Царство

Глава 4. "Спасение хуже смерти"

Здесь не пахло гарью, кровью и мокрой псиной. Воздух гридницы был густым и тяжелым — смесь приторного греческого ладана, кислого меда, жареной вепрятины и человеческого пота десятков разгоряченных тел. Слюдяные окна почти не пропускали тусклый свет осеннего дня, поэтому зал тонул в дрожащем полумраке факелов, где золото кубков казалось жидким огнем.

Тишина стала абсолютной. Бой закончился в одно мгновение. Бастард стоял над законным наследником, готовый убить его по праву сильного. Люди Олега обнажили мечи. Дикие лесовики, пахнущие кровью и лесом, они не ждали приказа — их пальцы уже легли на рукояти, готовые ринуться через столы и разорвать младшего брата за своего вожака.

Ярополк сидел неподвижно. Старшему брату было всё равно, чья кровь сейчас прольется на дубовые доски и кто из соперников умрет; для него это была лишь грызня двух младших щенков у его ног. Он медленно отрезал кусок вепрятины, глядя в свою тарелку с таким видом, будто шум потасовки ему мешает. Лишь желваки на скулах едва заметно дрогнули, выдавая глухое раздражение от испорченного пира.

Святослав молча наблюдал. Царь тяжело опирался на подлокотники, его воспаленные глаза следили за схваткой без тени удивления. Для старого волка драка сыновей у стола была привычным шумом ветра. Но когда лезвие Владимира коснулось кожи Олега, палец царя чуть заметно дрогнул.

Он сделал короткий, едва уловимый жест кистью руки в сторону колонны.

И тень шевельнулась. За спиной Владимира возник Добрыня.

Никто в княжестве не решился бы сразиться с ним в открытую. Добрыня был настоящим великаном, превосходящим ростом даже массивного Ярополка. Это была живая гора мышц, обтянутая кожей: широченная спина, способная закрыть солнце, и ручищи толщиной с ногу обычного мужчины. От воеводы исходила такая первобытная мощь, что дружинники обоих родов инстинктивно попятились. Он был дядькой Владимира, братом его матери Малуши, но боялись его все — от последнего холопа до князей. Добрыня занимал пост главного воеводы, и одно его присутствие здесь означало, что терпение царя иссякло.

Не говоря ни слова, он одной огромной лапищей схватил племянника за плечо и рывком отбросил за свою спину, как нашкодившего котенка. Владимир врезался в стол, сбивая братины, но устоял на ногах, тяжело дыша. Парча его кафтана затрещала, зацепившись за резной угол столешницы.

Люди Олега замерли с занесенными топорами. Наткнуться на нож бастарда — одно дело, но встать против Добрыни означало умереть на месте, даже не успев занести оружие. Лесные головорезы медленно опустили клинки, глухо ворча, словно побитые псы.

Святослав тяжело оперся о подлокотники своего кресла-трона. Кости старика ныли от холода и выпитого вина, но сейчас тишина давила на виски сильнее любого похмелья. Он встал одним рывком. Это было движение хищника, который слишком долго сидел неподвижно.

— Хватит, — голос царя прорезал гудящую залу. В нем не было крика, только смертельная усталость металла.

— Вы позорите мой дом. Своим дыханием.

Он обвел тяжелым взглядом всех троих. На Ярополка — брезгливо. На Олега — как на бешеного пса, которого пора пристрелить. На Владимира... там была лишь пустота.

— Выметайтесь все, — приказал царь, обращаясь ко всей зале.

— Пошли вон, пока я не велел заколотить двери снаружи вместе с вами.

Святослав подал короткий знак Добрыне пальцем. Воевода кивнул. Его фигура пришла в движение. Не говоря ни слова страже у дверей, он просто указал подбородком на выход. Этого хватило. Стражники — здоровенные варяги из личной сотни Святослава — ожили. Они двинулись в толпу без церемоний: древками копий били по спинам музыкантов, сгоняя их с помоста; хватали за шиворы бояр, которые пытались остаться послушать развязку. Старейшины, забыв про свою важность, засеменили к выходу, пряча взгляды. Гридница стремительно пустела, оставляя внутри только царскую семью, братьев и тех, кто был готов умереть по их приказу.

Олег со своими людьми вышел последним. Но ушел он не сразу. На пороге он замер, медленно обернулся через плечо и встретился взглядом с Владимиром. Никто не произнес ни звука, но воздух в зале снова стал твердым как лед. Олег машинально слизнул кровь с разбитой губы, и этот влажный красный мазок в полумраке выглядел жутко. Это был взгляд человека, которому только что публично сломали хребет, и теперь он будет мстить ползком, если придется. Дверь захлопнулась, но эхо этой ненависти осталось висеть под сводами.

Добрыня дождался, пока шаги в коридоре стихнут, и шагнул из тени колонны к трону. Воевода навис над царем темной скалой.

— Нужно увозить мальчишку, — тихо пророкотал Добрыня, склонившись так низко, что слышал только царь.

— Прямо сейчас. Через задние ворота. Добрыня выпрямился. Его лицо исказилось тревогой. — Если не уехать сейчас, завтра мы увидим голову Владимира на пике посреди двора, — веско сказал воевода.

— Олег этого так не оставит. Одно дело — получить нож в драке, это честь для волка. Другое — стоять на коленях, когда твой же брат держит тебе нож у горла, а отец смотрит на это как на грязь под ногами. Для такого позора нет выкупа, царь. Только кровь. Люди Олега видели это. Дружинники Ярополка видели это. Сегодня ночью они будут пить за унижение моего племянника. Если мальчик останется в городе до рассвета, его найдут с перерезанным горлом. Святослав тяжело опустился обратно в кресло. Резкое движение отняло последние силы, и на мгновение лицо царя стало серым, как пепел. Добрыня остался стоять рядом, возвышаясь над ним несокрушимой стеной.

— Ты прав, старый пес, — наконец прохрипел Святослав, прикрывая воспаленные глаза узловатой ладонью.

— Как всегда прав.

Царь помолчал, собираясь с мыслями. Он любил всех своих сыновей: дикаря Олега за ярость, расчетливого Ярополка за ум, но этого младшего... этого бешеного звереныша он любил по-особому, видя в нем отражение своей собственной молодой свирепости. Болезнь точила кости изнутри, и царевичи это видели. Они уже не ждали смерти отца — они начали делить трон прямо у его постели, переступая через кровь еще до того, как она пролилась.

— Хорошо, — кивнул царь. — Забирай его. Увози из города. Куда?

Добрыня чуть склонил голову, голос его стал тише, доверительнее:

— В лес. К людям Волка. Это не хазары и не степняки, их нельзя покорить мечом — они просто живут там, где другие тонут в болотах. Свободный народ. Мой побратим Волк — один из сильнейших вожаков тех краев. На время можно спрятать мальчишку там. Лесной закон суров, чужаков они не любят, но слово держат крепко. Там ножей в спину от родни точно не будет.

Святослав долго смотрел на воеводу. Старые друзья понимали друг друга без слов. Они прошли вместе десяток походов, и не раз тяжелая секира Добрыни спасала жизнь молодому тогда князю.

— Согласен, — выдохнул царь.

— Но с одним условием.

Добрыня напрягся, ожидая приказа.

— Ты едешь с ним, — жестко отрезал Святослав.

— От начала и до конца. Мальчишка горяч, весь в меня, но сейчас эта кровь может его погубить. Без тебя он либо нарвется на засаду лесных охотников, защищая свою честь, либо замерзнет в первом же сугробе, решив доказать лесу свою удаль. Ты отвечаешь за него головой. Если Владимир не вернется целым — я спрошу с тебя лично.

Воевода лишь коротко кивнул, принимая волю господина. Это было опасно, но справедливо.

— А войско? — глухо спросил Добрыня, и этот вопрос повис в тишине зала тяжелым камнем. Кто-то должен был держать порядок железной рукой, пока два главных претендента грызутся, а третий сослан.

Святослав криво усмехнулся, показывая желтые зубы. Царь понимал проблему.

— Войском командовать буду я, — проскрипел он, постучав сухим пальцем себе в грудь.

— Пока дышу. Он перевел тяжелый взгляд на старшего сына. Ярополк, стоявший поодаль, вздрогнул, почувствовав этот ледяной взор даже сквозь полумрак. Рука князя сама собой дернулась к поясу, проверяя наличие кинжала, но тут же расслабленно упала.

— А приглядывать за порядком оставим тому, кому выгодна стабильность больше всего. Пусть старший братец понервничает. Скажи гридням, чтобы слушались только моего слова.

Добрыня молча склонил голову и отошел к дверям, где уже ждал верный оруженосец с вещами.

Святослав же остался сидеть, тяжело опираясь на подлокотники. Он смотрел прямо в глаза Ярополку. Старшему сыну стало не по себе под этим взглядом. В полумраке залы он привык видеть отца — больного, раздражительного старика, доживающего свой век. Но сейчас из темноты на него смотрела сама История: холодная, расчетливая и беспощадная.

— Иди сюда, — прохрипел царь.

Ярополк подошел медленно, стараясь сохранять достоинство, хотя ноги слегка дрожали. Он остановился в трех шагах от трона, соблюдая дистанцию уважения, которая сейчас казалась пропастью.

— Тебе нравится то, что ты видишь? — Святослав обвел слабой рукой разгромленную залу. Осколки дорогой посуды хрустели под сапогами стражи у входа.

— Брат идет против брата. Мед течет вперемешку с кровью. А ты... ты стоишь и считаешь убытки, пока рушится крыша нашего дома.

— Я сохраняю порядок, отец, — ровно ответил Ярополк. Его голос был лишен эмоций, словно они обсуждали цены на соль. — Мудростью, а не топором. Если бы я обнажил меч там, за столом, Олег вырезал бы половину дружины, прежде чем вы успели бы встать. Теперь они знают: трон неприкасаемый, даже если царя нет в зале.

— Твоя мудрость смердит страхом, — отрезал царь. Голос его окреп, в нем зазвучала сталь прежних лет.

— Олег хочет крови. Владимир хочет славы любой ценой. Они оба готовы сжечь город дотла, лишь бы погреться у костра своей победы. А чего хочешь ты, Ярополк? Кроме того, чтобы дожить до моей смерти целым?

Ярополк сглотнул. Этот вопрос был опаснее любого клинка, обнажившегося под столом. Он посмотрел на свои руки, затем снова на отца.

— Я хочу, чтобы город стоял, когда тебя не станет, — тихо произнес он. — Чтобы купцы не боялись заходить в наши порты, а матери не прятали детей при виде княжеских стягов.

Святослав хрипло рассмеялся, но смех тут же перешел в надрывный кашель, сотрясавший его плечи. Сплюнув тягучую мокроту в сторону, царь долго собирался с силами.

— Благородно, — наконец выдохнул он.

— И глупо. Ты думаешь, государство держится на твоих бухгалтерских книгах? Оно держится вот здесь.

— Царь постучал сухим пальцем по рукояти своего меча, лежащего на коленях. — На ужасе.

Пока эти волки боятся моего рыка, они грызут друг друга втихую. Как только я закрою глаза... твоя "мудрость" будет растоптана первым же сапогом Олега, который решит, что пора делить казну. Святослав потянулся к оружию, словно желая вскочить и доказать свои слова делом, но пальцы лишь бессильно царапнули ножны. Силы окончательно оставили старика. Он захрипел, тело свело жестоким приступом кашля. Царь перегнулся пополам, сотрясаемый спазмами; лицо его посинело от нехватки воздуха.

Тяжелый родовой меч со звоном выскользнул из ослабевших пальцев и рухнул на каменный пол. Глухой удар металла о дерево прозвучал в тишине залы как погребальный звон.

Ярополк не двинулся с места. Он даже не наклонился, чтобы поднять оружие отца. В его глазах не было ни злорадства, ни страха — лишь холодная констатация факта: лев больше не может держать клинок.

Когда кашель утих, сменившись тяжелым, хриплым дыханием умирающего зверя, Святослав поднял голову. По подбородку стекала струйка темной крови.

— Пошел вон, — просипел царь, утирая рот рукавом.

— Убирайся.

Ярополк молча склонил голову ровно настолько, насколько требовал этикет старшего сына перед отцом. Развернувшись, он направился к выходу твердым, размеренным шагом человека, которому нечего бояться.

У самой двери, уже взявшись за массивное бронзовое кольцо, старший сын остановился. Он не обернулся.

— Как пожелаете, ваше величество, — произнес Ярополк ровным, лишенным всяких эмоций голосом.

Дверь закрылась беззвучно, оставив Святослава одного во мраке посреди разграбленной им же самим залы. Запах озона после недавней драки смешивался теперь с запахом болезни и старого железа. Меч так и остался лежать на полу — символ власти, слишком тяжелый для рук того, кто должен был её принять следующим.

Палаты Владимира пахли воском и дымом походных костров. Но сейчас порядок был нарушен: сундуки стояли нараспашку, а сам княжич стоял у окна, глядя в ночь разбитым лицом.

Тяжелая дверь без стука распахнулась. На пороге возник Добрыня. Огромная фигура воеводы заполнила проем.

— Собирайся, — пророкотал он.

— Приказ царя. Увозим тебя из города. Немедленно.

Владимир не повернул головы.

— Не поеду, — глухо бросил он стеклу.

— Это бегство.

Добрыня шагнул внутрь. Стукнула тяжелая створка. Воевода подошел к столу, смахнув с него ножи племянника одним движением руки, и тяжело сел на край. Весь облик грозного полководца осел.

— Посмотри на меня, — голос Добрыни стал тише.

Владимир медленно обернулся. Его глаза горели темной яростью.

— Олег не успокоится, — прямо сказал Добрыня.

— Ты ударил его по лицу при всех. Он будет искать тебя, пока не выпустит кишки. А царь... отец слабеет. Он гниет изнутри. Любой день может стать последним. Как только старый медведь издохнет или уснет от макового отвара, Ярополк спустит Олега на тебя. Тебя уберут тихо. Яд или «случайная» стрела.

Кулаки Владимира сжались до хруста.

— К демонам! — прорычал он.

— Я никуда не пойду! Если они хотят крови — пусть выйдут сюда! Я дойду до покоев Олега. Прямо сейчас!

Лицо Добрыни окаменело. Он поднялся, нависая над племянником черной тенью.

— Попробуй, — процедил воевода.

— Сделай хоть шаг за эту дверь. Твоя смерть сегодня ночью ничего не изменит. Род просто потеряет последнего бойца.

Владимир замер под этим взглядом, тяжело дыша. Бессилие жгло горло.

— Поэтому ты возьмешь плащ и исчезнешь, — уже спокойнее продолжил Добрыня.

— Это не ссылка. Это приказ выжить любой ценой.

— И бросить всё? — Владимир кивнул на оружие.

Добрыня впервые позволил себе подобие улыбки. Суровой, мужской. — Бросить двор, — поправил он. — Но не войну. Тебе нужны люди, Владимир. Те, кто пойдет за тобой, а не за приказом царя. Люди, которым плевать на волю Святослава. Такие есть. Они ждут вождя. Поедешь к ним. Станешь их знаменем. Когда придет время возвращаться, мы постучимся в ворота не с пустыми руками. Понял меня?

Владимир смотрел на дядю. Боль никуда не делась, но в голове прояснилось. Изгнание переставало быть позором. Оно становилось началом армии. Он молча шагнул к лавке и начал собирать вещи. За окном послышался нарастающий рев, перекрывший шум ветра.

— За мной! — ревел голос Олега, уже сорванный до хрипоты.

— Окружай терем! Ломайте дверь! Следом раздался тяжелый, глухой удар — таран врезался в дубовые ворота заднего входа. Зазвенело железо.

— Выходи, мелкий ублюдок! — орал Олег так, что дрожали слюдяные окна покоев Владимира.

— Я вырежу твое сердце! Прямо здесь, у порога отца!

Владимир замер с рубахой в руке. Его глаза вспыхнули бешенством. — Ну же, дядька...

— Пора уходить, — проревел Добрыня. Это был не приказ царя, это был рык матерого волка. Воевода шагнул к стене и с силой надавил на массивный потолочный брус. Скрытая дверца со скрипом поддалась, открывая темный лаз на чердак.

Первым по гнилым перекрытиям полез сам Добрыня, за ним, пачкая парчу кафтана в вековую пыль, карабкался царевич Владимир.

— Тише ты, княжич, — не оборачиваясь, бросил воевода, когда юноша оступился на узкой балке.

— Сапог сломаешь, пешком пойдем. Осторожнее, гвоздь торчит.

Слуховое окно примерзло от ночной сырости. Добрыня высадил его плечом. Моросящий дождь ударил в лицо. Они съехали по мокрым замшелым стропилам прямо в кучу прелых опилок за поленницей. Задний двор тонул в густом осеннем тумане, пахнущем палой листвой и стылым деревом. Глинистая земля чавкала под ногами, пытаясь стянуть сапоги.

Воевода махнул рукой в сторону длинного приземистого строения. До конюшни добрались вдоль забора, обходя глубокие лужи. Царевич тяжело дышал, хватая ртом влажный воздух — бегать тайными ходами ему приходилось впервые.

Тяжелая дверь конюшни была приоткрыта. Внутри тепло дышало сухим сеном, дёгтем и теплом здоровых лошадиных тел. У дальнего денника сгорбился старый конюх Савва, латая хомут при свете сальной свечи. Он поднял голову на скрип петель, но узнать гостей не успел. Добрыня оказался рядом раньше, чем старик успел выдохнуть. Короткий, без замаха удар костяшками пальцев пониже уха — Савва беззвучно осел на ворох соломы, выронив кривую иглу. Рядом с его рукой осталась лежать пустая фляга из-под дешевого меда.

Владимир метнулся гасить свечу, едва не опрокинув плошку в сено. В воздухе резко запахло горячим фитилем.

— Свет! — прошипел Добрыня.

В темноте слышалось только испуганное фырканье коней да шум дождя по тесовой крыше. Добрыня рывком распахнул ворота ближнего стойла. Его вороной Громобой, учуяв хозяина, нетерпеливо забил копытом, грызя деревянную перекладину.

— Заводного бери! Рыжего калмыцкого! — бросил воевода, затягивая ремни своего седла.

— Живо! Царевич бросился к соседнему деннику. Калмык храпнул, приседая на задние ноги и шарахаясь от непривычного запаха панциря Владимира, но рука юноши, привыкшая управляться с норовистыми скакунами, уверенно легла на храп. Подтянув подпругу дрожащими от спешки пальцами, Владимир взлетел в седло так быстро, как никогда еще не садился верхом.

Едва они оказались в седлах, Добрыня швырнул пустой деревянный ящик в открытую лохань с водой — раздался громкий всплеск, который должен был заглушить стук копыт о дощатый пол. Тяжелая створка ворот конюшни бесшумно закрылась снаружи.

Они вылетели через хозяйственный проезд, разбрызгивая холодную грязь. Позади над крышей дворца взвыло железо — стража наконец обнаружила дым от брошенного воеводой в дальнее сено факела и подняла тревогу. Медное било забило тягуче и заполошно. Царский терем остался за спиной — темная громада, растворяющаяся в промозглом октябрьском мраке. Теперь между ними и погоней лежали лишь разъезженные тракты, вязкие пашни и бесконечная ночь. И их было всего двое: матерый волк-опричник и юный наследник престола, скачущие сквозь ливень навстречу неизвестности. Над зубцами дальней стены небо подсвечивал тревожный оранжевый отсвет — зарево пожара в лесной деревне тянулось к облакам, связывая две беды одной нитью.

Тем временем возле царских палат между личной сотней Олега и людьми Добрыни разыгралась настоящая бойня.

Олег не отдавал команд — он молча работал, как мясник на леднике. В тусклом свете факелов его лицо с перекошенным от ярости ртом казалось демонической маской. Он не тратил время на фехтование. Первый же ратник Добрыни, выскочивший из тумана с занесенной секирой, рухнул навзничь: Олег принял удар на наруч — сталь жалобно хрустнула, руку до плеча прошило болью — а затем вбил свой прямой меч снизу вверх, под основание челюсти. Клинок вышел через макушку, лязгнув о кость.

Царевич дернул клинок на себя, вырывая куски плоти вместе с зубами, и тут же ушел в сторону, пропуская мимо тяжелое тело. Кровь хлынула ему на бармицу, смешиваясь с дождевой водой.

— Рубить! — прохрипел он сорванным голосом, обращаясь скорее к самому себе, чем к дружине.

— Кроши кости! «Позор... Позор...» — отстукивала кровь в висках в такт ударам сердца.

Это была не схватка, это была жестокая резня. Люди Добрыни были опытными волками, но они привыкли биться строем или брать числом. Сейчас их теснила первобытная, животная жестокость княжьего ближника. Олег перехватил вражеский топор голыми руками, ломая древко коленом, и всадил обломок дерева прямо в глазницу опричнику. Тот завизжал, захлебываясь кровью, пока Олег методично, раз за разом, вгонял острие глубже в череп, превращая лицо врага в кровавую кашу.

Рядом молодой дружинник Олега коротким кистенем размозжил голову десятнику Омишу. Череп треснул перезрелым арбузом, забрызгав брусчатку серым веществом и осколками зубов. Сам царевич добивал раненых пинками окованных железом сапог, дробя грудные клетки и слыша, как влажно лопаются легкие. Никакого благородства, никаких «брать живьем». Только глухие удары стали по живой плоти, треск ребер и булькающие предсмертные хрипы. Когда последний ратник Добрыни попытался уползти в туман, оставляя за собой темный след, Олег догнал его одним прыжком и наступил тяжелым каблуком на затылок, буквально втирая лицо беглеца в грязь и камни мостовой.

Тяжело дыша, покрытый чужой кровью с головы до ног, он развернулся и бросился ко входу в покои Владимира. Стража у дверей лежала вповалку — свои ли порубили, люди ли Добрыни перед уходом, разбираться было некогда. Олег плечом вынес тяжелую дубовую створку, едва не сорвав ее с петель.

Внутри пахло остывшим медом, дорогим воском для печатей и паническим страхом. Горница была перевернута вверх дном: раскрытые сундуки, разбросанные грамоты, сорванные с окон тяжелые бархатные завесы. На полу валялся оброненный кем-то из беглецов серебряный кубок, втоптанный в густой ворс ковра.

Только испуганный стольник забился под стол, молясь своим богам. Олег подошел к нему медленно, тяжело ступая по мягкому ковру. Он не стал хватать старика за горло. Просто приставил окровавленный, парящий холодом октябрьского воздуха клинок к морщинистому кадыку.

— Где? — голос воеводы звучал тихо, почти ласково, и от этого становилось страшнее всего.

— Куда ушли?

— Туда... через чердак ушли... — просипел старик, чувствуя, как стальное жало царапает кожу. — Как стража колокол подняла, царевич брус нажал...

Олег резко толкнул рукоять вперед. Хруст хрящей утонул в гуле медного била, который тягуче звал тревогу над крышей дворца.

Царевич метнулся к окну, выходящему на задний двор. Сквозь пелену дождя и густеющего осеннего тумана смутно виднелось освещенное заревом пожара пятно конюшни. Оттуда, разбрызгивая грязь копытами, тяжелым галопом уходили два всадника.

Вороной конь Добрыни легко перемахнул через опрокинутую телегу. За ним, пригибаясь к шее скакуна, чтобы ветки старой яблони не выбили из седла, мчался Владимир. Его светлые волосы потемнели от воды и прилипли к щекам. Они уже пересекали хозяйственный проезд.

Олег ударил кулаком по свинцовой оконнице. Удар был такой силы, что толстый свинец прогнулся, а костяшки пальцев взорвались острой болью и свежей кровью. Они были далеко. Слишком далеко.

Пока стража будет выводить лошадей из главных ворот, пока разберется в узких переулках, куда свернули всадники — след остынет. Царевич исчез. И теперь Олег понимал, что этот ночной побег — не просто спасение шкуры. Это измена. Открытая насмешка, брошенная ему в лицо. А кровь на его руках еще даже не начала сворачиваться.

Подбежав к главным вратам детинца, Олег с размаху врезал кулаком по тяжелой дубовой створке.

— Открыть! — взревел он.

— Ворота! Живо! Начальник караула, протирая сонные глаза, преградил путь алебардой:

— Не велено, княже. Царь спит. Ключи у коменданта... Олег не дослушал. Он схватил начальника стражи за грудки, приподнял над землей и впечатал спиной в бревенчатую стену так, что затрещали кости.

— Таран мне! — прохрипел княжич, брызжа слюной.

— Или я соберу вашу виселицу из ваших же алебард! Грохот ударов тяжелых цепей и лязг поднимаемого засова раздались лишь спустя томительную минуту. Массивный подъемный мост начал медленно опускаться с протяжным скрипом, пожирая драгоценное время.

Глава 5. "Вожак"

Пять дней спустя после того, как сгорел амбар, поселение лесных людей умирало от холода и страха. Снег еще не лег на землю окончательно, но ночами болото схватывало ледяным панцирем, который хрустел под ногами, как тонкое стекло. Запасы зерна, которые должны были кормить общину до самой весны, превратились в жирный пепел посреди выгоревшей поляны. Охотники возвращались из леса пустыми — зверь ушел глубже в чащу, пугаясь запаха гари, а сил ставить дальние ловушки у обессиленных мужчин не было.