Последний роман

22/02/2026 Осенним хмурым вечером по безлюдной улице города Н. шел молодой человек. Низко надвинув шляпу, подняв воротник пальто и глядя себе под ноги, он, казалось, был удручен какими-то мыслями. Пройдя бульвар и выйдя на небольшую узкую улочку, наклонно ведущую к реке, он невольно расслабился и поднял голову.

Есть в улицах всякого города, особенно старых застройках, неуловимый почерк своеобразия. Многообразные здания, в уб-ранстве которых отразились все моды архитектурного искус-ства прошлых лет, поражают воображение, останавливают ли-хорадочную мысль, зачаровывают своим спокойствием. Все, даже вещи, несут в себе дух, которым порождены. Одни карти-ны прочно коренятся в сознании, другие его не трогают. Ста-рина – это слово дышит величием, открывает необъятный про-стор фантазии, наполняет грезами и мечтами, пробуждает вос-поминания, оно – скорее мысль, чем материальное воплоще-ние, но и в зримых образах оставляет только вечные символы. Кто не стремится к полюбившимся местам, у кого нет завет-ных уголков, в чем-то всегда более близких настроениям ду-ши – непостижимой тайне своеобразия всякой натуры? Да и не встречаем ли мы предметы, предназначенные только для нас, свое урочище и очаг, не воплощаем ли магии этого незыблемо-го единства, которое, как отточенное движение длани, увлека-ет за собой тайнами вечной гармонии, наполняя эту жизнь светлым упованием радости и ликующего довольства.

Есть что-то бесконечно тоскливое и сумбурное в нагромож-дении современных, однообразных огромных зданий, которые располагаются по законам симметрии, но впечатление от этого не меняется. Они голы и продолжительны, как казарма, мрач-ны, как порождение, лишенное жизненных соков, унылы, как необходимость. Они подобны пустоте, готовой проглотить жи-вые души. Обжить их невозможно, внести в целом уют нельзя. Напротив, небольшие деревянные строения, повергаемые в презрение современностью, являют поэтический вид самых разнообразных образов и картин. С небольшими каменными ступеньками, в виде крыльца, под железным навесом, укра-шенным ажурными переплетениями, с узкими, но массивными входными дверьми, ветхими старыми оградами, опоясываю-щими прилегающий двор, застройками на нем и немногочис-ленной растительностью, – они радуют и пленяют. Сколько подчас волшебного очарования таят в себе эти безмолвные свидетели прошлого, затененные ветвями больших деревьев, подернутые живописными красками времени, полные невиди-мой, но упоительной жизнью, слитой с природой, сообщающей им нечто осязаемое, зримое и спокойное. Не воплощают ли эти непритязательные создания, опоэтизированные временем, на-ложившем на них свой неповторимый отпечаток, мечты о че-ловеческом счастье, которое бежит прочь от хаоса бездушных творений, но так естественно находит себе приют под сенью шумящей листвы.

Войдя в проход кирпичной арки, ведущей во двор двухэтаж-ного дома, находившегося в самом конце улицы, молодой че-ловек дернул входную дверь и по деревянной лестнице быстро вбежал на второй этаж. На секунду он остановился в нереши-тельности, разглядывая в тусклом свете небольшой люстры, висевшей высоко вверху, очертания знакомой ему во всех под-робностях двери; он окинул ее пытливым взглядом сверху до низу, словно пытаясь проникнуть в смысл и значение, которые она за собой скрывала, как скрывает их всякая дверь, наполняя мертвое здание жизнью и трепетом и сообщая ему нечто похо-жее на живое существо, и, с минуту помедлив, резким движе-нием позвонил. Сосредоточенность ожидания, во власти кото-рой он внезапно оказался, погрузила его в состояние томитель-но-напряженных предчувствий, отдало во власть фантасмого-рических видений и химер, заслонивших от него все впе-чатления бытия, оставшегося теперь где-то позади, отделен-ного невидимой стеной, подернутого колеблющимся флером, который постепенно сгущаясь и обступая его со всех сторон, обращался в сплошной и непроницаемый туман. Напряженно вслушиваясь он вдруг уловил неясный звук, исходивший из глубины; в то же время сладостное волнение охватило его, устремив навстречу неведомой цели, готовой уже раскрыться, но еще медлившей преодолеть последнюю черту. Наконец послышались шаги, они приблизились, и дверь отворилась.

Самое поэтическое видение, в образе женщины средних лет, облик которой свидетельствовал о чарующих глубинах внут-ренней гармонии и о каком-то необъяснимом соответствии этому покоряющему единству всей ее внешности, предстало его взорам. В самом ее появлении было нечто фантастическое и, вместе с тем, реальное. Словно сказочный образ в легком полумраке явилась она перед ним, озаренная нимбом света, ко-торый, падая из-за ее спины, сверкал отсветами в темно-русых волосах, гладко убранных в незатейливой прическе, выделяв-ших прекрасные очертания на редкость красивого лба. Простое платье, облегавшее ее стан, свидетельствовало о пленительной завершенности всех форм, сообщавшей ей что-то воздушное и вместе с тем величественное; в ее осанке угадывалась покоря-ющая сила, движения были спокойны и грациозны. В скульп-турной неподвижности ее позы можно было прочесть стреми-тельное движение и силу, словно выраставших одно из друго-го, непостижимую, восхитительную игру всего облика и тела, которая сразу очаровывала взгляд, когда сознание еще молчало. Невозможно было объяснить это впечатление, возникавшее непроизвольно, но, по-видимому, высшая сила красоты, отпе-чатленная для женщины в вечно живом и изменчивом кодексе: нравиться и пленять, – была чем-то столь естественным и при-сущим ей, что проистекала сама собой, как однажды усвоенное движение входит в плоть и кровь утвержденного и привитого навыка. Не совершая над собой усилий, она парила на той вы-соте, куда с трудом проникал вожделенный взгляд, вечно алчу-щий пищи недостижимого совершенства, и, если по каким-то признакам этой жизни или благодаря непредсказуемым откро-вениям, мы могли бы разделять в ней свойства небесного и земного, все они нашли бы в ней свое полное и блестящее за-вершение.

Пленительная улыбка озарила лицо незнакомки при виде гостя, визит которого, по всему, оказался для нее неожидан-ным, но, как при всякой желанной встрече, исподволь сопутст-вующей нашему сознанию, радость погасила недоумение, не успевшее даже проявиться. Казалось, она хотела видеть его и видела, заранее зная что желания ее будут предупреждены. В прекрасной ее улыбке, просиявшей, будто солнце, сверкнула уверенность, в которой не было и следа сомнения; тайная ее сила торжествовала в образе этого явления так же уверенно и свободно, как луч солнца, пронзая тьму, торжествует над миром. Все дышало в ней дивной прелестью, светилось внутренним светом, полыхало страстным огнем, все говорило сердцу и уму, вторило сокровенным чувствам и тайным помыслам, все влекло, обольщало, завораживало, – как ожившая чарующая поэма, вставшая из глубин подсознания, засверкав феерией невиданных и чудесных свойств. Пожелай она в эту минуту невозможного, – и желания ее бы осуществи-лись, следуя одной только мысли, скрытой или едва брезжущей из под полуопущенных век, ибо вся она была в эту минуту олицетворенным желанием, чудесной грезой, прекрасной мечтой; вся она говорила, источала, несла, смеялась, вся она, – безмолвная, но красноречивая, явственная и непостижимая, близкая и неведомая, как звезда, как горячий и животворный свет, упавший с небес, чтобы, воскрешая жизнь, озарить все вокруг сладостным и волшебным сиянием. Мгновение, когда взгляд молодого человека, как бы скользя по незнакомке, пересекся с ее взглядом, сверкнуло перед ним огненным вихрем, пронзило тысячью стрел, самых неистовых, разительных и неотвратимых, и хотя он ждал и, возможно, настраивал себя на эту встречу, но так и не смог преступить черты олицетворен-ной надежды, блеснувшей перед ним фантастическим перлом почти сказочного видения. Метеор не промчался бы быстрее по темному небу, чем пронеслась эта сцена, подобная тем видениям, что навсегда оставляют в сознании неизгладимый след, к которому потом устремляются наши воспоминания, как бы спеша окружить ореолом благоговейного почитания эти редкостные мгновения, когда в порыве неудержимого восторга нам вдруг удается оторваться от земли, опочив в блаженной истоме восхитительного и неповторимого наслаждения.

Намереваясь пройти в другую комнату, незнакомка на ка-кую-то долю секунды задержалась у прохода, затем порывисто обернулась в его сторону и произнесла:

– Проходи. Я сейчас.

И так же, как появилась, она вдруг упорхнула, исчезла, скрылась, будто и впрямь была только сказочным видением, упоительным и прекрасным, как оживший и чарующий сон.

Ничто, быть может, с большей силой не открывает перед на-ми тайный смысл бытия, нежели первые и, еще ничем не за-мутненные, мгновения встречи. Не вскрывают ли они того, что под силу одной случайности, но не простираются ли дальше нее? Не вспышка ли это молнии, освещающая всю бездну, не тайный ли голос, раздавшийся из тьмы, не явственное ли предзнаменование? Потом в силу вступает наваждение, где изменчивая иллюзия разрастается и дробится, как искромсанный поток бытия, но в первое мгновение на чашу весов бросается само прорицание, возвещая высшую волю провидения. Что это, вещий урок или коварно отдернутый занавес, нить Ариадны или хитрая западня, выход это или вход, а может – все расстояние? Жизнь, сжатая в точку, – это и величественно и ужасно, как тайна рождения и смерти, однако нет ли в ней чего-то, что, под стать расставленным вехам, заранее указует путь по туманному и неясному лабиринту? Не предсказывает ли он цели будущего, не рассеивает ли иллюзии, прежде чем отдать в ее власть, не сулит ли за каждым из своих поворотов вожделенно и приветливо блеснувшего счастья? Да, вот он, миг удачи, ловите его, хватайте, тут же, немедленно, сейчас, не раздумывая, не размышляя, в спорах с собой, с судьбой, все утратив, – начните сначала, а приобретши – попробуйте все отдать. Уподобьтесь своей судьбе, подчинив тело жесткой воле, а волю смягчив милой и красочной гаммой чувств, не мешкайте, не стойте на одном месте, но и не спешите, раздумывая о вещах серьезных. Уподобьтесь Нерону или гладиатору, Цезарю или богу, станьте наконец просто собой, – все промчится цепью быстрых видений, промелькнет, как в калейдоскопе, сбудется и сведется к простому виду, как единственному числу. Уж если одним мгновением мы искупаем все понесенные невзгоды, как бы оправдывая этим то, что пройдено и пережито, то почему, уверовав в целительный бальзам счастья, не предположить логической последовательности этого и в самом событии? Объяснение происходящего – свойство больших умов. Уж не пристальный ли взгляд открывает им то, что несет в себе благодатная раскованность наших чувств? Не питают ли эти стороны взаимного тока, и нет ли в них того, что переплетает и роднит нас еще до момента рождения? Посмотрите, начало и конец строго связаны, примирение же по силам всему.

Молодой человек снял пальто, мимоходом оправил волосы перед небольшим овальным зеркалом, висевшем на стене, и, испытывая чувство сладостно-безмятежного покоя, раздвинув портьеры, вошел в большую квадратную комнату, обставлен-ную просто, но с изяществом и вкусом, наполнявшими ее свежестью каких-то легких и радостных тонов. Мягкий свет заполнял собой все пространство комнаты, блистал радужными бликами в карнизах стен, разливался ласкающими потоками по ее убранству; живительная сила этого света словно парила в тончайшем эфире воздуха, пронизывая его золотыми лучами, проносилась ликующими вспышками, наполняла неведомым движением, множилась и видоизменялась в причудливой игре переливов. Подобно сиянию, сверкали голубовато-золотистые обои, прерываясь в нескольких местах цветочными драпировками, серебряные нити которых проблескивали наподобие молний. Не было такого уголка, куда бы не проникало это слитое воедино море света; его лучи исходили отовсюду, сливаясь в звучном напеве дивной мелодии, – мелодии светлой, чарующей и прекрасной, как заря, захватывавшей и потрясавшей душу, мелодии пьянящей и упивающей, как нектар, изумительной, волнующей и чудесной, с которой, однако, не сравнился бы никакой напев, как тусклый свет трепещущего огня или электрическая иллюминация не могли бы поспорить с завораживающей феерией солнечного заката. Было нечто пора-зительное и по-особому значимое в этом месте, попасть в которое значило оказаться в неком преддверье рая, неожиданно приоткрывшего завесу над своею тайной, скрывающую радость безбрежного веселья и целый мир несказанных восторгов.

Есть существенное отличие, проводимое обстоятельствами и судьбой во всех случаях, где бы это ни происходило и кого бы в конечном счете ни затрагивало. Суть его заключается в чер-те, очевидно разделяющей одухотворение и форму, благо и на-слаждение, действие и его способ. Никакими силами нельзя уничтожить эту своенравную и магическую препону, обуздать или подчинить своей прихоти. Словно благодать этот признак божественной воли нисходит в людскую юдоль, возвышаясь над свойствами, чтоб свести их к нулю, ибо если и в самом де-ле существует то, что повсюду вызывает зависть и поклонение, то не было еще такой меры, что могла увенчать собой вечность и постоянство. Ну а там, где душа не может расправить своих крыльев в полной мере, все если и возвышенно, все и ничтож-но.

Валентин – так звался молодой человек, появившийся в этом доме, как являются туда, куда мы бываем влекомы только по зову сердца и где находим для себя вечно новое и всегда во-зобновляющееся утешение, – был довольно высок, строен; правильные, слегка закругленные черты его лица с безукориз-ненным овалом, свободные движения и в особенности оболь-стительный взгляд темно-голубых глаз придавали этому юно-ше неотразимое очарование, сразу приковывая к нему общее внимание, где бы он ни оказался. То был воистину совершенный образец красоты, каким судьба отмечает избранные натуры, наделяя их, несмотря на внешние различия, единой силой внутреннего превосходства, чтобы уже в зримом виде – самом неустойчивом и непостоянном из того, что есть на земле, отпечатлеть вдохновенный образ торжества вечного и несокрушимого начала – цели, заключающей в себе все перевоплощения живых существ! Эта могущественная и живительная сила, разбивающая телесную оболочку и преобразующая внешний облик, становится бесконечно привлекательной, пленительной и глубокой, когда к тому же сочетается с совершенной формой, получая в необъяснимой этой всецелости столь простое и точное свое отображение, что делает бессмысленным всякое описание и анализ, умолкающими при виде гармонического единства и с виновато-смиренным видом уступающими ему дорогу. Исключительный случай, не знающий преград, не ведающий свойств, вершащий от своего имени и предвосхищающий все случайности! Воистину возвышающая суть творения подчас столь близко приближается к нам, что мы перестаем замечать ее, а когда прозреваем и в страстном порыве протягиваем навстречу к ней руки, она смеется и ускользает, точно легкокрылый сильф, сладостно маня своей загадочной улыбкой и пленяя обворожительной грацией, как бы сулящей все радости неземного блаженства и втайне взлелеянных грез.

Сколько волшебства таит в себе окрыляющая способность этой сути, как бесконечны ее изгибы, сладостен и прекрасен полет! Касаясь земли и паря в небесах, она все овевает чу-додейственным пламенем, затрагивает все струны, трепетно отзывается в сердцах. Ничто не может противостоять этим неизреченным восторгам естества, где исчезают сомнения, где бурно ликует радость, а чувства идут от сердца к сердцу с той же легкостью, с какой изливаются лучи света, чтобы заполнить собой весь мир. Да, есть чувства, перед которыми все умолкает, силы раскованные и огромные, точно огненный смерч, где способности и улыбка, слитые воедино, вдруг являют себя в ощутимом начале, отверзая бездны животворной любви! Нескончаемые, немеркнущие, негасимые откровения, разливы, поражающие своей необъятностью, где все становится допустимо, все предрешается и утопает в потоках упоенного торжества. Здесь вырастают идеи, множатся замыслы, создаются поэмы, здесь восторг становится как бы присущим явлением, краски приобретают четкость и музыкальность, события выстраиваются в стройные ряды; здесь веет свежестью и бальзамом, точно духом гор, здесь блещет первозданное чарование и царит первородный дух. Здесь надо всем простерт знак благоволения, здесь внутренний голос говорит более внятно, а чувство единения исполнено ангельской умиленности. Вообразите слитый воедино оркестр, подиненный идеальному существу; прислушайтесь к мелодиям, которые он изливает, – вы растворитесь в нем! Разве природа не говорит с нами на языке этого оркестра, не завораживает, не манит своей восхитительной гре-зой? В зримом своем истоке она предстает столь же убедительной и желанной, как и в тайнах невидимого движения, очаровывая перламутрами нежных оттенков и выливая потоки светящей души.

Когда бы усилие, необходимое для объяснения многообраз-ных сторон действительности, обращаясь в универсальный талисман, могло послужить отправной точкой истине, слож-ность вопроса оказалась бы исчерпанной. Непроизвольность, превосходящая усилие, или усилие, становящееся непроиз-вольным, – этот, в принципе, чистый переброс феноменов – вот что лежит в основе формообразования, содержательная идентичность которого рушится в приполярных областях, а на середине проявляет себя лишь в полсилы. Проводил ли кто-ни-будь параллель между безднами столь далеких, хотя и сосед-ствующих значений, где привычное понятие не дает результа-та, а манипуляция становится бессмысленным штампом? Эта непрерывная трансформация, воспроизводящая саму себя, и есть, вероятно, тот вечный двигатель, корни которого можно объяснять и изыскивать бесконечно. Ведь даже объемля все, невозможно выйти за пределы одной системы, чтобы в промежутке множества их властвовать, как причинность. Где уни-версальная мера этого грандиозного наваждения, заставля-ющая биться в унисон столько сердец, непрестанно борющих-ся друг с другом, но во имя одной цели? Есть ли трудность сверхмеры? А если так, чем тогда становится человеческое усилие? А, может, мера – это обыкновенная последователь-ность? Когда бы непроизвольность чувствования можно было уравнять с ходом времени, разрешилась бы великая загадка, для которой еще не выдумано названия, расставлять же вехи в промежутках этого спектакля в вечном поиске идеалов своей души – тут, как говорится, необъятное поле открыто для всех,… разумеется, по согласованию с тем дядей, для которого всякое усилие – замечательный привесок к точно взвешенному итогу, действующему наподобие универсального растворителя: что ни положи, все окажется каплей в море.

Молодой человек повалился в кресло, стоявшее у стены, словно был утомлен тем, что звучало теперь в его сознании, как диссонанс давно прошедшего и ненужного, придвинул к себе небольшой стол, стоявший рядом, взял с него журнал и небрежно пролистав несколько страниц, бросил его обратно, не желая вникать в содержание, потом откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

«Какое блаженство!» – подумал он. Эта мысль пронеслась в его сознании, подобно сладчайшему отголоску от давно забы-тых ощущений, связывавших его с этим местом каким-то не-простым и таинственным влиянием, нередко оживляющем в сознании целые бездны прочувствованного и передуманного, стоит только обратиться к тому, что так или иначе воплощает для нас заветный смысл бытия, неизменно сопутствующий человеку во всех испытаниях и невзгодах жизни. – «Да, но в последнее время она стала холодней ко мне». – Улыбка пробежала по его лицу. Он открыл глаза и медленным взором обвел комнату, не задерживая взгляда ни на одном из предметов, терявших свои очертания в мареве ликующей атмосферы и воспринимавшихся им в виде целой и нераздельной картины. – «А ведь я давно здесь не был…Новая литография на стене! И прямо к месту!»

Взгляд его оживился, он встал, подошел к изображению и залюбовался чудесным пейзажем, переданным с мастерской простотой, пленившем его неопределимой схожестью с тем, что создавалось образным строем всей обстановки этого места. Это непроизвольное сравнение, где ощущение вторило смут-ной идее, брезжущей, как неясный свет, заставило его на мгно-вение оцепенеть, пригвоздив к месту в позе чем-то напоминав-шей позу невольной задумчивости, в которой он теперь стоял, устремив невидящий взгляд в одну точку, и которую ни с чем нельзя спутать, ибо находясь во власти силы, ее порождающей, мы перестаем замечать все вокруг.

–– Нравится?

Мягкий голос обдал его радостным волнением, прокатился сладкой волной, отозвался в самых глубинах существа. Его словно пронзила благодатная трель этого голоса, этот лью-щийся и живительный трепет, как копье пронзает ничем не защищенную жертву, но вместо ужаса, боли и сомнения они несли и дарили ему жизнь, вместо гибели – наслаждение, раз-ливаясь светлым потоком чистой и благоуханной любви. Он услышал звон чашек, живо обернулся, весь во власти порыва неудержимой восторженности, которую так же трудно скрыть, как и подавить естественное желание и, изобразив притворство на лице, медленно произнес:

– Это замеча… это, конечно, ничего, но, пожалуй, маловато для восхищения.

– Ах маловато! – повторила она, передразнивая его в тон.

Он встрепенулся; им овладело неистовство от одного звука этого голоса, который его понимал, призывал, устремлялся к нему навстречу, предсказывая близость райских кущ и тысячи неиьясимых наслаждений. Заслышав чарующую интонацию знакомого голоса молодой человек на секунду замер, потря-сенный неведомой вспышкой, отчего его взор принял созерца-тельный оттенок, а по губам разлилась меланхолическая улыб-ка, однако он тут же справился с собой и, приняв лукавый вид, заставлявший предполагать о самых разнообразных и проти-воречивых способностях, сказал, чуть помедлив:

– Ну да. То есть я хочу сказать, что этого было бы доста-точно, если бы…

– Если бы?

– Если бы на моем месте стоял льстец, – закончил он, под-ходя к женщине почти вплотную и окидывая ее непроницае-мым взглядом, смягченным легкой улыбкой, витавшей на его устах. – Видите ли, наши мнения чрезвычайно изменчивы.

Затаенная ирония его слов, благодаря особой густоте своих красок, несла в себе столько многозначительной выразитель-ности, что заставляла невольно трепетать, как бы исчерпывая все возможные варианты и подталкивая прямо к развязке, за каждой из которых, независимо от положения, скрыт отвлечен-ный смысл, обладающий непостижимой притягательностью бездны. В ласкающих звуках его голоса угадывалась неведо-мая сила, действующая наподобие электрического тока, спо-собная в отдельные минуты становиться сокрушающей и не-преклонной, побуждающая признавать себя и в тайне скло-няться пред собой. Его манеры были исполнены подкупаю-щей мягкостью и полны величия; они словно приковывали к себе, неся особое сосредоточенное обаяние.

Казалось, что свет комнаты померк вместе с его приходом, остановив свое движение, затаив игру, будто в присутствии превосходящего источника, с которым не мог соперничать. По неведомому закону, справедливому для всего живого, сила это-го блестящего эликсира словно сконцентрировалась вокруг пришельца, опочив, наподобие нимба, в близкой или же род-ственной себе стихии, как те, многократно повторенные лучи света, что отражаясь от зеркальной поверхности, блещут потом всполохами ослепительного огня, вторя песне нескончаемого единства. Подобного рода слияния, всегда наблюдаемые там, где выполняется суть предназначения, где место и человек со-ответствуют друг другу, как природе гармонично сопутствует все присущее ей многообразие созданий, таят в себе вещий смысл, однако, если такая картина предстает перед нами в сво-ем целом и чистом виде, мы невольно замираем на месте, при-кованные к ней незримой силой, от которой немеют уста и опускаются руки, увы, ненадолго – некий насмешливый рок, словно неумолимый повелитель, снова гонит нас дальше.

Завидев тень беспокойства на лице женщины, молодой че-ловек принял беспечный вид, быстро обошел вокруг стола, и с очевидным намерением уселся за него, предвкушая заманчивую трапезу, становящуюся, благодаря тайнам желанного общения, похожей на восхитительный сон – столько упоительных и безмятежных услад несет тогда она в себе, смыкая непостижимым образом абстрактное восприятие и материальное ощущение, во всем зависимое от идеального настроя и предварительной готовности чувств. Не становятся ли кушанья слаще, а мир радужнее от присутствия близкого нам существа? В этом, может, и состоит наполовину секрет всех привязанностей, ибо вторая их половина скрыта, увы, в характерах.

Видя его простодушную готовность, столь понятную и же-ланную сердцу всякой женщины, которая стремится обезопа-сить от житейских невзгод и создать комфорт любимому су-ществу, понимая, сколь многое от этого зависит, незнакомка просияла и, чтобы скрыть свои чувства, слегка отвернулась, делая вид, что занята хлопотами по приготовлению стола.