Неужели всё это было сном?

Ты останавливаешься перед дверью длинного дома. Рука тянется к ручке, но мысли всё там — в том кровавом месиве, где вы стояли вдвоём, обнявшись, среди трупов и волков.

— Лера, — шепчешь ты одними губами. — Где ты?

Толкаешь дверь и заходишь внутрь.

Длинный дом внутри совсем не такой, как в прошлый раз. Нет ни шумных пирушек, ни громких песен. Тихо, только потрескивает огонь в очаге да слышно, как девушки хлопочут по хозяйству.

Их четверо. Лет шестнадцати, не больше. Кто-то моет посуду, кто-то перебирает травы, одна штопает старую рубаху. При виде тебя они замирают.

Все разом.

Кто-то роняет тряпку, кто-то прикрывает рот ладошкой. Щёки вспыхивают румянцем, глаза округляются. Они переглядываются, шепчутся, приглушённо, но ты слышишь обрывки:

— ...это тот самый...

— ...которого ярлыкша выхаживала...

— ...страшный какой...

— ...тише, он смотрит...

Ты стоишь в дверях, мокрый, с осунувшимся лицом, со следами боли и долгого забытья. Для них ты — диковина, пришелец с того света, живая легенда, о которой уже, наверное, слагают песни.

Они жмутся друг к другу, но не убегают. Любопытство побеждает страх.

Ты смотришь на них и вдруг понимаешь, что они — это жизнь. Та самая, простая, которая продолжалась, пока ты был в забытьи. Они стирали, готовили, ждали своих воинов. И не знали, что где-то там, в горах, решалась судьба мира.

Ты проходишь к своей лавке, не говоря ни слова. Девушки расступаются, давая дорогу, и снова принимаются за работу, но то и дело косятся на тебя.

Твой голос срывается, хрипит, но в тишине длинного дома он звучит как удар грома.

— Я... я... где мои кастеты?

Девушки вздрагивают. Шепотки затихают, все глаза устремляются на тебя. Кто-то испуганно прижимает руки к груди, кто-то отступает на шаг.

Одна из них, посмелее, с рыжими кудряшками, выпрямляется и показывает рукой в угол, где стоит старый резной сундук.

— Там, — говорит она тихо, но твёрдо. — Ярлыкша велела их туда положить. Сказала, что это... что это святое. Чтобы никто не трогал.

Ты смотришь на сундук. Там, внутри, твои кастеты. Единственное, что осталось от тебя настоящего. От того Нюха, который дрался, убивал, любил.

Ты делаешь шаг к сундуку. Ноги дрожат, но ты идёшь. Девушки расступаются, провожая тебя взглядами.

Ты открываешь крышку. Тяжёлую, дубовую. И видишь их.

Кастеты лежат на мягкой ткани, чёрные, тяжёлые, с чужой кровью, въевшейся в черножелезо. Рядом — твоя медвежья шкура, свёрнутая, и рюкзак, пустой, но родной.

Ты протягиваешь руку, касаешься холодного металла. Пальцы дрожат, но ты чувствуешь — это твоё. Это часть тебя.

— Спасибо, — шепчешь ты, не оборачиваясь.

Девушки молчат. Только огонь потрескивает в очаге.

Ты оглядываешь сундук, но доспеха там нет. Только кастеты, шкура да пустой рюкзак.

— А доспех где? — спрашиваешь ты, поворачиваясь к девушкам.

Та, что с рыжими кудряшками, снова отвечает:

— Ярлыкша велела его починить. Там же... там вмятина была и трещины. Она отнесла Рагне. Кузнеца нашего, вдове Торда. Сказала, что такой доспех нельзя терять.

Ты киваешь. Рагна... та самая, про которую Торд в бане рассказывал. «Руки такие, что подковы гнёт, а уж как она тесто месит...». Его женщина.

— Где живёт? — спрашиваешь ты.

— У леса, за деревней. Кузница там у неё. Там и живёт. Её все знают.

Ты смотришь на свои руки, потом на кастеты. Берёшь их, взвешиваешь. Тяжёлые, родные. Надеваешь на руки — и сразу чувствуешь себя собой. Тем Нюхом, который дрался с тварями, который выжил, который не сдался. И который теперь должен посмотреть в глаза женщине, потерявшей мужа из-за тебя.

— Спасибо, — говоришь ты снова и идёшь к выходу.

Девушки провожают тебя взглядами. Кто-то шепчет: «Смотри, какой...». Кто-то: «Тише ты, он слышит».

Мышцы, не работавшие столько дней, протестуют, ноют, кричат. Но это твоя тяжесть. Твоя сила.

Делаешь шаг. Второй. Ощущение, будто наковальни в руках держишь, но нет — это просто кастеты. Те, что ковал Хельмут, те, что прошли с тобой через всё.

Девчонки смотрят на тебя как на дурака. Ты и сам чувствуешь себя дураком — шатаешься, перевешивает то в одну сторону, то в другую. Но ты идёшь.

Подходишь к выходу. Поднимаешь руку, чтобы открыть дверь... и тут кастет перевешивает. Ты теряешь равновесие и с грохотом падаешь на пол. Кастеты звякают, ты кряхтишь.

И в этот момент из покоев ярла раздаётся звонкий, требовательный плач младенца. Тот самый малец, про которого говорила Хильда. Проснулся, видимо.

Ты, лёжа на полу, быстро прикладываешь палец к губам, показывая девчонкам: «Тсс!». Те стоят, нахмурившись, смотрят на тебя круглыми глазами — не понимают, чего ты хочешь.

Ты кое-как поднимаешься, открываешь дверь и, уже выходя, шепотом кричишь им:

— Да не шумите вы!

И закрываешь за собой дверь, оставляя их в полном недоумении.

Ты выходишь из длинного дома и, пошатываясь, идёшь через деревню. Кастеты на руках тянут вниз, плечи ноют, ноги заплетаются. Со стороны ты выглядишь как алкаш, который только что выполз из канавы после недельного запоя.

Деревня живёт своей жизнью. Женщины таскают воду, стирают бельё, возятся с детьми. Старики сидят на завалинках, греют кости на солнышке, перебирают какие-то тряпки. Детвора носится с криками, играя в догонялки. Мужчин не видно совсем — только женщины, дети да немощные старики. Все, кто мог держать оружие, уплыли в набег.

На тебя косятся. Кто с любопытством, кто с опаской, кто с усмешкой. Ты проходишь мимо колодца, и бабы замолкают, провожая тебя взглядами. Кто-то фыркает, кто-то прикрывает рот ладошкой, сдерживая смех.

Ты не обращаешь внимания. Ты идёшь к кузнице. К Рагне. К женщине, которая теперь вдова из-за тебя.

Каждый шаг даётся с трудом. Кастеты тянут вниз, ноги подкашиваются, но ты упрямо переставляешь их, оставляя в грязи глубокие следы.

Впереди уже виднеется кузница — почерневшее от копоти здание у самого леса. Оттуда доносится звон металла. Рагна работает.

Ты останавливаешься, собираясь с духом. Потом делаешь последний шаг к двери.

— Рагна! — орёшь ты, едва не падая, и замираешь, удерживая равновесие ценой неимоверных усилий.

Дверь кузницы распахивается с грохотом. На пороге стоит ОНА.

Баба. Мощная, грудастая, с руками, которые, кажется, могут гнуть подковы голыми пальцами. В одной руке — раскалённая кочерга, от которой идёт жар. Взгляд — исподлобья, тяжёлый, изучающий.

Она окидывает тебя взглядом с головы до пят. Кастеты, твоя шаткая стойка, мокрая одежда, разбитый нос. Потом смотрит на кастеты, потом снова на тебя.

— Ты тот самый, из-за которого моего Торда черти забрали? — голос низкий, прокуренный, без истерики — только сталь.

Ты стоишь, молчишь. Что тут скажешь?

Она сжимает кочергу так, что костяшки белеют. Секунда. Другая. А потом она вдруг... усмехается.

— Проходи, — говорит она, отступая в сторону. — Доспех твой починила. Вмятина та ещё, но черножелезо, оно такое — крепче становится. Только носи теперь, помни, чья это работа.

Ты переступаешь порог, шатаясь, и она подхватывает тебя свободной рукой, не дав упасть.

— Торд был дурак, — бурчит она, усаживая тебя на чурбак. — Но мой дурак. И если он за тебя пошёл, значит, ты того стоил.

Она отворачивается к горну, и ты не видишь её лица. Только слышишь, как звенит молот, бьющий по наковальне. Слишком часто. Слишком сильно.

Рагна отворачивается от горна и смотрит на тебя в упор. Кочерга всё ещё в руке, но уже не угрожающе — просто привычно, как продолжение тела.

— Где ты его так приложил? — спрашивает она грубо, громко, будто на спор. — Черножелезо, оно ж без жара не гнётся совсем. А у тебя вмятина — будто кто-то голой рукой вдавил. И трещины пошли, видишь?

Она тычет пальцем в доспех, висящий на крюке. Ты видишь ту самую вмятину — глубокую, отчётливую, с расходящимися от неё тонкими трещинами, как паутина.

— Так что ходи теперь как яйцо, — усмехается она злобно. — Или меняй доспех. Только где ты второй такой найдёшь?

Она поворачивается к тебе, и в глазах её — не просто злость, а что-то ещё. Любопытство? Недоверие?

— Ты где его откопал вообще? — спрашивает она, сверля взглядом. — Да так много? На юге?

Она ждёт ответа. И ты понимаешь: это не просто разговор. Она пытается понять, что за человек перед ней. Тот, из-за которого погиб её муж.

— Да, на юге, — отвечаешь ты, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Снарядили по самые уши. Сказали: иди, у северян баб красивых парочку прихвати.

Ты улыбаешься криво, пытаясь разрядить обстановку. Рагна стоит с тем же каменным лицом. Ни один мускул не дрогнул. Но из неё вдруг вырывается:

— За... за... хаха... ха-ха-ха...

Смех короткий, хриплый, будто нехотя вырвавшийся наружу. Но лицо её остаётся всё таким же суровым, злым. Глаза сверлят тебя.

Ты приподнимаешь одну бровь, изображая недоумение.

— За вмятину спасибо, что вправила, — продолжаешь ты, кивая на доспех. — Спасибо в общем. Должен чего?

Рагна будто становится ещё злее. Она подходит вплотную, её грудь упирается в тебя, и ты чувствуешь жар, идущий от неё, смешанный с запахом угля и металла. Она смотрит злобно, снизу вверх, но в этом взгляде уже не просто злость — что-то другое. Вызов? Обида? Принятие?

— Передай богам, чтобы Торда забрали пировать, — говорит она, и голос её звучит глухо, сдавленно.

Ты киваешь. Киваешь, хотя понятия не имеешь, как передавать что-то богам. Ты их не знаешь, никогда не видел, не молился. Но спорить с женщиной, у которой в руках раскалённая кочерга и которая только что починила твой доспех, как-то не хочется.

— Ладно, — бурчишь ты, пятясь к двери. — Передам.

Уже берёшься за ручку, когда её голос снова разрезает воздух:

— Нюх! — окликает она, и ты замираешь. — Или как там тебя... Расскажи ещё.

Ты оборачиваешься. Она стоит, подбоченясь, кочерга в руке, глаза всё такие же злые, но в них что-то новое. Любопытство? Или просто не хочет оставаться одна со своими мыслями?

— Расскажи, — повторяет она уже тише. — Как вы там с ним... как он был? Успел что сказать?

Голос её дрогнул. Всего на миг.Ты смотришь на неё, и внутри — пустота. Не холодная, не злая — просто пустота, в которой тонут все слова.

— Я не помню тот день, — говоришь ты, и голос звучит глухо, будто издалека. — Помню только... крови много было. Очень много.

Она смотрит не мигая, впитывает каждое слово.

— Но Торд был храбрым воином, — продолжаешь ты, и в голосе прорезается тоска. — Отличным мужиком. Конь его — умный. И женщина... — ты смотришь на неё, на её злые глаза, на её руки, сжимающие кочергу, — женщина достойная. Не каждому так везёт.

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но ты уже не хочешь слушать. Не можешь. Слишком тяжело. Ты выходишь на улицу, не оборачиваясь, и закрываешь за собой дверь.

В голове — тот миг. Как Торд летит с коня, как хрустит его тело, как он замирает в снегу, а рядом стоят трое. Плачущий, Смеющийся, Бесстрастный.

Ты выходишь, делаешь несколько шагов и вдруг замираешь. Доспех! Ты же за ним пришёл! А кастеты уже на руках, и без доспеха ты чувствуешь себя голым, хоть и в одежде.

Разворачиваешься и крадёшься обратно к кузнице. Стараешься ступать тихо, пригибаясь, хотя с твоими габаритами и кастетами это выглядит нелепо. Подкрадываешься к двери, заглядываешь в щель — Рагна стоит у наковальни, но не работает, просто смотрит в одну точку. Или на дверь?

Ты тихонько приоткрываешь дверь, надеясь, что она не заметит. Но она уже смотрит прямо на тебя. Взгляд тот же — буравящий, злой.

Ты замираешь.

— Ха... хаха... — раздаётся из неё. — Ха-ха-ха...

Лицо при этом каменное. Где берётся этот смех — загадка.

«Откуда вообще этот смех?» — думаешь ты, но решаешь не задерживаться.

Рагна одной рукой, без видимых усилий, снимает твой доспех с крюка и протягивает тебе. Ты пытаешься изобразить вежливую улыбку, берёшь доспех, и тут же твои руки, уже нагруженные кастетами, резко уходят вниз. Доспех тянет к земле с такой силой, что ты едва удерживаешь равновесие.

«Какой же он тяжёлый!» — проносится в голове. Раньше ты и не замечал.

Из-за спины снова:

— Хха... хаха... ха-ха-ха...

Ты, кряхтя, отрываешь доспех от пола, прижимаешь к груди и, пятясь, выходишь из кузницы. Закрываешь дверь ногой и, пошатываясь под тяжестью, идёшь прочь, мечтая только об одном: чтобы этот позор поскорее закончился.

Из-за двери всё ещё доносится это странное «ха-ха-ха», от которого у тебя мурашки по коже.

Ты заходишь за угол дома, останавливаешься, прислоняешься к стене. Пытаешься застегнуть доспех, но пальцы в кастетах еле слушаются, да и руки, поднятые выше головы, начинают дрожать от напряжения уже через секунду.

— Да чтоб тебя... — шипишь ты сквозь зубы.

Бросаешь кастеты на землю. Тяжело дыша, застёгиваешь нагрудник — замок на боку, ремни на плечах. Руки трясутся, но справляются. Потом снова наклоняешься за кастетами. Поднимаешь. И чувствуешь — тяжесть кажется невыносимой. Как ты вообще раньше с ними справлялся? Неужели тело настолько ослабло?

Но Леру нужно отыскать. Она там точно была. Ты видел её. Она тебя спасла. Значит, она где-то рядом. Или ушла. Или... нет, не думать.

Ты снова идёшь к длинному дому. Шаги маленькие, осторожные, но спину ты держишь прямо. Не шатаешься. Почти.

Бабы у колодца, у домов, у заборов — все шепчутся на своём наречии. Ты не понимаешь слов, но интонации ловишь. Кто-то улыбается — тепло, почти по-матерински. Кто-то смотрит как на прокажённого, с жалостью и брезгливостью.

Ты идёшь и не понимаешь — тебе приятно или нет от этих реакций. Но точно не всё равно. Раньше было плевать. Раньше ты просто шёл, и чужие взгляды не задевали. А сейчас — задевают.

Странно. Или это просто слабость так действует?

Ты подходишь к двери длинного дома, останавливаешься. За ней — девушки, Сигню, младенец. И, может быть, ответы. Или новые вопросы.

Ты толкаешь дверь и заходишь.

Сигню сидит на троне ярла. Не на краешке, не смущаясь — уверенно, по-хозяйски, как будто всегда здесь сидела. В руках у неё ребёнок, завёрнутый в светлый платок. Маленький, совсем крошечный. Он сосёт её грудь, причмокивая во сне, и его крошечный кулачок то сжимается, то разжимается, будто он даже во сне пытается за что-то уцепиться.

Сигню, заметив тебя, всем видом показывает безразличие. Голова чуть повёрнута в сторону, взгляд устремлён куда-то в угол. Но щёки её предательски розовеют, и ты это видишь.

Ты подходишь вдоль длинного стола. Ноги гудят, кастеты тянут вниз, но ты идёшь. Садишься на скамью прямо напротив неё. Вздыхаешь.

И смотришь.

На этот священный ритуал, который древнее любых богов. Мать и дитя. Жизнь, продолжающаяся вопреки всему.

Внутри разливается тепло. Не то, горячее, от которого хочется драться, а другое — тихое, глубокое, почти забытое.

Ты рассматриваешь Сигню. Её косу, перекинутую через плечо. Черты лица — такие знакомые уже, родные. Веснушки на носу, которые раньше не замечал. Потом переводишь взгляд на ребёнка. На крошечную ручку, торчащую из платка. Кулачок сжимается и разжимается, будто машет тебе.

Мы сидим в тишине. Минута. Две. Три. Никто не говорит. Только ребёнок посапывает, да где-то за стеной лает собака.

И в этой тишине есть что-то такое, чего ты никогда не знал. Или знал, но забыл.

— Закончив, она отрывает его от груди и поворачивает ко мне, говоря тихо, нежно, ласково и мягко. Так со мной никто и никогда не заговаривал.

— Смотри-ка, кто это у нас тут?

Я сижу, смотрю на этот крошечный комок жизни. Он в платке, вижу его ручку, грудь, животик и щёчку с вытянутыми губками.

Сигню встаёт, не пряча грудь, которой только что кормила. Подходит, протягивает мне.

Я не думаю ни секунды. Бросаю кастеты на пол, и они с грохотом падают, но я не обращаю внимания. Подхватываю этот крошечный свёрток.

Смотрю на него, на неё, на него, снова на неё. Разворачиваю платок и вижу маленькие ангельские черты лица и чёрные как смоль волосы. Он такой маленький, но волосы густые, довольно длинные для младенца. Хотя я не часто видел таких вблизи.

В моей душе что-то скребёт. Мне приятно, но что-то царапает изнутри, и мне хочется плакать.

Я провожу пальцем по его лбу и груди. И он хватает его. Крепко сжимает. Хорошенько так, что я чувствую. А после отпускает и засыпает у меня на руках.

Тишина. Только его дыхание и стук моего сердца.

Сигню стоит, и ты видишь, как её глаза краснеют, наливаясь слезами. Она улыбается — старается, держится изо всех сил, но одна слезинка предательски срывается, катится по щеке, касается шеи и исчезает где-то там, в вырезе платья.

Ты не знаешь, что сказать. Ком в горле душит, не даёт дышать. Хочется подержать его ещё, этого крошечного, тёплого, спящего человечка. Чувствовать, как его грудь вздымается, как кулачок сжимается во сне. Но ты отдаёшь его той, кому он принадлежит по праву.

И смотришь на свои руки.

Пальцы крепкие, ладони огромные, в шрамах, въевшихся в кожу за годы боёв. В них только что лежало такое хрупкое, беззащитное существо. И оно не боялось. Оно уснуло.

Ты хочешь спросить. Хочешь сказать. Но не можешь. Слова застревают где-то глубоко, и ты даже не знаешь, что именно хочешь спросить или сказать.

Сигню, прижав сына к груди, медленно уходит в свои покои. Она напевает ту самую мелодию, что напевала тебе, когда ты был в забытьи. Тихо, нежно, почти беззвучно.

Ты остаёшься один.

Внутри всё чешется. Будто что-то скребётся, просится наружу. Но что — ты не поймёшь.

Через минуту она выходит. Без слёз, без красных глаз — улыбается, светло и приветливо. Подходит к тебе, проводит пальцем по твоей шее — легко, почти невесомо, но ты чувствуешь этот жест всем телом.

Потом обходит тебя и садится обратно на трон. Устраивается удобно, поправляет платье и смотрит на тебя с хитринкой в глазах. Мол, ну что, живой? Видишь, всё хорошо.

Ты стоишь, смотришь на свои руки, потом на неё. Внутри всё ещё чешется, но уже не так сильно. Тишина. Только ваши взгляды встречаются.

-Сигню, расскажи как меня нашли, ты ведь что то знаешь?

Сигню замирает. Лицо её становится серьёзным, напряжённым. Она смотрит куда-то в сторону, собираясь с мыслями, и начинает говорить тихо, но отчётливо:

— Трюггви послал людей через четыре дня. Проверить, где Торд пропал. Думал, вдруг вы не поладили... он же может ляпнуть чего. — Она усмехается горько. — Да и тебя мы видели впервые. Мало ли.

Она замолкает, сглатывает. Пальцы её теребят край платья.

— На перекрёстке они нашли его. Торда. Он лежал, смотрел в небо... а рядом его конь стоял.

Голос её дрожит, но она держится.

— Через ущелье видно было — там битва была. Серьёзная. Но наши люди Хродмара не трогают, это не наше дело. Они хотели сразу назад, но конь... он настойчиво пошёл в обход ущелья. Мужики говорили, ругали его, и за хвост тянули, и за ремень дёргали — не слушался. Уходил с дороги и вёл их.

Она поднимает на тебя глаза.

— Так тебя и нашли.

Пауза.

— Конь у него умный, преданный. Сейчас в конюшне у Рагны стоит. Никого к себе не подпускает. Кусается.

Сигню замолкает, давая тебе переварить услышанное.

— А я один был что ли? — тихо спрашиваешь ты, и голос срывается.

Сигню опускает брови, поднимает нос. Смотрит на тебя с недоумением.

— Да, один. В сугробе. Спящий. Тебя откапывали почти. — Она качает головой. — Как ты только выжил? Руки, ноги синюшные были, когда привезли. Сердце не слышно. Хоронить уже хотели.

Она замолкает, переводит дыхание.

— Да не наш ты человек, — продолжает она. — Хотели в землю закопать, как положено. Но Грид сама пришла в деревню. Накричала на ярла. Сказала, чтобы не хоронил тебя в землю. Чтобы... чтобы отправил тебя, или ждал, пока оживёшь.

Ты стоишь в недоумении. Мысли путаются.

— Один? — переспрашиваешь ты. — А Лера?

Сигню пожимает плечами.

— Не знаю я никакой Леры. Ты один был.

— Меня чуть заживо не похоронили? — выдыхаешь ты, и в голосе звенит ужас.

Она кивает. Молча. Серьёзно.

— А как я... — ты замолкаешь, даже не зная, как спросить. Слова застревают где-то в горле, не желая выходить наружу.

Сигню смотрит на тебя, ждёт, но ты молчишь. Тогда она продолжает сама, тихо, но отчётливо:

— В доме у Торда тебя разместили. В той самой комнате, где ты очнулся. Ты не ел, не пил, просто лежал. Как достопримечательность, — усмехается она горько. — Люди ходили посмотреть на тебя. Говорили: «Вон тот, что с гор пришёл, от самого Хродмара». А ты лежал, и сердца твоего мы не слышали. Долго.

Она замолкает на мгновение, переводит дыхание.

— А весной, когда снег сошёл, твоя рана начала заживать. Не сразу, не быстро — просто перестала гнить, края подсохли. Будто ты сам решил, что пора возвращаться.

Она смотрит на тебя внимательно.

— Грид часто стала ходить к нам. Людей распугивала — они её боятся, ты знаешь. С тобой что-то делала. Шептала, водила руками, травы жгла. Видимо, договаривалась с богами: или уже забрали бы тебя, или пробудили.

Ты слушаешь, и внутри всё холодеет.

— Так что скажи ей спасибо, — добавляет Сигню. — Если бы не она, ты бы сейчас там же, где и должен был оказаться по всем законам.

Она замолкает, и ты понимаешь, что она имеет в виду не землю. Торда сожгли на ладье, как подобает воину. Его прах развеяли над морем, в которое он верил и которое бороздил. Или, может, насыпали курган на высоком берегу, откуда видно воду.

Сигню не говорит об этом прямо — слишком больно. Но ты знаешь. Таких, как Торд, не закапывают.

— А месяц назад ты худеть начал. Меняться. Лицо осунулось, кожа посерела. Мы думали — всё, конец. Но потом ты вдруг задышал ровнее, и мы тебя стали мыть, поить пытаться. Понемногу, по капле. А потом ты открыл глаза...

Она снова смотрит на тебя, и в глазах её — усталость, облегчение и какая-то странная нежность.

— Ну вот, теперь ты здесь. Живой. И вопросы задаёшь.

Тишина. Только сердце колотится где-то в горле.

Ты подходишь к ней. Медленно, не сводя глаз. Опускаешься на одно колено прямо перед троном. Берёшь её руки — такие тёплые, такие живые — и целуешь. Сначала одну, потом другую. Грубая кожа твоих губ касается её пальцев, и ты чувствуешь, как она вздрагивает.

— Спасибо, Сигню, — говоришь ты тихо, но твёрдо. — Что спасла.

Она молчит. Только смотрит сверху вниз, и в глазах её — целая буря. А потом голос её звучит, тихий, но с той самой тревогой, которую невозможно не заметить:

— Сходи к Грид.

Ты поднимаешь голову, встречаешься с ней взглядом. В её глазах — страх. Не за себя — за тебя.

Ты надеваешь кастеты. Тяжесть привычная, но сейчас она кажется особенно ощутимой — напоминание о том, сколько времени ты провалялся без дела. Пальцы сами сжимаются в кулаки, проверяя хватку. Всё работает. Медленно, но работает.

Выходишь из длинного дома. Солнце уже клонится к закату, тени становятся длиннее, воздух свежеет. Деревня провожает тебя взглядами — женщины, дети, старики. Кто-то крестится, кто-то просто смотрит. Ты идёшь к Чёрному ручью, туда, где живёт Грид.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.