Анна и кочерга

Самым сложным было восстановление мельницы. Старая, дедова постройки, стояла на речке Смородинке — два колёса, амбар с закромами. Мюллер продал мельничные камни Стрешневу (тот поставил их на своей, новой мельнице), а деревянные шестерни пустил на дрова.

Алексей поехал к Смородину (писарю) не только за бумагами — тот, как местный старожил, помнил, где лежат запасные камни. Смородин, красный, рябой, с клюкой в руке, встретил его в избе, пахнущей капустой и керосином.

— Воронов? — прищурился. — Похож на деда. Тот тоже прямым ходом шёл.

— Мне нужны камни, Антип Кузьмич. И люди, кто поставит.

Смородин помолчал. Потом достал из-под половицы тетрадь в клеёнчатой обложке и положил перед Алексеем.

— Камни тебе укажу. Только глянь сперва. Это на Стрешнева. Пять лет копил.

Алексей открыл тетрадь. Там были даты, цифры, имена. «15 июня 1843: купил лесопильню у вдовы Харитоновой за 200 руб., а записал за 500. Разница ушла судье Львову». «7 марта 1845: сплавил по реке краденый лес, меченая бирка — моя запись».

Это что, его лес? — спросил Алексей.

— Его. Лесничий заметил, хотел донести, — Смородин повернул клюку, — через неделю лесничего нашли в Оке. Утопленник.

— А вы не боитесь?

Старый писарь усмехнулся беззубым ртом:

— А чего мне бояться? Моя изба на болоте, дороги нет. Стрешнев меня не найдёт. А вы, барин, держите. Может, пригодится.

Алексей взял тетрадь. И дал Смородину двадцать рублей — все, что оставалось от материнского наследства.

(Любопытная деталь: «утопленники» в Смоленской губернии 1840-х были обычным делом. Река Ока считалась «нечистой» — по ней сплавляли плоты и находили тела раз в месяц. Жандармы не любили соваться — «самоубийства, чего уж там».)

Восстанавливая мельницу, Алексей вспомнил детство. Дед показывал ему подземный лаз от часовни не только к дому, но и к мельнице — старый инженерный ход, который прорыли для того, чтобы в случае осады (французы в 1812 году доходили до Калуги) можно было вывезти зерно. Лаз был завален, но Алексей послал двух крестьян — они через неделю откопали вход.

Внутри оказался скелет. Человеческий. С пробитым черепом — пуля калибра 16 линий (солдатское ружьё). На скелете остатки мундира — русский пехотинец 1812 года.

— Десатир, — сказал Ефим, перекрестившись. — Бежал, поди, от Наполеона, а тут… свои поймали.

Алексей велел похоронить останки по-христиански, а лаз велел расчистить. Теперь у него был секретный путь к реке — и возможность, если придётся, бежать или переправлять товар.

(Историческая справка: в 1812 году, во время отступления Наполеона, тысячи русских солдат дезертировали, скрывались в лесах и подземельях. Их находили ещё через полвека.)

Вторая неделя ноября. Успенская ярмарка в селе Богородицком (пять вёрст от Отрадного) была главным событием года. Съезжались купцы из Калуги, Тулы, даже из Москвы. Торговали скотом, шерстью, самоварами, баранками, ситцем. Цыгане воровали лошадей, монахи продавали мощи, шарманщики играли «Соловья» Алябьева.

Алексей поехал на ярмарку с двумя целями: купить плуг (железный, английский — мечта) и присмотреть лошадей. Ефим тащил за ним охапку денег — триста рублей, занятых у старухи-соседки под грабительский процент (11%, но выбора не было).

Они шли по главному ряду, как вдруг — крик, женский визг, топот копыт, треск.

Из-за поворота, сбивая прилавки, вылетела **гнедая кобыла** без седока. В седле — девушка в амазонке (тёмно-зелёной, с медными пуговицами), лицо белое, глаза распахнутые, волосы выбились из-под шляпки. Она тянула поводья, но лошадь не слушалась — явно понесла.

— Дорогу! — заорал Алексей, оттолкнул Ефима и прыгнул под копыта.

Он схватил повод у самой удилы, повис на нём всем весом. Сапоги заскользили по грязи, его протащило метра три, но лошадь замедлилась, захрапела, встала на дыбы — и замерла.

Девушка удержалась в седле. Только шляпка упала в лужу.

— С ума сошли?! — крикнула она не испуганно, а зло. — Вы могли погибнуть!

— А вы — разбиться, — выдохнул Алексей, отпуская повод. Посмотрел на неё.

Это была Анна.

Он видел её прежде — мельком, в усадьбе Стрешнева, когда та выходила к крыльцу с книгой в руках. Но близко — никогда.

У неё оказалось лицо не правильное, но прекрасное. Высокий лоб, нос чуть с горбинкой, губы полные, но сжатые в постоянную злость или иронию. Глаза — серые, с искрами, как река зимой. И осанка — гвардейская, хотя она была не старше двадцати.

— Анна Аркадьевна, я полагаю? — спросил Алексей, вытирая грязь с рук.

Она спрыгнула с лошади, подняла шляпку, отряхнула.

— Для вас — Анна Стрешнева. Но если вы друг моего дяди, то можете убираться к чёрту.

— Я не друг. Я — должник, — усмехнулся Алексей. — Но не по своей воле.

Она прищурилась — так, будто что-то взвешивала.

— А, Воронов. Отрадное. Тот самый, который поднял мертвеца с мельницы.

— Скелета, — поправил Алексей.

— Тем хуже для вас. — Она вдруг улыбнулась — остро, не побарышничай. — Мой дядя говорит, вы самодур и фантазёр. Значит, мы, возможно, поладим.

И она, не прощаясь, вскочила в седло и ускакала, оставив Алексея стоять в луже с разинутым ртом.

(Интересный факт: амазонки — женские костюмы для верховой езды — появились в России именно в 1840-е. Девушка в амазонке считалась «синим чулком», эмансипе, но Анне было всё равно. Она ездила как мужчина — «по-кавалерийски».)

Через три дня Алексей, объезжая поля на рассвете, свернул к «Высокому» — не к дому, а к дальней роще, где был общий колодец, про который забыли оба имения. И там, в четыре утра, он увидел её снова.

Анна стояла у сруба с ведром, в простом платье без кринолина, в платке — совсем не похожая на вчерашнюю наездницу. Она умывалась колодезной водой.

— Следите за мной? — спросила, не оборачиваясь.

— Нет. Искал брод. Тут у вас река поворачивает.

— Врёте. — Она повернулась, вытерла лицо подолом. — Вы ищете правду. Как и я.

— Какую правду?

— О том, почему умер мой отец.

И она рассказала.

Отец Анны, Николай Петрович Стрешнев, был братом жены Аркадия Петровича, то есть дядя пришёлся ей родственником по линии жены, а не по крови. В 1842 году Николай Петрович, помещик средней руки, владелец села Введенское, разорился. То ли карты, то ли неурожай. Он приехал к сестре (матери Анны — Елизавете Григорьевне) и к её мужу, Аркадию Петровичу, просить помощи.

— Дядя дал денег, — сказала Анна. — Но с условием: отец перепишет на него Введенское, а сам останется при нём «управляющим». Через полгода отец умер. Официально — от удара. Неофициально… я слышала разговор на кухне: дядя велел не вызывать доктора три дня. Три дня лихорадки без помощи.

— А мать?

— Мать — тень. Она боится Аркадия. Он держит её на ладанниковых каплях. А меня — как приживалку. Я должна играть на фортепиано для гостей, разливать чай и молчать. Если я выйду замуж без его согласия — он отберёт мою долю наследства. Всё, что осталось от отца.

— Так не женитесь, — сказал Алексей, не думая.

— А если я уже хочу? — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Но не могу сказать кому.

(Любопытный факт: по законам Российской империи, вдова и дочери имели право на 1/7 часть наследства, если не было завещания. Аркадий Петрович, забрав Введенское, оставил Анне формально 200 душ в другой деревне — но управлял ими сам, так что она не видела ни копейки.)

Анна пришла на следующую встречу (у часовни на границе имений) и принесла книгу в кожаном переплёте с замком.

— Это дневник отца. Я нашла его в тайнике за камином. Там — всё. Каждый разговор со Стрешневым, каждый вексель, каждое имя подкупленного судьи.

— Зачем вы мне это показываете?

— Потому что вы единственный, кто не боится дяди. — У неё задрожали губы. — И потому что я… я хочу, чтобы вы победили. Даже если это лишит меня крыши над головой.

Алексей взял дневник. На первой странице было написано: «Я, Николай Петрович, оставляю сие свидетельство для дочери моей Анны. Если со мной что случится, знай: это сделал Аркадий».

— Боже мой, — выдохнул Алексей.

— Не богохульствуйте. — Она улыбнулась сквозь слёзы. — Мне нужно идти. Увидят — дядя запрёт меня в комнате.

— Анна… — Он не удержал. — А спасибо?

— Не благодарите. Отдайте долг — и всё.

Через две недели Алексей заболел. Простудился на мельнице — ноги в воде, ветер с реки. Свалился с жаром, бредил. Ефим позвал доктора Франца Христиановича Бильдерлинга, молодого врача из уезда, немца в третьем поколении, который славился тем, что лечил бедных бесплатно.

Доктор был красив. Высок, рус, с голубыми глазами, в белоснежном халате, с бородкой à la Alexander von Humboldt. Говорил с лёгким акцентом, знал французскую литературу, играл на скрипке.

И Анна — тайно — симпатизировала ему.

Алексей заметил это, когда доктор пришёл на третий раз. Анна сидела у постели Алексея (сбежала из «Высокого» под видом прогулки) и рассеянно теребила кружево платка. Когда вошёл Бильдерлинг, она порозовела.

— Как пульс, Анна Аркадьевна? — спросил доктор, беря Алексея за руку.

— Учащённый, — ответила она, глядя на доктора, а не на больного.

Алексей стиснул зубы. Температура подскочила — на этот раз от гнева.

Вечером, когда все ушли, он попросил остаться Анну и выпалил:

— Вы кокетничаете с этим немцем?

— С каким немцем? — опешила она.

— С Бильдерлингом. Я видел, как вы на него смотрели.

Она рассмеялась — горько, надтреснуто.

— Вы — идиот, Алексей Петрович. Он — мой единственный друг в этом уезде. Он знает, что я храню дневник отца. Он помогал мне расшифровывать записи о лекарствах — дядя травил кого-то мышьяком. И если вы не способны отличить благодарность от влюблённости, то…

Она заплакала. Не громко — молча, отвернувшись к стене.

Алексей почувствовал себя последней сволочью.

— Простите, — сказал он. — Я не… я просто.

— Вы просто ревнивый осёл, — всхлипнула она. — Как все мужчины.

Она ушла, хлопнув дверью. Три дня не приходила.

На четвёртый день Алексей написал ей записку (через Ефима): «Я добуду правду. А вы не бойтесь. И если вам нужен Бильдерлинг — возьмите его. Мне важна победа, не сердце».

Но ответа не было.

Потому что письмо перехватил Стрешнев.

— Дорогая племянница, — сказал он, входя в её комнату без стука (всегда так делал). — Чьи это любезности? А, Воронов. Тот самый должник.

Он разорвал письмо в клочья, а ей велел:

— Сидеть в доме. Неделю. Без фортепиано, без книг, без прогулок. И если я ещё раз узнаю, что вы виделись с этим выскочкой… — Он наклонился к её уху. — Вы знаете тайну вашего рождения.

Она побледнела.

Тайна: Анна была не племянницей Стрешнева, а незаконной дочерью графа Бориса Васильевича Шереметева-младшего, знаменитого богача и бонвивана. Её мать, Елизавета Григорьевна, состояла при графине Шереметевой в качестве компаньонки — и впала в грех. Когда граф узнал о беременности, он сослал Лизу в деревню, выдал её замуж за Николая Стрешнева (брата своей жены) — и откупился деньгами. Анну записали как «дочь Николая и Елизаветы», но в метриках, которые хранились у Аркадия Петровича, стояла пометка «незаконнорождённая».

Если бы тайна вскрылась, Анна лишилась бы всех прав на наследство, даже на те 200 душ, и была бы вышвырнута на улицу.

Стрешнев использовал это как кнут и пряник: «будешь послушна — молчу; пикнешь — пошлю бумаги самому графу».

Алексей не мог оставить Анну взаперти. Он знал: Стрешнев способен держать её неделями, а потом — выдать замуж за старого, жестокого человека (например, за князя Волынского, которому было за шестьдесят, и который любил «супружеские игры с ремнём»).

План родился сам собой. Тайный ход из дома деда — но куда он выводил? Алексей помнил: в детстве он проходил подземельем полтора часа и упёрся в решётку. Но тогда он повернул обратно. А если пойти дальше?

Он взял фонарь, верёвку и два конверта с документами Смородина — на случай, если придётся подкупать стражу.

Четыре часа под землёй. Крысы, плесень, вода по щиколотку. Один раз на него упала сорвавшаяся с потолка кирпичная пыль — и он чуть не задохнулся. Но в конце — деревянная дверь, обитая железом. Замок висел старый, петли заржавели. Алексей ударил ногой три раза — дверь поддалась.

Он оказался в погребе усадьбы «Высокое». Рядом — лестница на кухню.

— Анна, — прошептал он, поднимаясь в темноте.

Она спала в кресле, голову положив на сложенные руки. Заметила его, но не вскрикнула — только зажала себе рот ладонью.

— Вы… вы сумасшедший.

— Давно, — согласился Алексей. — Идите за мной. Быстро.

Она взяла дневник отца, платок, сапоги на тонкой подошве — и они исчезли в подземном ходе. Через час она уже сидела в Отрадном, пила горячий чай с мятой и дрожала.

— Теперь дядя убьёт нас обоих, — сказала она.

— Нет, — ответил Алексей. — Теперь мы его убьём. Морально. А потом — юридически. У меня есть план.

— Какой?

— Самый опасный. — Он взял её за руку. — Но с вами — я справлюсь.

Она не отняла руки.

Глава 3. Узел, который связывает.

Всю неделю после побега Анны Алексей просидел в кабинете, разбирая бумаги. Дневник Николая Петровича Стрешнева (отца Анны) оказался сокровищем — и бомбой одновременно. Там были не только записи о махинациях с векселями, но и прямые указания на казначейские злоупотребления Аркадия Петровича.

Алексей выписал на отдельный лист самое страшное.

«12 марта 1843 года. Аркадий похвастался за ужином: он договорился с уездным казначеем Клюевым. Те берут из казны деньги на строительство дорог, а в отчёт пишут „убыль от наводнения“. Тысяч тридцать в год. Доля Клюева — треть. Моя — за молчание — сто рублей в месяц. Я не взял. Аркадий разозлился.»

«1 августа 1844 года. Клюев уволен за пьянство. На его место пришёл Некрасов, молодой, честный. Аркадий говорит: „Некрасова надо приручить. Если не возьмёт деньгами — возьмёт женщиной“. Спрашивает у меня, нет ли на примете крепостной актрисы.»

«23 ноября 1845 года. Сегодня Аркадий проговорился: у него в сейфе хранятся „трофейные“ векселя на полмиллиона. Это казённые деньги, которые он прокрутил через подставные подряды. Если бы Ревизионная комиссия узнала… Но комиссия в кармане.»

Алексей отложил дневник. Пальцы дрожали. Полмиллиона рублей — это состояние, с которым можно купить полгубернии. И Стрешнев не просто воровал — он создал преступную сеть, куда входили чиновники, судьи, даже один жандармский полковник (фамилия была зачёркнута, но Анна говорила, что это Бердяев, родственник самого Бенкендорфа).

— Ефим, — позвал Алексей. — Ты знаешь, где уездный казначей Некрасов сейчас?

— А кто ж его знает, барин. Говорят, его перевели в Кострому. После того, как он подсчёты не сошлись.

— Подсчёты не сошлись… — Алексей усмехнулся. — Значит, Стрешнев его всё-таки убрал. Не убил, но вышвырнул.

(Историческая справка: в 1840-е годы казначейские злоупотребления в провинции были нормой. Ревизии проводились раз в три-пять лет, и если чиновник делился с ревизором — его не трогали. Только самые наглые воры попадали под суд. Стрешнев был умнее: он крал, но не жадничал, и ревизоры закрывали глаза.)

Алексей мог бы отправить копии дневника губернатору. Но тогда:

— Анна осталась бы без наследства (дневник — улика против её дяди, но и напоминание о её незаконнорождённости),

— Следствие тянулось бы годами,

— И главное — Стрешнев, припертый к стене, мог уничтожить все улики и сбежать за границу (у него был австрийский паспорт на имя «фон Гофман», это Анна случайно видела).

Алексей придумал другое. Шантаж наоборот — не «я тебя уничтожу», а «я тебя отпущу, если ты вернёшь мне невесту».

Он изложил план Анне. Та слушала, кусая губу.

— Вы предлагаете моему дяде сделку? Он — гидра. Отрубишь голову — вырастут две.

— Я предлагаю ему позор, — ответил Алексей. — Если он согласится на брак и вернёт хотя бы часть украденного — молчу. Если нет — завтра же губернатору уходит заказное письмо.

— А он не убьёт нас раньше, чем письмо уйдёт?

— У него сегодня званый ужин. Восемь гостей из Петербурга. Он не рискнёт.

— Вы безумец.

— Ваш безумец, — поправил Алексей.

Она впервые за долгое время улыбнулась настоящей улыбкой — не колкой, не защитной, а тёплой, как печка в зимнюю стужу.

На следующий день Алексей поехал в «Высокое». Один. Без оружия — только папка с бумагами.

Стрешнев принял его в оранжерее. Там было душно, пахло лимонами и землёй. Стеклянная крыша пропускала мутный ноябрьский свет. Аркадий Петрович сидел в плетёном кресле, курил сигару, на столике перед ним стоял кофе и коньяк.

— А, Воронов, — сказал он не поднимаясь. — Жених? Или убийца?

— И то, и другое, — Алексей положил папку на стол. — Сначала прочтите. Потом поговорим.

Стрешнев читал. Сначала небрежно, потом впился глазами. Лицо его менялось: с розового на белое, с белого на серое. Он дочитал последнюю страницу, закрыл папку, положил дрожащую руку на стол.

— Это… откуда у вас?

— Дневник вашего шурина, Николая Петровича. Анна дала. — Алексей сел напротив. — У меня три копии. Одна у друга в Петербурге, другая у нотариуса, третья — в надёжном месте. Если со мной что-то случится — копии уйдут к губернатору, министру финансов и в «Северную пчелу».

— Вы блефуете.

— Проверьте.

Стрешнев помолчал. Взял кофе, но пить не стал — только поставил чашку на блюдце, и та звякнула.

— Чего вы хотите?

— Свободы Анны. Брак со мной. Без вашего согласия венчание не разрешат — вы её опекун.

— Опекун, — повторил Стрешнев с горечью. — Да я её ненавижу. Она — напоминание о том, что мой брат был слабаком.

— И всё же. Даёте согласие?

— А если нет?

— Тогда завтра же вы — герой скандальной хроники. «Надворный советник Стрешнев уличен в казнокрадстве». Вы знаете, что бывает с такими? Лишение чинов, ссылка в Сибирь, конфискация имущества.

Стрешнев усмехнулся — сухо, как треск полена.

— Вы наивны, Воронов. У меня покровители в Петербурге. Тот же граф Орлов. Меня не тронут.

— А газеты? — спросил Алексей. — А слухи? Ваша репутация в дворянском собрании? Вы знаете, что ваши соседи уже шепчутся? А после статьи — заговорят в голос. И ваши покровители отвернутся. От дурной славы спасаются, как от чумы.

Стрешнев встал, подошёл к стеклянной стене, упёрся лбом в холодное стекло.

— Хитрый вы, — сказал он тихо. — Как дед. Тот тоже умел нажимать на больное.

— Учился, — ответил Алексей.

Долгая пауза. В оранжерее зажужжала муха — ноябрьская, полусонная.

— Хорошо, — сказал Стрешнев, не оборачиваясь. — Брак разрешаю. Но. — Он резко повернулся. — Вы подпишете обязательство: никогда не обнародовать эти бумаги. Ни при моей жизни, ни после моей смерти. И вернёте мне дневник.

— Дневник — верну. Копии — останутся у меня. Как гарантия.

— А если я умру?

— Тогда копии сожгу. Они мне не нужны. Мне нужна только Анна.

Стрешнев посмотрел на него с нечитаемым выражением. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — и тут же погасло.

— Вы дурак, Воронов. Из-за бабы — идти на риск.

— Из-за чести, — поправил Алексей. — Анна — часть моей чести.

Они ударили по рукам. Стрешнев велел подать чернила и гербовую бумагу. Алексей написал подписку, вложил её в папку к дневнику. Стрешнев спрятал всё в свой сейф — тот самый, что был вмонтирован в стол.

— Венчание — через неделю, — сказал Стрешнев. — В церкви Покрова в вашем Отрадном. И чтобы никаких гостей. Я привезу Анну и её мать. Свидетели — мои люди.

— Свидетели — мои и Анны, — возразил Алексей. — Ефим и доктор Бильдерлинг. Или сделка отменяется.

Стрешнев скрипнул зубами, но согласился.

Анна уже жила в Отрадном — формально как «гостья», но на самом деле как невеста. Алексей поселил её в комнате матери, той самой, с видом на реку. По вечерам они играли в шахматы, спорили о Гоголе и Прудоне, и один раз она прочитала ему стихи Баратынского наизусть — о том, что «любовь есть сон, а смерть — пробужденье».

— Зачем вы читаете мне такие печальные стихи накануне свадьбы? — спросил Алексей.

— Чтобы помнить: счастье хрупко, — ответила Анна. — Мы идём на сделку с дьяволом. Вы думаете, Стрешнев простит? Он будет ждать момента, чтобы ударить.

— У нас есть козыри.

— У нас есть тайна моего рождения. Пока дневник у него — он может в любой момент объявить, что я незаконная. И наш брак признают недействительным.

Алексей не подумал об этом. Он встал, подошёл к окну.

— Значит, надо забрать дневник.

— Как?

— Тайный ход. Сейф в столе. Я видел, как Стрешнев набирает код — три поворота влево, два вправо.

— Вы шпион? — спросила Анна с восхищением и ужасом.

— Я бывший штабс-капитан разведывательной команды. — Алексей улыбнулся. — Нас учили подмечать детали.

(Интересный факт: в русской армии 1840-х годов существовали «секретные экспедиции» — прообраз военной разведки. Воронов служил в одной из них, хотя официально числился в обычном полку. Он умел вскрывать конверты паром, фотографировать документы на просвет и запоминать лица с одного раза.)

Накануне свадьбы в Отрадное приехал доктор Франц Христианович. Он привёз лекарства для крестьян (бесплатно, на свои) и — тайное письмо от Стрешнева, которое ему передали на почте.

В письме было всего три строчки: *«Воронов. Знаю, что вы читаете дневник. Верните его лично мне завтра после венчания. Иначе — последствия».

— Это угроза? — спросила Анна.

— Это паника, — ответил Бильдерлинг. — Стрешнев боится, что вы начнёте играть по своим правилам. Он привык, что все пляшут под его дудку.

— Франц Христианович, — Алексей налил доктору коньяку. — Почему вы нам помогаете? Вы ведь могли бы служить Стрешневу. Он богат, у него связи.

Бильдерлинг усмехнулся, поправил пенсне.

— Потому что я видел, как он отказал в лечении умирающему ребёнку из-за того, что отец задолжал ему три рубля. Ребёнок умер. А через неделю Стрешнев купил бриллиантовую булавку за триста. С такими людьми я не дружу. Клянусь Гиппократом и своей бородой.

Анна рассмеялась — впервые за долгое время звонко, как до смерти отца.

— Останьтесь свидетелем, Франц Христианович. Мы вас отблагодарим.

— Мне не нужна благодарность. Мне нужен повод остаться в этой грязной губернии. С такими пациентами, как вы, — он подмигнул, — я не чувствую себя предателем клятвы.

Девятнадцатое ноября 1847 года. День начинался тихо — серое небо, редкие хлопья снега, ветер с востока. В церкви Покрова Пресвятой Богородицы в Отрадном с утра топили печи. Старый священник отец Пафнутий, тот самый, что помнил деда Алексея, готовил аналой.

Алексей оделся в тёмно-синий сюртук, белый галстук (завязал с трёх попыток), сапоги начистил до зеркального блеска. На груди — Георгиевский крест деда (взял из тайника впервые, чувствуя тяжесть награды и ответственности).

— Ну, дедушка, — прошептал он, глядя в зеркало. — Благослови.

В дверь постучали. Ефим, разодетый в новый армяк, протянул записку.

«Воронов. Я во дворе. Выходите один. — Анна»

Он вышел на крыльцо. Анна стояла у коновязи, в тёмно-зелёном платье (не свадебном, другого не было), с цветами в руках — Ефим нарвал в оранжерее последние астры.

— Что случилось? Венчание через час.

— Я хочу сказать вам… тебе… кое-что. — Она сжимала цветы так, что побелели костяшки. — Если мы обвенчаемся, ты станешь моим мужем. А я стану твоей женой. Это значит, что я перестану быть твоей тайной и ты — моей. Но есть одна тайна, которую я обязана раскрыть до венца. Вдруг ты раздумаешь.