Жил-был вор

© Владимир Кочерженко, 2026

ISBN 978-5-0069-3578-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ОБ АВТОРЕ

Живет на земле Тульской писатель Владимир Кочерженко. Сорок с лишним лет создает он рассказы, очерки, повести. Проза его столь изумительно талантлива, что его творчеством заинтересовался в свое время аж сам Михаил Александрович Шолохов.

Тысячи и тысячи публикаций в газетах, журналах, книжных сборниках и отдельных книгах, публикаций, от каждой из которых горло захлестывает. Прозу Владимира Кочерженко не стыдно с великими русскими классиками поставить в один ряд, ибо она будет актуальна и сегодня, и через века!

Александр Меситов,

член Союза писателей России

На моей памяти еще ни одному писателю не удалось показать современное ему общество изнутри, как это удалось Владимиру Кочерженко. Житейские драмы, трагедии, взятые им из жизни, из самых ее потаенных глубин, не угнетают, не вызывают чувства безысходности, а, как это ни парадоксально прозвучит, вселяют надежду на выход из тупика и для конкретной нации, и для всего человечества. В этом я вижу великий дар истинного писателя.

Владимир Кочерженко-это настоящая литература, не конъюнктурная, не вымороченая. Добрая. Берущая за душу. Такая литература, которая нужна нам и будет нужна нашим детям и внукам.

Людмила Литвинова,

член Союза журналистов России

КАША В КАРМАНЕ

У Жанны было четверо детей. Трое своих, насколько она помнила, а один, Никитка, приблудный. Когда Жанна трезвела, она изо всех сил пыталась понять, откуда взялся заморыш Никитка. Она ведь его не рожала, это точно. У нее всегда девки получались. Погодки. Двенадцатилетняя сучка Настя – раз, одиннадцатилетняя балбеска Розка – два, десятилетняя дурочка Оксанка – три! А может, родила она Никитку каким-то образом. Родила и забыла? Да нет! Это сучка настырная Настя его с помойки притащила… Она настырная, эта Настя. То деньги отберет, да еще и по шее матери родной даст. Нам, мол, жрать нечего, а ты пропиваешь! То, зараза, бутылки пустые соберет и сдаст, а ты, мать, мучайся, помирай с похмелья в тот момент, когда вспомнишь, что у тебя на похмелку бутылки из-под пива в заначке есть. Вспомнишь, полезешь на радостях под ванну, а там хрен ночевал! То этой сучке взбредет в башку блажь, и тянет она в дом котят, собачат всяких. Сами порой за корку чуть не дерутся, а скотину голодную в дом волокут. Вот и Никитку, как того собачонка, в семью притащила. А может сама, сучка, его и нагуляла? Нет, не похоже. Никитке четыре года, а Насте двенадцать; в таком возрасте вроде бы не рожают. Ладно, хрен с ним, пусть живет…

В прошлом году Жанне несказанно повезло. Она удачно и очень выгодно продала свою московскую квартиру и купила дом, в котором они теперь живут. Это ничего, что в трехстах километрах от столицы, зато приволье кругом, и менты не беспокоят. Городок крохотный, ментов мало, да и ленивые они за какой-то бабой гоняться. Один раз вызвали в ментовку, принялись там пугать, что лишат за антиобщественный образ жизни материнства, детей отнимут. Напугали ежа голой задницей, как же. Она так и заявила начальнику райотдела; лишай, хрен с тобой, не очень-то они мне и нужны, дармоеды. Еще и кошку, проститутку Зоську прихвати до кучи… Отстали менты. Это московские, бывало, прицепятся, будто репей к жопе, не отдерешь. Потому, кстати, и съехала Жанна в провинцию, от греха подальше.

А выручила она за свое московское жилье совсем нехило. Двадцать пять тысяч баксов! Две тысячи за дом отдала, а на остальные, – пересчитала да и перевела на бутылки, – жить можно до самой смерти припеваючи. И жила как хотела. Даже девкам с Никиткой всякие разные харчи сумками носила, тряпки покупала. А гуляла-то, гуляла! Весь городок, считай, у нее перебывал, все друзьями закадычными стали, все ее любили и нахваливали.

Через год деньги закончились. Раз и навсегда! И друзья, понятное дело, тут же закончились. Отвернулись враз: хоть на коленках ползай, ни одна собака не похмелит. И стало вдруг еще хуже, чем было. В Москве-то девки с ихним заморышем Никиткой не приставали со жратвой, сами себе находили пропитание. Еще и ее подкармливали. Пусть Настя и сучка вредоносная, а для матери кусок не жалела. На водку, правда, хрен давала. Ну, тут с ней ничего не попишешь, сучка она и есть сучка…

Время близилось к осени, надо было покупать дрова, уголь на зиму, но Жанна, естественно, об этом меньше всего думала. Она принялась продавать мебель, бытовую технику, ребячьи вещи, все, что накупила, будучи валютной богачкой. По ночам становилось зябко, но Жанне и это было нипочем. К вечеру она набиралась под завязку, а, как известно, пьяниц какие-то высшие силы берегут надежно. Алкаши могут часами валяться на промерзшей до нутра земле, могут со всего маху грохаться затылками об асфальт – и хоть бы что! Сам был очевидцем, когда вусмерть пьяный мужик свалился под колеса электрички. Состав прошел над ним, мужик лежал в колее между рельсами и… мирно себе спал.

В общем, топливом на зиму Жанна так и не запаслась. Девки с Никитой сами бегали на заброшенную шахту, рылись там в отвалах, собирали уголь, дощечки, коробки всякие картонные. Тем и обогревались, пока Настя не отрыла под породой полную трехсотлитровую бочку солярки. Два дня вчетвером вся эта шпана перетаскивала в сарай дармовое жидкое топливо, затем Настя приспособила в печку детское ведерко. Нальет в ведерко солярки, поставит его в грубку, тряпочку окунет туда и поджигает. Тряпочка займется огнем, Настя дверцу прикроет, солярка горит всю ночь. Тепло. Вот сучка какая…

День 15 октября выдался для Жанны поначалу довольно удачным. У соседа Витьки Грекова баба уже третью неделю валялась в больнице с прострелом позвоночника, и Витька восхотел секса. Не надурил, как это частенько случалось в последнее время с другими мужиками в сходных ситуациях. Налил стакан самогона до и стакан после. Еще жареной курятиной угостил. Самогоночка, сказать по правде, была третьяком, слабенькой на градус, но на старые дрожжи булькнула в организм без задержки. И закусь пошла без привета, то есть не выскочила из нутра, а безальтернативно адаптировалась в брюхе. В обед Жанна сперла у зазевавшейся аптекарши пузырек боярышника и хлопнула его за углом прямо из горлышка. Потом ей очень кстати подвернулась Светка Ханша, такая же захлеба, как и сама Жанна, но покруче ее по понятиям. У Светки за плечами было две ходки за разбой. Ханша пригласила Жанну раскумариться у нее на хате. Пили какую-то червивку, орали песни, затем подрались, поскольку Светка начала приставать полизаться, а Жанна этого не любила. Снова пили, плакали, жаловались друг дружке на судьбу и ментов позорных. Помнится, Ханша предложила Жанне избавиться от детей: либо в детдом их окунуть, либо в пруд на карьере. Жанна не согласилась. Как-никак ей платили детские и пособие на каждую душу как матери-одиночке. Плохо только, что деньги в собесе отдавали Насте. Жанна лишь в ведомости расписывалась, а денежки загребала Настя. Сучка! Молодая, да ранняя… Вино у Ханши кончилось, снова подрались, попадали на пол и заснули.

Домой Жанна добралась к ночи. Для нее это было обычным делом, и дети оставляли ей дверь открытой, чтобы не грохала. Все спали крепким сном. На столе в кухне стояла кастрюлька с тушеной капустой. Жанна подняла крышку, принюхалась. Капуста была с мясом. Третьего дня они с Настей получили пособие, и до Жанны дошло, откуда такое пиршество. Она разозлилась. Нажрались, паразиты, и спят мертвым сном – из пушки не поднимешь, а матери хоть бы чекушечку купили, душу полечить… Жанна присела на корточки у печки (Светка научила зековской позе), открыла дверцу, запалила от мирно горевшей солярки огрызок газеты, прикурила. Вдруг ей примнилось, будто из печки лезет огромная кровавая змеища, клыкастая и почему-то лохматая, мордой смахивающая на младшую дочку, дурочку Ксюху. Жанна изо всей силы стукнула печной дверцей, на четвереньках кинулась к люку, ведущему в погреб, нырнула туда. Люк за ней захлопнулся.

От удара чугунной дверцы ведерко опрокинулось, горящая солярка потекла сквозь колосники в поддувало, оттуда на пол. Огненный ручеек проложил себе дорожку в зал, плавя линолеум. Удушливая вонь мигом заполонила дом. Возможно, дети пытались выбраться наружу, но прежний хозяин построил не дом, а крепость. Все окна были обрешечены, замок на входной двери, как это всегда и случается в самый неподходящий момент, заклинило. Жанну спасло то, что полы во всем доме были из плотно пригнанных железобетонных плит, а погребной люк сварен из шестимиллиметровой стали. Огонь в погреб не проник, угарный газ тоже. Потолочный накат, также из плит, удержал шиферную крышу, не дал ей рухнуть внутрь дома. Остальное, все, что могло гореть, выгорело в прах.

Ополоумевшую Жанну пожарные вытащили из погреба. Детей, вернее, обугленные трупики, вынесли во двор еще прежде. Брандмейстер, распоряжавшийся командой, не мог сдержать прорвавшегося рыдания, когда на брезент положили Настю. Она почерневшими култышками рук прижала к груди тщедушное тельце своего названного брата, и бойцы не осилили их разъединить. Говорили потом люди: накрыла, мол, Настя Никитку своим телом. Пыталась спасти…

Х Х Х

Жанну отправили в районную больницу с психозом, попросту именуемым в народе белой горячкой. На следующий день, когда ее раздели догола и пытались привязать к кровати, она вырвалась, прокусила врачу ухо и сбежала, как была голяком, в город. Поймали ее в продуктовом магазине, накачали успокоительными уколами и тут же отвезли на милицейской «буханке» в областную психиатрическую клинику.

Второй год обитает Жанна в восьмом отделении. Была щепка щепкой, а на больничных харчах маленько округлилась, приобрела приятные глазу формы. Ее соседка по тумбочке, басовитая усатая Машка-Мишка, убежденная в том, что она не баба вовсе, а красный командарм Михаил Фрунзе, шлепает иногда Жанну по заднице и говорит при этом, что у той вполне блядские кондиции, хотя с сексуальными домогательствами не пристает.

С точки зрения посторонних людей, Жанна достаточно адекватна, ничем не отличается от любого прохожего. Встретишь такую где-нибудь на воле, нипочем не догадаешься, что она психохроник. Только медперсоналу восьмого отделения известен пунктик Жанны, из-за которого ее и продолжают-то держать в больнице. Остальным сорока семи постоянным обитательницам восьмого отделения Жаннин пунктик не кажется прибабахом, поскольку у каждой из них есть свой собственный прибабах, у некоторых даже не один и не два.

Каждую ночь перед рассветом к Жанне приходят ее дети. Все четверо: Настя, Роза, Оксана и Никитка. Приходят и просят есть. Сперва Жанна пряталась от них под кровать, прогоняла, ругалась матом. Потом привыкла. Украдкой стала потаскивать из столовой кашу, макароны, картофельное пюре. Проследит глазами за столовской нянькой, дождется, когда та на миг отвернется, и опрокидывает содержимое своей тарелки в объемистый карман серого больничного халата. Детей она теперь ждет. Разложит кашу в четыре пластиковые коробочки из-под сыра «Янтарь», поставит их под кровать и ждет. В Никиткину коробочку побольше кладет. Он ведь задохлик совсем, ему усиленно питаться надо. Кстати сказать, Машку-Мишку навещают родственники, так она тоже подкармливает Жанниных детишек разными сластями. Не сама, конечно. Жанне отдает – с наказом угощать всех поровну, без обид, да чтоб не объедались шоколадом, а то ведь и до золотухи недолго…

Дежурные медсестры, няньки, даже заведующий отделением обалдели, когда уборщица Валентина Андреевна, кандидат физико-математических наук, человек советской атеистической закалки, сказала им по секрету, что по утрам коробочки из-под сыра под Жанниной кроватью оказываются идеально чистыми. Куда ж, мол, пища-то девается, коль никто из дежурных сестер не заметил, чтобы Жанна сама съедала эту пищу? Не иначе как приходят все-таки дети в гости к своей матери. Заведующий собрал медперсонал отделения в своем кабинете, накричал на женщин, пригрозил им всем психиатрической экспертизой, но Жанну тревожить не стал. Пусть себе кормит своих детишек…

МОРОК

«-Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.»

Уильям Шекспир.

Вечерело. Иван Алексеевич вышел со двора на улицу и устало опустился на лавочку перед палисадником. Денек нынешний выдался колготной. Намедни прикатили в деревню скупщики земельных паев, навешали народу лапши на уши, и бывшие колхозники огулом расстались со своим богатством. По тысяче рублей за гектар огребли! Ивану Алексеевичу с женой и дочерью набежала аж двадцать одна тысяча. Бабы радовались, дуры набитые. Мол, слава Богу, хоть что-то поимели от виртуальных, как внучка выражается, тех гектаров. С утра, ни свет, ни заря, заставила бабья команда Ивана Алексеевича завести древний «москвичонок», и рванули они скопом на районный ранок-барахолку. Деньги, видите ли, карман жгут. Приехали, а там уже, почитай, вся деревня новоявленных скоробогачиков! Ну, бабы и давай носиться меж ларьков-комков и развалов, будто пыль в мешке, друг перед дружкой выпендриваться, барахлом трясти. Иван Алексеевич, понятное дело, промеж них заместо грузовика. Короче, упыхался чище мерина на распашке целины, а выходной день – коту под хвост! Дуры бабы-то, как им откажешь?..

Иван Алексеевич закурил «беломорину» и задумался. Блин, это что же получается? По телевизору уже который раз долдонят про цены на жилье в Москве. Мол, цена одного квадратного метра достигла четырех с половиной тысяч. Не «деревянных», а ихних «зеленых»! А тут тысяча рублей за гектар. Паи у деревенских были по семь гектаров на нос. Ежели прикинуть, выходит на эти деньги по пять сантиметров квадратных? Может, чуть больше. Ни хрена себе, лоханули! А напели-насвистели заезжие перекупщики, будто конезавод учинят на их кровной земельке, газ проведут крестьянам, водопровод с канализацией, бассейн крытый построят, автобан с подогревом до самого райцентра, всех местных жителей работой на тыщу долларов минимум обеспечат. А Колька-участковый, засранец сопливый, им подпевал: дескать, не сомневайтесь народ, власть гарантию дает! Пьяненький уже был, фуражку свою форменную где-то потерял. Он, говнюк, за бутылку тебе чего хочешь пообещает…

Весь в подсчетах и тихой грусти по утраченной безвозвратно землице, Иван Алексеевич лишь краем сознания ощутил легкое, словно дуновение теплого ветерка, прикосновение к плечу:

– Вань, ты малого мово не видал?

– Не-а, – машинально обронил Иван Алексеевич и поднял опущенные долу глаза. Перед ним стояла, верней висела в предвечерней туманной дымке знакомая старуха с нижнего края деревни, мать его бывшего школьного друга. Висела в неизменной своем одеянии: черной сатиновой кофте с двумя рядами перламутровых пуговиц и такой же сатиновой юбке-восьмиклинке, колоколом спадавшей до самых щикилоток. Голову старухи покрывал бело-голубой платок в черный горошек, завязанный двойным узлом под подбородком. Ноги… А вот ноги-то были босыми, ежели не брать коричневые чулки «в резинку» из дыр которых торчали белые как первый снег большие пальцы.

– Слышь, Петровна, – как-то отрешенно, тихим и враз охрипшим дискантом просипел Иван Алексеевич, – чего-то ты босая? Зазимок ведь уже, почитай, у околицы…

– Сопрели, Вань, тапки-то. Сопрели. Китайские были, бумажные… Так ты малого-то мово не видал?

– Чего тебе малый? Он же тебя удушил подушкой… – и вдруг почувствовал жуткую ледяную пустоту в груди. В народе говорят: «Сердце в пятки ушло», а у Ивана Алексеевича оно будто и вовсе рухнуло под землю:– Ты ж мертвая, Петровна. Третий год уже…

– Мертвая, Вань, мертвая… -прошелестела старуха, – Токо вот малой-то, сам знаешь, простудится где-то в канаве спьяну-то…

И старуха пошла, верней, поплыла в сгущавшуюся ночную тьму вниз по улице, заунывно призывая:

– Малай! Где ж ты есть, малай?…

Всю ночь напролет Иван Алексеевич пытался избавиться от ужаса и проанализировать, коли это возможно, ситуацию, но у него практически ничего не получалось. Убежденный, как ему всегда казалось, атеист, он сходил в кладовку, достал из сундука бабкину икону Христа Спасителя, поставил ее перед собой на стол в горнице, нашел в серванте бутылку водки «Московской» по два рубля восемьдесят семь копеек, открыл ее и только тут вспомнил, что с самого рождения не брал в рот ни капли спиртного и на дух не переносил алкогольного запаха. Не пробовал и навеки зарекся не прикасаться с того памятного момента, как вытащил из пруда своего друга Сашку, упившегося в лом на выпускном вечере в школе-восьмилетке.

Х Х Х

А Сашка наоборот в дурь попер лет с двенадцати, и дружба их с Иваном начала помаленьку гаснуть. Мать Сашкина, Лидия Петровна, по имени сына никогда и не называла; все малый да малый, либо малой. Так и прилепилось к нему на деревне это самое наименование. А после того как Сашка с Иваном закончили восьмилетку, пути их и вовсе разошлись. Малый вскорости угодил в колонию для несовершеннолеток, а Иван поступил в СПТУ, выучился на механизатора, отслужил в армии, был принят в ряды КПСС и к тридцати пяти годам, когда рухнул «единый и нерушимый», имел четыре ордена и пять медалей за доблестный труд. Малый тем временем трижды успел отсидеть за хулиганство и окончательно спился. Болтался по деревне с утра до ночи, канючил у баб «хоть глоточек». Бабы жалеючи наливали, да и мужики по доброте душевной не отпихивали. Алкаш не алкаш, а свой ведь, деревенский…

По зиме позапрошлого года соседка нашла старуху Петровну мертвой с подушкой на лице. Грешили на Малого, но следствие ничего не смогло доказать, и власть от него отступилась…

Х Х Х

Утром жена еле добудилась Ивана Алексеевича. Картина, увиденная ею в горнице, привела женщину в изумление, или почти в шок. Неделю после с открытым ртом ходила. Да и то сказать, впервые мужик спал сидя за столом. Спал и вздрагивал поминутно, дыша прерывисто, со стонами. А более всего жену поразила бутылка водки, купленная еще лет двадцать, а то и раньше, назад. Не упомнить уже по какому случаю.

Еще раз Петровна посетила Ивана Алексеевича в день рождения. Юбилейный для него; он разменял шестой десяток. Вплыла в горницу, улучив момент, когда дочка была на работе, внучка в школе, а жена возилась в хлеву со скотиной. Вплыла Петровна и целую лекцию Ивану Алексеевичу прочитала:

– Ты, Ваня, верь в Бога-то, верь. Повесь иконку, что спрятал в комоде, в Красный угол и молись. Да гляди, водку-то не пей – пропадешь! Тебе еще долго жить, Ваня. А меня не бойсь, я больше тебя не потревожу… Скажи только, ты малого мово не видал? И где его нечистая носит?… Никак не найду…

При последующем размышлении вконец огорошенный Иван Алексеевич в недавно отреставрированную и действующую церковь не пошел. Постеснялся. Не нашел ничего лучшего и решил навестить древнюю бабку Потылиху, коротавшую свой век одна-одинешенька в соседней деревне, от которой остались лишь развалины и далекие уже воспоминания. Когда-то из этой деревни он привел в дом жену…

Потылиха встретила Ивана Алексеевича неласково. Вообще довольно-таки вредная бабка была, а тут, видать, совсем одичала. Правда, многие болячки умела лечить и заговаривать, предсказания всякие давала людям.

– Ну чего приперся, ёрш красный? (Не любила бабка коммунистов: погоняли в свое время вдосталь. Всех ершами красными называла.) Петровна тебя, чо ли, запужала? А поделом вам, разрушителям и антихристам!

А потом Потылиха вдруг пригорюнилась и сменила гнев на милость:

– Иди-ка ты, Ваня, завтрева утречком на погост. На, вот, водички наговорной, брызни на могилку. Да не пугайся, ежели чего увидишь. Чего их пугаться, мертвяков. Живых остерегайся…

Иван Алексеевич послушался бабку Потылиху. Собрался рано утром, затемно еще, и скоренько, огородами, чтобы никто не видел, не останавливал, побежал к деревенскому кладбищу. И еще один шок пришлось ему пережить. Рядом с холмиком, под которым покоилась мать, он обнаружил закостеневшего уже Малого.

Нашла-таки Петровна своего сына.

НЕ ТАКОЙ

Сашок по прозвищу Колдун на поселке был личностью известной. Это в стародавние времена каждая деревня могла похвастаться собственным дурачком, а нынче они в дефиците. Сдвинутых в той или иной степени полно. Считай, через одного, а вот таким, кондовыми, классическими дурачками матушка Россия сегодня не шибко богата. А жаль, конечно. При собственном-то дурачке народ себя потише вел, поблагостнее. Любому было приятно ласковым словом блаженного одарить, кусочек ему какой ни то сунуть в руки, надеясь, что Господь увидит и в актив зачтет. Да и себя самого умником почувствовать, перед соседями покрасоваться лишний раз было в след: вон, какой я жалостливый и добросердечный, не обижаю придурошного, снисхожу до него. А уж пнуть дурачка – ни Боже мой! – ославят люди на весь мир, после чего хоть в омут головой.

Сашок обитал на отшибе, у самой речки, протекавшей в полукилометре от окраинных домов прилепившегося на взгорке поселка лесозаготовителей. Когда покойные Сашковы родители надумали строиться, места им на взгорке уже не нашлось, ибо там дома были понатыканы, будто семейство опят на трухлявом пне. А может, простора им хотелось, родителям Сашковым, завербованным в леспромхоз из Таврических неоглядных степей…

Наступили новые времена, леспромхоз захирел, многие работники оказались ненужными. Да и какие, спрашивается, в наших-то краях дебри дремучие, какой у нас, в самой российской середке на хрен строевой лес? Еще бы лет пять-семь плановой экономики и остохреневшего социалистического соревнования и область запросто могла превратиться в ту же таврическую степь, а то и вообще в пустыню. Короче, спились от безделья и тревоги Сашковы предки и, как говорится, умерли в один день, вернее, в одну ночь от самогонки, настоянной на курином помете. Девятилетний Сашок проснулся, а родители уже холодные. С того прискорбного момента парнишка и «поплыл» в сумеречное состояние.

Вроде как шебуршились поначалу социальные защитники из раскрепощенных райсобесовских совслужащих определить его на казенные харчи, но, ежели кто помнит из уважаемых читателей исторический отрезок девяносто второго-девяносто третьего годов, когда наступило безвластие, и те же совслужащие кинулись хапать все подряд: должности, заводы, машины, детские сады, спорткомплексы и т.д., всем стало не до Сашка. О нем просто напрочь забыли. Родственников из близких у него тоже не сыскалось, а дальним, понятное дело, он был по барабану. Самим бы выжить…

В общем, Сашок остался при своем домике без средств к существованию и в помрачении ума. На поселке о нем тоже как-то позабыли. Мужики в массе своей пили по-черному, дрались, растаскивали последние железяки с пилорамы, фанерной фабрики, цеха народных художественных промыслов, где когда-то вытачивали матрешек, резали деревянные ложки для туристов, долбили ендовы под мед. Их жены колготились с темна до темна, разыскивая своих благоверных по пивнушкам, кюветам и оврагам, гоняясь за отбившимися от рук сопливыми, золотушными отпрысками, придумывая, какие бы еще «щи из топора» сварить. Не до Сашка людям, как уже сказано, было.

Как же выживал потерявший связь с реальностью сирота? В первый год выкопал на своем огороде картошку и до весны продержался исключительно на ней. С той поры картошка стала для него главным и почти единственным продуктом. Когда поселковые женщины все-таки приметили дурачка Сашка, то стали покупать у него посадочный картофели, поскольку его картошечка вырастала на зависть крупной, гладкой, рассыпчатой при варке. Сашкову картошку ни фитофтора не брала, ни жук колорадский. Как ему удалось такое, по сию пору остается загадкой.

В десять лет Сашок научился ловить рыбу. Благо, речка чуть не у порога протекала. И опять-таки народ пришел в недоумение. Речушка-то никогда рыбной не слыла. Рыболовы ее стороной обходили, мотались за тридцать с гаком верст на водохранилище, действительно богатое рыбой. Настолько богатое, что никакие браконьеры, неправедно трудясь денно и нощно, не могли вычерпать рыбку до конца, хотя и слетались на халяву со всей области. А Сашок в той самой речушке, которая и питала водохранилище, открыл себе рыбное царство. И что поразительно, рыба давалась только ему, бралась только на его самодельные снасти. Умные пытались ловить, да пустые уходили, а дурачку рыбка сама в руки шла. И подуст, и лещ, и налим, и жерех, не говоря уже о плотве, пескарях и уклейке. Сашок и щуку нередко вытягивал на обычный одинарный крючок с червяком. Кто знает, какая это морока – щуку зацепить, да на тройник с живцом, да на поводок из витой стальной струны, может и не поверить. Может не поверить, но тем не менее Сашок щучку ловил. За картошку, которая у других толком и не росла-то на супеси, да за рыбу в безрыбной речке Сашка и нарекли Колдуном. И стали побаиваться, придумав себе самим всякие страшилки про дурачка-отшельника и его связь с нечистой силой.