Детектив "Имперская пуговица"
- -
- 100%
- +
В двадцать лет Сиверс остался один. Без состояния, без связей, но с графским титулом, красивым лицом и пониманием одной простой истины: в этом мире либо ты ешь, либо едят тебя. Он выбрал первое.
Служба в гвардии далась ему легко – там ценили умение держать спину прямо и вовремя кланяться. Но настоящее его призвание открылось случайно, в один дождливый вечер, когда в офицерском собрании сели играть в штосс. Сиверс проиграл тогда всё жалованье до копейки, лёг спать голодным, а наутро понял: он понял правила. Не карточной игры – человеческой натуры.
К тридцати пяти годам он был мастером. Не шулером в пошлом смысле – крапленые карты и напёрстки были для уличных мазуриков. Сиверс играл чисто, но умел одно: читать противника. По дрожи пальцев, по расширенному зрачку, по тому, как быстро игрок тянется к рюмке. Он знал, когда поддать жару, а когда дать выиграть, чтобы жертва вошла во вкус. Он знал, что самый верный способ посадить человека на иглу – не выигрывать у него, а позволить ему выиграть. В первый раз. А потом – потихоньку затягивать петлю.
Григорий Лавров попался на его глаза прошлой осенью, в Английском клубе. Сиверс сразу приметил этого щенка: дорогой сюртук, но сшитый не у лучшего портного; манеры, выдающие купеческое происхождение, хоть и облагороженные министерской выучкой; и главное – горящие глаза. Лавров хотел быть своим. Хотел так сильно, что это желание сочилось из него, как пот.
– Кто этот молодой человек? – спросил Сиверс у князя Оболенского, кивая в сторону Лаврова, который стоял у буфетной стойки и явно не знал, куда деть руки.
– Лавров, из министерства. Сын откупщика. Денег куры не клюют, а в свет лезет. Забавный, право.
– Денег куры не клюют? – переспросил Сиверс, и в глазах его мелькнул холодный интерес.
– Ну, у отца. У самого пока тысяч пять годового дохода, не больше. Но отец не отказывает, слышно. Тянет сынка в люди.
Сиверс кивнул и забыл. До поры.
Встретились они снова в декабре, на балу у княгини Щербатовой. Лавров танцевал мазурку с какой-то фрейлиной и сиял, как начищенный самовар. Сиверс подошёл к нему в буфете, когда юноша пил шампанское в одиночестве.
– Граф Сиверс, – представился он, протягивая руку. – А вы, кажется, Лавров? Мне говорили о вас. Говорят, вы делаете блестящую карьеру в министерстве.
Лавров покраснел от удовольствия. Граф! Сам граф Сиверс знает его фамилию!
– Помилуйте, граф, какие там блестящие успехи… Служу по мере сил.
– Скромность украшает молодого человека, – улыбнулся Сиверс. – Но, знаете, я слышал, вы играете в карты?
Лавров замялся. Играл он плохо и знал это. В министерстве играли по маленькой, по чиновничьи – на интерес, не на деньги. Но признаться в этом графу было стыдно.
– Немного, – сказал он.
– Прекрасно. У меня по четвергам собираются свои. Партия в вист, ужин, приятное общество. Графиня Воронцова, князь Оболенский, ещё несколько человек. Не хотите присоединиться? Будем рады.
Лавров чуть не задохнулся от счастья. Графиня Воронцова! Князь Оболенский! Это был вход в круг, о котором он мечтал. Он согласился, даже не спросив, на что играют.
Первый четверг был сказкой. Сиверс усадил его за стол, сам сдавал, сам следил за игрой. Лавров проиграл сто рублей – сущие пустяки, отец таких денег не замечал. Зато он пил шампанское из хрусталя, курил сигары, которые подавали на серебряном подносе, и слушал, как графиня Воронцова называет его "милый Гриша".
Второй четверг он выиграл триста. Сиверс проиграл ему якобы случайно, с досадой отодвинув кресло: "Везёт же новичкам!". Лавров упивался победой. Впервые в жизни он обыграл графа! Он чувствовал себя равным среди равных.
Третий четверг он проиграл пятьсот. И не заметил, как это случилось. Просто карта не шла, а Сиверс вдруг перестал проигрывать. Лавров полез в бумажник, расплатился и подумал: бывает. В следующий раз повезёт.
Четвёртый четверг он проиграл тысячу. Пятьсот – сразу, ещё пятьсот – в долг, под честное слово. Сиверс был сама любезность: "Помилуйте, Григорий Петрович, какие счёты между своими? Отдадите, когда будет удобно".
Пятый четверг Лавров пришёл бледный. Денег у него не было – он занял у приятеля в министерстве, но и те проиграл за час. Тогда Сиверс предложил сыграть "на интерес". На расписку. На вексель.
– Шутите, граф? – Лавров побледнел ещё больше. – Какой вексель? У меня нет…
– У вашего батюшки есть, – мягко сказал Сиверс. – Одна ваша подпись, и мы квиты. А в следующий раз непременно отыграетесь.
Лавров подписал. Потом подписал ещё раз. И ещё. Через месяц он должен Сиверсу пять тысяч – сумму, о которой не смел и заикнуться отцу. А Сиверс, глядя на него маслеными глазами, похлопывал по плечу и говорил: "Не вешай носа, голубчик. Все перемелется. Мука будет".
Но мука не мололась. Лавров проигрывал снова и снова. Он уже не замечал, что партнёры меняются, что князь Оболенский то садится за стол, то выходит, что Сиверс всегда оказывается рядом, когда карта идёт плохо. Он был как муха в паутине: чем больше дёргался, тем сильнее вяз.
И вот вчера, за час до смерти, он сидел в салоне Штольц и спорил с Сиверсом. Спорил не о картах – о деньгах. О тех самых пяти тысячах, которые граф требовал немедленно.
– У меня нет сейчас, граф! – шипел Лавров, стараясь, чтобы никто не слышал. – Отец даст, но не сегодня. Дайте мне неделю!
– Неделю, – усмехнулся Сиверс. – А проценты? Вы знаете, Григорий Петрович, я человек терпеливый, но долги надо платить. Или… у вас есть чем расплатиться?
Лавров молчал. Он знал, что есть. Та самая вещь, которую он носил под пуговицей. Вещь, которая стоила дороже пяти тысяч. Но отдать её Сиверсу значило предать… Кого? Он и сам не знал. Но чутьё подсказывало: нельзя.
– Я достану, – выдавил он. – К утру.
– К утру? – Сиверс прищурился. – Где же вы достанете пять тысяч ночью?
– Это моё дело.
Сиверс посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул:
– Хорошо. До завтра. Но помните, Григорий Петрович: шутить со мной не советую.
Он отошёл, а Лавров остался стоять у окна, глядя на огни Мойки. Через час он вышел из салона. Через два его нашли мёртвым.
Теперь Сиверс сидел в гостиной графини Штольц и тасовал колоду, когда вошёл Зыбин. Лицо его было спокойно, руки не дрожали. Только в глубине зрачков, когда прозвучала фамилия Лаврова, мелькнуло что-то похожее на тень. На мгновение. Но Зыбин, с его нюхом, это заметил.
– Граф, – сказал он, прощаясь. – Надеюсь, мы ещё увидимся.
Сиверс поклонился с изысканной вежливостью:
– Всегда к вашим услугам, господин сыщик.
А про себя подумал: "Этот очкарик опасен. Надо быть осторожнее".
И в эту же минуту, на лестнице, девочка в рваном платке уже бежала к Зыбину с запиской от Эмилии Карловны. Колесо завертелось.
Глава 4.
Зыбин стоял на лестнице и смотрел вслед девочке, которая исчезла в темноте так же внезапно, как появилась. Только стук калош по ступеням ещё доносился снизу, да скрипнула дверь чёрного хода. Потом всё стихло.
Он вернулся в квартиру, зажёг свечу и долго сидел за столом, вертя в пальцах мятый клочок бумаги. «Знаю, кто убил. Приходите одна. Э.Ш.» Почерк был торопливый, женский, с немецкими завитками. Записка пахла духами – теми самыми, что он уловил в кабинете Штольц: горьковатый ирис и что-то восточное, тягучее.
Спать он лёг за полночь, но сон не шёл. Ворочался, слушал флейту соседа-немца, думал о пуговице, о графе Сиверсе с его маслеными глазами, о князе Оболенском, который слишком быстро отвёл взгляд, когда речь зашла о проигрыше. И о ней. О женщине в вишнёвом бархате, которая курила пахитоску в зелёном кабинете и смотрела на него с холодным любопытством.
Чего она хочет? Зачем зовёт тайно, через ночную посыльную, если могла сказать всё при гостях? Или не могла?
Утром он встал разбитый, выпил цикорию, проглотил порошок от изжоги и долго чистил сюртук – тот самый, парадный, который берег для особых случаев. Сюртук был стар, но приличен, пуговицы начищены мелом, воротник не засален. Зыбин посмотрел на себя в мутное зеркало, поправил очки и решил, что сойдёт.
Казанский собор встретил его гулом колоколов и толпой нищих у паперти. Зыбин раздал несколько медяков, вошёл под своды. Внутри было сумрачно, торжественно и сыро, пахло ладаном и воском. Служба уже кончилась, в храме бродили редкие прихожане – старухи в тёмных платках, чиновник с женой, офицер, прикладывающийся к иконе.
Эмилии Карловны не было.
Зыбин прошёл к Казанской иконе, постоял, делая вид, что молится. Краем глаза он наблюдал за входом. Минута шла за минутой. Десять. Двадцать. Полдень давно миновал.
Он уже решил, что его провели, когда почувствовал лёгкое прикосновение к рукаву. Обернулся – рядом стояла та самая девочка. В том же рваном платке, но без калош – босая, несмотря на холод. Глаза у неё были большие, серые, испуганные.
– Дяденька сыщик, – зашептала она, озираясь. – Тётка велела передать: не приходите к собору. Туда нельзя. Там её люди.
– Чьи люди? – Зыбин наклонился к ней. – Где она?
– Она в другом месте. Я провожу. Только вы за мной идите, не близко. И если увидят – бегите сразу. Она сказала: они убьют и меня, и её, если узнают.
Зыбин выпрямился. Сердце забилось чаще – не от страха, от азарта. Значит, не обман. Значит, действительно есть что-то важное.
– Веди, – сказал он тихо. – Я пойду следом.
Девочка скользнула к выходу, и Зыбин двинулся за ней, стараясь держаться в толпе, не приближаясь слишком близко. Она вела его переулками, мимо Гостиного двора, мимо каналов, туда, где дома становились ниже, а народ – беднее. Наконец они вышли к Сенной. Здесь воняло рыбой, капустой и прелой соломой, кричали торговки, бегали чумазые ребятишки.
Девочка нырнула в подворотню одного из доходных домов, Зыбин – за ней. Воняло кошками и помойкой. Тёмная лестница, скользкие ступени. Поднялись на третий этаж. Девочка постучала в обитую рваным войлоком дверь – два раза коротко, один длинный.
Дверь приоткрылась, щёлкнул засов. И Зыбин вошёл.
Комната была маленькая, бедная, но чистая. Железная кровать, сундук, стол под выцветшей скатертью, лампадка перед образом. У окна, задёрнутого ситцевой занавеской, стояла Эмилия Карловна Штольц.
Только это была не та Штольц, что принимала гостей в вишнёвом бархате. На ней было простое тёмное платье, голова покрыта дешёвым платком, лицо бледное, без пудры и румян, под глазами тени. Но глаза горели тем же стальным огнём.
– Слава Богу, пришли, – выдохнула она. – Я боялась, что перехватят.
– Кто перехватит? – спросил Зыбин, оглядываясь. – И что это за конспирация? Почему не могли говорить у вас?
– Потому что у меня – шпионы, – горько усмехнулась она. – Весь дом нашпигован людьми Сиверса. Каждый лакей, каждый поварёнок – всё его глаза и уши. Я не знала, кому довериться, кроме Кати.
Она кивнула на девочку, которая забилась в угол на сундуке и смотрела на них во все глаза.
– Катя – дочь моей горничной, умершей в прошлом году. Я её приютила, она мне верна. Больше у меня никого нет.
– Так что вы хотели сказать? – Зыбин присел на край стула, не снимая шляпы. – Вы знаете, кто убил Лаврова?
Эмилия Карловна подошла к столу, налила из графина воды, выпила, не садясь.
– Знаю. Это Сиверс.
– У вас есть доказательства?
– Есть. – Она помолчала. – Вернее, были. Гриша… Григорий Петрович… перед смертью отдал мне одну вещь. Сказал: «Если со мной что случится, передайте сыщику. Только никому больше».
– Что за вещь?
Эмилия Карловна полезла за пазуху и вынула маленький замшевый мешочек на шнурке. Развязала, вытряхнула на ладонь. Зыбин ахнул.
Это была пуговица. Золотая, форменная, с двуглавым орлом. Та самая.
– Она была у вас? – он вскочил. – Но как? Мы обыскивали карманы…
– Она была не в кармане, – перебила Штольц. – Гриша носил её на шее, под рубашкой. На шёлковом шнурке. Я сама видела, когда он расстегнул воротник в тот вечер. Он сказал, что это талисман. Глупо, правда?
– А шнурок? – спросил Зыбин, чувствуя, как холодок бежит по спине. – Тонкий шёлковый шнурок?
– Да. А что?
Зыбин закрыл глаза на мгновение. Тонкий шнурок. След на шее. Вот чем его душили. Сорвали пуговицу вместе со шнурком. Или сначала сорвали пуговицу, а шнурок остался на шее, и им же…
– Что в пуговице? – спросил он хрипло. – Там что-то внутри?
– Откуда вы знаете? – удивилась женщина. – Да. Там спрятана бумажка. Микроскопическая, свёрнутая в трубочку. Гриша говорил, это его спасение. Что если он отдаст это Сиверсу, то долг простят. Но он не хотел отдавать. Говорил, это подло, это погубит невиновных.
– Можно посмотреть?
Эмилия Карловна покачала головой:
– Не здесь. Если нас найдут с этой пуговицей – убьют обоих. Я потому и позвала вас сюда, в эту конуру. Катина тётка пустила на час за рубль. Здесь нас не найдут.
– Кто ещё знает, что пуговица у вас?
– Никто. Гриша отдал мне её вчера вечером, перед уходом. Сказал: «Эмилия, спрячьте. Я боюсь, что Сиверс меня убьёт, если не отдам. А отдать не могу – это честь». Я спрятала за корсаж. А через час принесли весть, что он мёртв.
Она закрыла лицо руками. Плечи её затряслись. Зыбин молчал, давая ей время.
Наконец она подняла голову. Глаза были сухи, но в них стояла такая боль, что Зыбину стало не по себе.
– Я любила его, – сказала она просто. – Глупо, да? Старая вдова, салонная львица… А он был светом в окошке. Я знала, что он не моего круга, что он молод, что отец его не позволит… Но я любила.
Зыбин кашлянул, отводя взгляд. Он не умел утешать.
– Нам нужно открыть пуговицу, – сказал он. – Здесь и сейчас. А потом я спрячу вас в надёжном месте.
– У меня есть Катя.
– Катя поедет с вами. Где вещи?
– Вещей нет. Я ушла из дому тайно, как была. Они хватятся только к вечеру.
Зыбин кивнул. Он достал перочинный ножик, протянул руку. Эмилия Карловна положила пуговицу на стол.
Он долго возился, поддевая край золотого ободка. Пуговица была полая, склеенная по шву. Наконец крышка поддалась, и на скатерть выпала крошечная трубочка папиросной бумаги, свёрнутая так туго, что казалась вощёной ниткой.
Зыбин развернул её дрожащими пальцами. Буквы были мелкими, бисерными, но чёткими. Он поднёс бумажку к свече и прочитал вслух:
– «Список агентов русского отделения Третьего отделения в Берлине, Вене и Париже. Заверено лично графом Сиверсом при свидетелях…»
Он не договорил. Эмилия Карловна ахнула и схватилась за сердце.
– Боже мой… Гриша… Он украл это у Сиверса?
– Не украл, – медленно проговорил Зыбин, перечитывая строки. – Скорее, скопировал. Или купил. Это список тайных осведомителей. Людей, которые доносят на своих же, русских эмигрантов, революционеров, просто неблагонадёжных. Если этот список попадёт не в те руки…
– Он попадёт в те руки, – раздался голос от двери.
Все трое обернулись.
Дверь была распахнута. На пороге стоял граф Сиверс. За его спиной темнели двое – мрачные типы в поддёвках, с мордами наёмных убийц.
– Добрый день, господин Зыбин, – улыбнулся Сиверс. – А я всё гадал, куда это запропастилась наша дорогая Эмилия Карловна. Катину тётку мы нашли быстро – рубль она взяла и с нас. Зачем платить одной стороне, когда можно получить с обеих?
Катя в углу всхлипнула и зажала рот ладошкой.
Зыбин медленно поднялся, пряча бумажку в кулак.
– Граф, вы совершаете ошибку. Убийство чиновника сыскной полиции…
– О, я не собираюсь вас убивать, – перебил Сиверс. – Пока. Вы отдадите мне бумагу, и мы разойдёмся миром. А с Эмилией Карловной… у нас будет отдельный разговор.
– Не подходите, – Зыбин сделал шаг назад, к окну. – Я выброшу её в форточку. На Сенной полно народу, кто-нибудь подберёт.
– Бросите – и я прикажу своим людям обыскать каждый аршин грязи. А вас обоих… – Сиверс щёлкнул пальцами. Мрачные типы шагнули в комнату.
И в эту секунду Катя, сидевшая на сундуке, сделала то, чего никто не ожидал. Она метнулась к столу, схватила тяжёлый чугунный утюг и со всего размаху швырнула его в лампу.
Лампа разбилась, керосин брызнул во все стороны, комната погрузилась во тьму, только язычки пламени заплясали на полу.
– Бегите! – закричала девочка. – В окно! Я их задержу!
Зыбин схватил Эмилию Карловну за руку, рванул оконную задвижку. Внизу был двор, помойка, кучи мусора. Высоко, но выбора нет.
– Прыгайте! – крикнул он женщине и, не дожидаясь, пока она решится, толкнул её в окно.
Сзади грохнул выстрел, пуля впилась в косяк. Сиверс стрелял наугад в темноте.
Зыбин обернулся на мгновение и увидел Катю: она вцепилась зубами в руку одного из громил и висела на ней, как собачонка. Второй пытался зажечь спичку.
– Катя, прыгай! – заорал Зыбин.
Но девочка только мотнула головой и зарычала сквозь стиснутые зубы.
Зыбин прыгнул.
Он упал в мусор, больно ударившись плечом. Рядом застонала Эмилия Карловна. Над головой, в окне третьего этажа, полыхало пламя – керосин разгорался. И в этом пламени металась маленькая тень.
– Катя! – закричала Эмилия Карловна.
Из окна вылетело что-то чёрное и с глухим стуком упало рядом. Это был сапог. Один из громил потерял обувь в суматохе. А потом раздался ещё один выстрел, и Катин крик оборвался.
Зыбин подхватил женщину под руку и потащил прочь, в подворотню, в лабиринт Сенной, где в этой суматохе их никто не найдёт.
В руке он сжимал драгоценную бумажку. Список, ради которого погибли Григорий Лавров и маленькая Катя. Список, который теперь стоил жизни и ему самому.
Они бежали переулками Сенной, петляя между поленницами дров, мусорными кучами и пьяными мастеровыми, что выползали из кабаков. Зыбин тащил Эмилию Карловну за руку, не давая ей оглянуться. Сзади, над крышами, уже поднимался столб чёрного дыма – горел тот самый доходный дом. Где-то завыли пожарные рожки, застучали колёса бочек с водой, загомонила толпа.
– Катя… – всхлипывала женщина на бегу. – Господи, Катя…
– Молчите! – шипел Зыбин. – Нас убьют, если остановимся.
Они вылетели на Садовую, смешались с толпой. Зыбин оглянулся – погони не было. Сиверс со своими людьми либо застрял в пожаре, либо решил не светиться прилюдно. Убийство средь бела дня на глазах у сотен свидетелей – даже для графа это слишком.
– Сюда, – он свернул во дворы, к каналу.
Через десять минут они стояли у чёрного хода какого-то доходного дома на набережной Фонтанки. Зыбин вытер пот со лба, поправил очки – одно стекло треснуло при падении, мир раздвоился.
– Где мы? – спросила Эмилия Карловна, всё ещё задыхаясь.
– У меня есть здесь знакомый, – коротко ответил Зыбин. – Отставной унтер, сторожем служит. Пустит переночевать. Дальше решим.
Он постучал условным стуком: три коротких, два длинных. Дверь приоткрылась, высунулась лохматая борода.
– Павел Афанасьич? Ты ли? – удивился старик. – А это кто с тобой?
– Потом, Никодим. Пусти, Христа ради. Беда.
Старик впустил их в каморку, пропахшую махоркой и сапожным варом. Здесь была железная койка, стол, два табурета, печка-буржуйка. Зыбин усадил женщину на табурет, сам сел на койку, тяжело дыша.
Эмилия Карловна сидела, закрыв лицо руками. Плечи её вздрагивали, но она молчала. Только когда старик вышел за водой, прошептала:
– Из-за меня… из-за меня Катя погибла…
– Из-за Сиверса, – поправил Зыбин. – И из-за того, что ваш Гриша влез в такие игры, где детям не место. Вы знали, чем он занимается?
– Знала, что служит в министерстве. Знала, что у него неприятности с картами. А про шпионов… Господи, да разве я думала? Он казался таким чистым, таким наивным…
– Наивные в шпионов не играют, – жёстко сказал Зыбин. – Скорее, его втянули. Сиверс, судя по всему, имеет связи в Третьем отделении. Может, сам на них работает, может, торгует секретами. А Лавров случайно наткнулся на этот список и скопировал. Хотел использовать как козырь против Сиверса? Или продать? Теперь не узнаем.
Он развернул бумажку, снова вчитался в бисерные строчки. Фамилии, явки, псевдонимы. Половина – немецкие, французские. Но были и русские. Люди, которые за границей следят за своими же, пишут доносы, продают родину за тридцать сребреников. Если этот список обнародовать – грянет скандал на всю Европу. Третье отделение этого не допустит. Они скорее убьют всех свидетелей.
– Что теперь делать? – спросила Эмилия Карловна, поднимая заплаканное лицо.
– Думать, – Зыбин потёр переносицу. – В полицию идти нельзя. Сиверс, возможно, купил половину чинов. В Третье отделение – тем более. Там его люди. Остаётся одно: найти того, кому можно доверять.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.