Дела — загадки детектива Василия Всеволожского
- -
- 100%
- +
Максим остановился. Взглянул исподлобья — испуганно, но с примесью того мальчишеского любопытства, которое в иных обстоятельствах могло бы сойти за дружелюбие.
— Двенадцать? И все — в Петербурге?
— И в Петербурге, и окрестностях. — Василий не любил хвастаться, но в этом деле нужен был авторитет. Слишком многие врали. — Дело фон Дервиза о подлоге векселей слышали? Моё. А история с пропажей бриллиантов у княгини Щербатовой? Тоже моя. Княгиня потом прислала мне серебряный портсигар с вензелем. Я его, правда, не ношу — тяжелый.
Он говорил и одновременно следил за руками Максима. Те продолжали теребить ремень — дёргать пряжку, ослаблять, затягивать снова. Классический тик. Тик, который появляется у людей, оказавшихся под давлением. Исчезает, только когда они признаются. Или, когда лгут так искусно, что сами начинают верить в собственную ложь.
— А вы где были в ночь пропажи? — спросил Василий. Вопрос прозвучал буднично, как о погоде. — Третьего сентября, с вечера до утра.
Максим замер. На секунду — незаметную для непосвящённого, но сыщик с семилетним стажем разглядел, как расширились зрачки. Потом молодой человек рассмеялся — наигранно, громко, и в этом смехе послышалось что-то от того сладковатого запаха, которым был пропитан кабинет внизу.
— В городе, — бросил он, отворачиваясь к окну. — У приятелей. Хорошая компания, ресторан, девушки. Стандартный петербургский вечер. Денег, правда, потратил много — мать будет ругаться. Но зато повеселился.
— У каких приятелей? — Василий не повышал голоса. Говорил тихо, почти ласково — так разговаривают с испуганными детьми или с ранеными зверями. — Назовите фамилии. Имена. Адреса. Я проверю — у меня, знаете, есть связи в городском полицейском управлении. Бывшие коллеги не забывают.
Максим замялся. Слишком явно. Слишком долго для человека, который действительно провёл ночь в компании.
— Не помню фамилий, — выдавил он наконец. — Мы встретились случайно, в трактире на Лиговке. Выпили, поехали к одной девице. Адреса не знаю. Имён тоже. Бывает же такое, господин сыщик?
— Бывает, — согласился Василий. — Только обычно те, кто не помнит имён, помнят приметы. Рост, цвет волос, особые приметы. Шрам, например. Или хромота. А вы, Максим Сергеевич, не помните ничего. Почему?
— Потому что пил много! — взорвался молодой человек. Он резко обернулся, и в его глазах Василий увидел не только злость, но и страх — настоящий, животный, который невозможно сыграть. — Пил и забыл. Какое вам дело? Вы ищейка, вот и ищите! А если вам не нравится, как я отвечаю, — можете убираться в свой Петербург, к своим княгиням и портсигарам!
Он вскочил, опрокинув стул. Но Василий не шелохнулся. Сидел, сложив руки на коленях, и смотрел спокойно, как смотрит врач на пациента, у которого начинается припадок.
— Не помните фамилий, — повторил он, не обращая внимания на вспышку. — Не помните лиц. Не помните адресов. Но при этом — вот что интересно — ваши сапоги в грязи. Осенней. Свежей. А у нас, Максим Сергеевич, три дня не было дождя. Только вчера к вечеру, часов с семи, началась морось. И если вы были в городе — как вы объясните грязь на подошвах? В Петербурге мостовые, там лужи, но грязь — иная: серая, маслянистая, с примесью угольной пыли. А у вас — чёрная, жирная, с кусочками прелых листьев. Садовая. Усадебная. Вы ходили по саду вчера ночью.
Максим побледнел. Побледнел так, что веснушки, которых прежде Василий не замечал, проступили на лице яркими рыжими пятнами.
— Я… — начал он и запнулся. Потом выдохнул, сел на край кровати, опустил голову. — Я ходил. В сад. Около полуночи. Но не за шкатулкой.
— А за чем?
— Я хотел посмотреть, не бродят ли воры. Или кто. Я слышал шаги в доме. Ночью. Когда все спали. Кто-то ходил по коридору второго этажа. Медленно. Останавливался у каждой двери. Я выглянул — никого. Только тень на стекле внизу. На окне кабинета.
— Какая тень?
— Не знаю. — Максим поднял глаза. В них была мука — неподдельная, тяжёлая, которая бывает только у людей, столкнувшихся с чем-то, для чего у них нет слов. — Длинная. И какая-то… не такая. Она не лежала на стекле, а стояла. Понимаете? Как живая. И там, где она касалась рамы, что-то блестело. Как глаза. Я испугался и убежал. Вот и всё.
Василий молчал, обдумывая услышанное. Шаги. Тень. Блеск. Если Максим не врёт — а он, кажется, не врал в этот раз, слишком уж естественен был его ужас, — то в доме в ночь пропажи был кто-то ещё. Кто-то, кого не заметили. Или кто-то, кого не хотят замечать.
— Вы сказали «все спали». — Василий взял со стола разорванное письмо, повертел в руках, положил обратно — небрежно, будто оно не имело значения. — А вы сами почему не спали?
— А вы не догадываетесь? — Максим горько усмехнулся, кивнув на письмо. — Лиза. Невеста. Точнее — бывшая. Пишет, что ждёт ребёнка. Требует три тысячи. И угрожает… она знает про шкатулку. Я не понимаю — откуда. Но знает.
— Что именно знает?
— Что там не только драгоценности. И не только завещание. Там… — Максим замялся, словно споткнулся о собственные слова. — Там письма. Моего отца. Его брату. Старые. Мать говорит, что они ничего не значат, что это бредни больного человека. Но Сергей Иванович, дядя, думает иначе. Он считает, что в этих письмах — доказательства. Кто-то из Хованских… не умер. А выжил. И живёт среди нас.
В дверях, прежде чем Василий успел задать следующий вопрос, снова возникла Ольга — неслышно, как рыба из глубины, как тень, не имеющая хозяина. Она стояла на пороге, сложив руки на груди, и её прозрачные глаза перебегали с Василия на Максима и обратно.
— Игорь пришёл, — сказала она сухо. — Садовник. Говорит, вы хотели его видеть.
— Хотел, — ответил Василий, поднимаясь. — Пригласите его в кабинет. И передайте Елене Всеволодовне: я буду задавать вопросы всем, включая прислугу. Если кто-то откажется отвечать — я уеду, а дело передам в сыскное отделение. Там разговор будет другой.
Ольга кивнула и исчезла. Максим проводил её взглядом, полным странной смеси ненависти и восхищения.
— Она давно здесь, — сказал он тихо. — Ольга. Ещё при деде. Знает всё. Каждый угол, каждый подпол, каждый тайник. Если бы она захотела украсть шкатулку — украла бы. И никто бы не нашёл концов.
— Вы думаете, это она?
— Я думаю, — Максим подошёл к столу, налил коньяка в гранёный стакан, выпил залпом, не закусывая, — что в этом доме все — воры. Одни крадут деньги, другие — тайны, третьи — чужие жизни. А шкатулка — просто предлог.
В кабинете Василия уже ждали. Игорь, садовник, оказался мужчиной неопределённого возраста — могло быть и сорок, и пятьдесят пять, и шестьдесят. Лицо его, изрытое оспинами, напоминало карту старой войны, а руки — землистые, с чёрной каймой под ногтями — лежали на коленях неподвижно, как мёртвые крабы. Одет он был в стёганый ватник, перетянутый верёвкой, и картуз с надорванным козырьком.
На вопросы отвечал односложно: «да», «нет», «не знаю», «не видел». Но когда Василий спросил, что он делал в ночь пропажи, Игорь вдруг усмехнулся — широко, безрадостно, обнажив жёлтые, редкие зубы.
— Работал в дальнем конце сада. Готовил яблони к зиме. Побелку делал, ветки сухие обрезал. А вы думаете — грабил?
— Я ничего не думаю. — Василий перелистнул страницу. — Я проверяю факты. Кто-нибудь вас видел? Горничная, кучер, ночной сторож?
— Ночью? — Игорь пожал плечами, и в этом пожатии было столько равнодушия, словно речь шла не о пропаже, а о вчерашнем супе. — Луна была. Полная, яркая. Деревья — как свечи. Земля — белая. И тени. Много теней. Может, кто и видел. Может, и нет.
— Вы говорите загадками, Игорь. — Василий отложил карандаш. — А я не люблю загадок. В них теряется истина.
— А истины нет, — ответил садовник, поднимаясь. — Есть только то, что мы видим. Я видел — человек ходил вокруг кабинета. Ночью. В плаще. Низкий, коренастый. С клюкой. Я окликнул — не обернулся. Сгинул в кустах. Может, призрак. Может, вор.
— Почему не сказали полиции?
— А кто меня спрашивал? — Игорь усмехнулся снова. — Полиция приехала, с умным видом ходила, а на прислугу даже не глянули. Потому что мы — не люди. Так, фон. Вот я и молчал. А вам — сказал. Потому что вы спросили.
Он вышел, не дожидаясь разрешения. Василий некоторое время сидел неподвижно, перебирая в уме услышанное. Садовник с оспенным лицом. Низкий, коренастый человек с клюкой. Тень на стекле. Шаги в коридоре. И лес, который подступает к дому всё ближе, словно хочет поглотить его целиком.
Он вернулся в кабинет. Снова осмотрел окно. Вынул из кармана лупу и принялся изучать царапины — символы, которые так встревожили Елену Всеволодовну.
Перевёрнутая звезда. Древо с тремя корнями. Молния, вписанная в круг. Тройной узел.
Василий поднял голову и посмотрел на хозяйку, которая стояла у порога, бледная, сжимая в руках платок.
— Елена Всеволодовна, — сказал он негромко. — Эти символы — не случайные. Это не магические знаки, не детские каракули. Они похожи на геральдические. На родовые метки. Те, которые в старину вырезали на надгробиях или на дверях опочивален, чтобы уберечь дом от зла. Кто жил в этом доме до вас? До Хованских? И почему никто не снял эти знаки за сто лет?
Хозяйка помолчала долго. Взгляд её ушёл в сторону — туда, где в углу кабинета стоял тёмный шкаф с книгами, а за шкафом темнела узкая дверь, запертая на засов.
— Дворянский род Хованских, — произнесла она наконец тихо, словно боялась, что стены услышат. — Основатель усадьбы, Пётр Алексеевич Хованский, построил её в 1812 году, после войны. Он был масоном. Говорят, состоял в ложе «Умирающий сфинкс». В подвале у него была тайная комната, где они собирались. После его смерти здесь случилось… нехорошее. Убили его дочь, Елизавету. Зарезали в собственной спальне. Дело не раскрыли. Но на стенах — нашли знаки. Такие же. Стекло тогда заменили, но через год знаки появились снова. И так — каждый раз. С тех пор дом считается… — она запнулась, подбирая слово, — неспокойным.
— И никто с тех пор не интересовался? — спросил Василий, хотя ответ уже знал.
— А зачем? — Елена криво улыбнулась, и в этой улыбке было что-то обречённое, безнадёжное, свойственное людям, которые живут с тайной слишком долго. — Хованские почти вымерли. Остались мой покойный муж, его брат Сергей да Максим. Но, может, и не вымерли… Этого никто не знает. В семейных бумагах говорится, что у Елизаветы был жених, тайный, низкого происхождения. И что она ждала от него ребёнка. Когда её убили — ребёнок исчез. То есть — родился, но его украли. Или спрятали. И никто не знает, где он и жив ли.
Василий подошёл к стеклу. Пальцем — не касаясь, только на расстоянии — обвёл один из символов. Перевёрнутое древо с тремя корнями.
— Если этот человек жив, — сказал он задумчиво, — и если у него есть потомки… то у них, возможно, есть права на наследство. На этот дом. На землю. На усадьбу. И на шкатулку, в которой хранится завещание.
Елена Всеволодовна молчала. Но в её молчании Василий прочёл всё: страх, стыд, и — главное — подтверждение. Она знала. Знала с самого начала.
— Я берусь, — сказал он, поворачиваясь к ней. — Но вы будете отвечать на все мои вопросы. Без утайки. Без этих ваших «семейных тайн» и «материальной ценности не представляет». Если я пойму, что вы снова лжёте — я уйду. И заберу свои выводы с собой. А выводы будут не в вашу пользу. Вы понимаете?
Елена Всеволодовна кивнула. Но Василий видел — она снова соврала. Не о шкатулке. О чём-то большем. О том, что лежало на дне этой истории, как камень на дне колодца.
За окном серел сентябрьский вечер. Из сада тянуло прелью и сыростью. Где-то в глубине дома хлопнула дверь, раздался женский плач — глухой, отчаянный, тут же смолкший, словно его задушили подушкой.
Василий взял со стола свечу, зажёг от камина и двинулся к той узкой двери, что темнела за книжным шкафом. Пора было узнать, что скрывают стены этого дома.
И кто в них живёт.
Глава 4. История, которая не лежит на поверхности
Ночь прошла беспокойно. Василий спал урывками — на жёстком диване в комнате для гостей, которую отвела ему Елена Всеволодовна. Дом дышал. Он буквально дышал — старческими половицами, которые вздыхали под тяжестью невидимых шагов; печными трубами, в которых ветер выводил заунывные рулады; стенами, хранившими тепло давно угасших каминов. Под утро ему приснился Петербург — Литейный проспект, моросящий дождь, знакомая вывеска «Частное сыскное дело. В. Всеволожский». Но вместо двери в контору была чугунная решётка Летнего сада, а за решёткой — женщина в белом, которая манила его пальцем, и на стекле её кареты проступали те самые символы: звезда, древо, молния, узел.
Проснулся он в поту, с колотящимся сердцем. За окном серел рассвет — скупой, петербургский, без надежды на солнце. Дождь перестал, но воздух был тяжёлым, насыщенным влагой и запахом прелых листьев.
Наскоро умывшись ледяной водой из рукомойника (в усадьбе не было даже примитивного водопровода — только колодец и медные рукомойники, какие Василий помнил ещё по детству в Коломне), он спустился в столовую. Длинный стол, накрытый на десять персон, пустовал. Лишь на одном конце сидела Елена Всеволодовна с чашкой кофе и раскрытой газетой.
— Вы рано, — заметила она, не поднимая глаз.
— Привычка. — Василий взял с подноса бутерброд с ветчиной и откусил — хлеб оказался чёрствым, а ветчина пахла коптильней, будто её заготовили ещё прошлой зимой. — Сегодня мне нужно в город. В архив.
— Зачем? — Елена Всеволодовна отложила газету. Взгляд её был настороженным, как у кошки, почуявшей чужого на своей территории.
— Хочу узнать историю этого дома. Ту, которая не лежит на поверхности. Вы говорили об убийстве дочери Хованского. Но не назвали имени. А без имени — как без ключа.
— Анастасия, — тихо сказала Елена. — Её звали Анастасия. Ей было девятнадцать. Убили в саду, в два часа ночи, накануне её свадьбы.
— С кем?
— С молодым человеком из Петербурга. Не из нашего круга. Отец был против, но она настояла. А потом…
— Что потом?
— Потом её нашли с ножом в груди. А жених исчез. Его искали, но так и не нашли. А через год объявился — в Петербурге, женатый на другой. Следствие закрыли за отсутствием состава преступления.
Василий допил кофе. Горький, жидкий, с примесью цикория — здесь экономили на всём, даже на еде.
— Вы верите в призраков, Елена Всеволодовна?
Вопрос застал её врасплох. Она поморщилась, как от зубной боли.
— Я верю в то, что вижу. А видела я эту тень. И не один раз. Она появляется у окна кабинета в ночь на третье сентября. Каждый год. В ту самую ночь, когда убили Анастасию. И в этом году… шкатулка пропала именно в эту ночь. Вы понимаете, что я хочу сказать?
— Что призрак украл бриллианты? — Василий усмехнулся. — Простите, но я человек земной. Призраки не крадут. Призраки — это совесть. Или страх. Или память. А крадут всегда живые.
— Тогда ищите живых, — отрезала Елена Всеволодовна, поднимаясь из-за стола. — А я поеду в церковь. Сегодня поминальный день.
Она вышла, оставив Василия одного среди пустых стульев и грязных тарелок. На стене, над буфетом, висел портрет пожилого мужчины с орденами на фраке. «Пётр Алексеевич Хованский. 1775–1842» — гласила медная табличка. Основатель усадьбы. Масон. Человек, построивший этот дом на костях.
Василий долго смотрел на портрет. Что-то в лице старика было неуловимо знакомым — не черты, нет, а выражение. Та же складка у губ, что и у Максима. Та же глубокая морщина между бровей, что и у Елены Всеволодовны.
«Странно, — подумал он. — Максим — не родной сын? Но похож на прадеда. Тогда в чём же тайна?»
Дорога до города заняла около часа. Василий нанял в усадьбе ту же подводу, что вчера, — кучера звали Ефимом, он был нем как рыба и, казалось, спал с открытыми глазами. Город, уездный центр Н., встретил сыщика привычной провинциальной суетой: бабы с корзинами, купцы в картузах, городовой у базарной площади, скучающий в ожидании взятки. Здание архива — двухэтажный особняк с колоннами — ютилось между присутственными местами и духовной семинарией.
Внутри пахло мышами, плесенью и вековой пылью. Высокие шкафы с делами уходили к потолку, и чтобы достать верхние полки, служители пользовались шаткой лестницей на колёсиках.
Старый чиновник с золотым пенсне и лицом, похожим на печёное яблоко, — в ведомости он значился как «губернский секретарь Модест Ипатьевич Клюкин» — встретил Василия без энтузиазма, но после предъявления удостоверения (выданного в сыскном отделении Петербурга, с водяными знаками и подписью самого пристава Шредера) сменил гнев на милость.
— Хованские? — переспросил он, ковыряя в ухе длинным костяным пальцем. — А на что вам сдались Хованские? Вымерли почти все. Остался один Сергей Иванович, но он, говорят, проживает в Петербурге, а имение сдаёт в аренду.
— Не совсем, — ответил Василий. — В усадьбе живёт вдова его брата. Елена Всеволодовна. Меня интересует история дела об убийстве Анастасии Хованской. 1812 год.
Клюкин поднял брови и вдруг оживился — видимо, любопытство победило чиновную лень.
— Анастасия Петровна? — переспросил он. — Та самая, которую у садовой стены нашли? О, это было громкое дело. Весь губернский суд полгода заседал. Свидетелей допросили сорок три души. А толку — никакого.
— Почему?
— А потому, — Клюкин понизил голос, словно стены архива могли подслушать, — что убийца был свой. В доме. И все знали — кто. Но доказать не могли. А потом он умер — и дело закрыли.
— Кто умер?
— Муж Анастасии. Тот самый, тайный жених. Его звали… — Клюкин зашуршал бумагами, отыскивая нужную папку. — Ах да. Павел Дементьев. Мещанин из Коломны. Торговец тканями. Пётр Алексеевич, отец Анастасии, был против брака, но девица настояла. Сбежала с ним, обвенчались тайно в сельской церкви, а через три дня её убили. Дементьева арестовали, но через год выпустили — не хватило улик. А ещё через год Дементьев утонул в Неве. Якобы случайно. Но ходили слухи, что его столкнул с набережной кто-то из Хованских.
Василий взял папку. Бумаги пахли временем — кислым, удушливым, почти живым. Он перелистывал страницы, вчитываясь в косые строки, написанные канцелярским почерком. Протоколы допросов. Описания места происшествия. Показания свидетелей.
— Вот, — Клюкин ткнул пожелтевшим пальцем в один из листов. — «Происшествие в имении Хованских: злодейское убийство девицы Анастасии Хованской, дочери надворного советника. Тело найдено в саду близ окна кабинета. На стекле — неизвестные знаки».
Василий перелистнул страницу. Следом шло ещё одно объявление — мелким шрифтом, почти неразличимым из-за выцветших чернил: «Надворный советник Хованский предлагает вознаграждение в пять тысяч рублей за сведения об убийцах. Особое внимание — знакам на стекле».
— И что, не нашли? — спросил он, хотя ответ уже знал.
— Как не нашли? — Клюкин поднял брови. — Нашли. Через год. Дементьева и нашли. Но выпустили за недостатком улик. А потом он утонул — и дело закрыли. Денег никто не получил.
— А знаки? Те самые, на стекле?
— А знаки так и остались загадкой. — Клюкин пожал плечами, и его костлявые лопатки заходили под сюртуком, словно крылья. — Может, масоны, может, бесы. А может, просто выдумки. Бабы завсегда привидениями пугают, когда совесть нечиста.
Василий перелистнул ещё несколько страниц. И вдруг увидел то, что заставило его сердце биться чаще. Приложение к делу — рисунок. Грубый, карандашный, с пометкой «следы на стекле, скопированные приставом Леонтьевым». И на рисунке — те же символы. Перевёрнутая звезда. Древо с тремя корнями. Молния в круге. Тройной узел.
Те же. Точь-в-точь.
— Можно мне это? — спросил он, указывая на рисунок.
— Что вы, что вы! — Клюкин испуганно замахал руками. — Архивное дело! Не положено. Но… — он замялся, бросил взгляд на дверь, убедился, что за ней никого нет, — снимите копию. Я отвернусь. А вы — на память.
Василий вынул из кармана карандаш и блокнот — тот самый, сафьяновый, с петёрбургским тиснением на обложке. Быстро, стараясь не шуршать, срисовал символы. Потом спросил:
— Модест Ипатьевич, а что было после смерти Дементьева? Имение перешло к Петру Алексеевичу? А потом — к кому?
— К сыну, Сергею Петровичу. А после его смерти — к внуку, Ивану Сергеевичу. А уж потом — к Сергею Ивановичу и… как его… к брату? Ах да, к Алексею Ивановичу. Отцу Максима. Но тот умер скоропостижно. И теперь — Елена Всеволодовна как вдова, и Сергей Иванович как брат покойного. Только Сергей Иванович живёт в Петербурге, а сюда наезжает редко.
— А линия Дементьева? У него были дети?
Клюкин замер. Потом медленно, очень медленно повернулся к Василию. В глазах его было что-то — не испуг, но близко к тому.
— Откуда вы знаете? — спросил он шёпотом.
— Догадался, — ответил Василий. — Если Анастасия успела обвенчаться, то теоретически могла быть беременна. И ребёнок мог выжить. И у этого ребёнка — а значит, у потомков Дементьева — могли быть права на наследство. Права, которые кто-то хотел бы скрыть. Например, подделав завещание. Или — украв шкатулку.
Чиновник побледнел. Схватил папку, прижал к груди.
— Уходите, — сказал он. — Уходите сейчас. Я ничего не знаю. Ничего! И вы меня не спрашивали.
Василий вышел на крыльцо архива. Дождь начинался снова — мелкий, колючий, как булавки. Он поднял воротник пальто и зашагал к подводе, ожидавшей у ограды.
«Ребёнок, — думал он. — Ребёнок, которого не было в официальных бумагах. Ребёнок, который мог бы вырасти и вернуться в этот дом. Через сто лет. Или — его внуки».
В усадьбу он вернулся к вечеру. Дождь усилился, превратив просёлок в месиво из глины и конского навоза. Промокший до нитки, Василий вошёл в дом и сразу услышал крики — из гостиной.
Голос Максима, пьяного в стельку (от него несло за версту — сивухой, потом и ещё чем-то сладковатым, напоминавшим портвейн), гремел на весь коридор:
— Ты всегда скрывала! Кто мой отец? Почему я не похож на Хованских? Почему у меня нет ни одной их черты? Ни подбородка, ни носа, ничего! Я как выродок в этом доме!
— Прекрати! — Голос Елены Всеволодовны был тонок и дрожал, как натянутая струна. — Ты пьян! Иди в свою комнату, проспись, а утром мы поговорим.
— Мы поговорим сейчас! — Максим что-то опрокинул — видимо, стул. — Ты не дала мне денег на расчёт с Лизой! Она теперь пойдёт к судье, подаст на алименты! А если она расскажет про шкатулку? Ты подумала об этом?
Василий вошёл в гостиную. Картина была неприглядной: Максим, краснолицый, с растрёпанными волосами, стоял посреди комнаты, размахивая пустой бутылкой. Елена Всеволодовна, бледная как полотно, жалось к стене, закрывая лицо ладонями. На полу — осколки вазы, разлитый чай, кусок пирога, растоптанный каблуком.
— Ваше сиятельство, — Василий обратился к Максиму подчёркнуто официально, надеясь, что титул остудит его пыл, — я понимаю ваше волнение, но давайте разойдёмся по углам. Вы — в свою комнату, я — в кабинет. А утром, с ясной головой, продолжим разговор.
— Не лезьте! — Максим обернулся к нему. В его глазах плескалось что-то дикое, отчаянное — смесь стыда и ненависти. — Вы — наёмная ищейка! Мать платит вам — вы и лаете в её сторону! А на самом деле вы никто! Из грязи вылезли, в грязи и останетесь!
Василий промолчал. Он давно научился не реагировать на оскорбления. Но внутри что-то неприятно кольнуло — не потому, что слова Максима были обидны, а потому, что в них была доля правды. Из грязи. Из Коломны. Из полуподвала, где он ночевал в детстве рядом с пьяным отцом.
— Прекрати немедленно! — Елена Всеволодовна сделала шаг к сыну. — Ты не смеешь так говорить с человеком, который пытается нам помочь!
— Помочь? — Максим захохотал — жутко, истерично. — А может, он пришёл не помогать? Может, его нанял дядя Сергей, чтобы найти бумаги и доказать, что я — не наследник? Что я — никто! Подкидыш! Найдёныш!
И тут Елена Всеволодовна сделала то, чего Василий от неё не ожидал. Она размахнулась и ударила сына. Звонко. По щеке. С такой силой, что он пошатнулся.
— Вон из комнаты! — закричала она. — Вон, пока я не позвала людей!
Максим уставился на мать — ошарашенно, с обидой, которая была страшнее любой злости. Потом повернулся и пошёл к двери, шатаясь, цепляясь за косяки. В дверях он столкнулся с Ольгой. Та стояла на пороге, прямая, чёрная, как траурная свеча, и смотрела на молодого человека долгим, странным взглядом.