Детективная история о ключе клада Наполеона

Глава 1. Пролог: пепел.

Той ночью Москву душил запах гари. Пожар на Поворовке бушевал так яростно, что багровые отсветы плясали на куполах церквей Замоскворечья, пугая запоздалых прохожих. Горел старый барский особняк с колоннами – последнее пристанище обнищавшего рода Ивановых, чья фамилия когда-то значилась, в-шестых, книгах, а теперь не значилась нигде, кроме долговых расписок.

Единственный, кто видел этот пожар не снаружи, а изнутри, был десятилетний Алёша. Он очнулся в своей комнате, которую когда-то называли детской, от жара, что плавил воздух. В ушах стоял треск горящего дерева, похожий на канонаду, а в горле – привкус пепла. Чудом – а может, и не чудом, а волей обезумевшей от горя няньки, что вытолкнула его в окно задней стены, выходящее в сад, – он выбрался.

Особняк догорал за его спиной, как гигантская свеча. Алёша стоял босиком в мокром от росы бурьяне, в одном нательном белье, провожая взглядом свою прежнюю жизнь. Спасти не удалось ничего. Только на груди, на тонком кожаном шнурке, висел тяжёлый серебряный амулет с вензелями – старинная дворянская печатка, последнее, что осталось от отца.

ИЗ "МОСКОВСКИХ ВЕДОМОСТЕЙ", № 314, 15 НОЯБРЯ 1888 ГОДА

ПРОИСШЕСТВИЯ

СТРАШНЫЙ ПОЖАР НА ПОВОРОВКЕ. ГИБЕЛЬ ДВОРЯНСКОЙ СЕМЬИ

В ночь с 13 на 14 ноября в Замоскворечье произошло ужасное по силе и трагичности событие. Около полуночи на Поворовке, в тупике близ Берсеневской набережной, вспыхнул старинный барский особняк с колоннами, принадлежавший обедневшему дворянскому роду Ивановых. Огонь распространялся с невероятной быстротой, и к прибытию пожарных команд 2-го отделения пламя уже охватило всё здание, угрожая соседним деревянным постройкам.

Усадьба, выстроенная ещё в екатерининские времена, сгорела дотла. От некогда величественного дома с мезонином и флигелями остались лишь обгоревший остов колонн да груда дымящихся развалин. Пожарным удалось отстоять лишь соседние строения, но само гнездо дворянское уничтожено полностью.

О жертвах сообщается следующее: по предварительным данным, в доме находились владелица усадьбы, вдова коллежского асессора, Елизавета Петровна Иванова, её супруг (по некоторым сведениям, находившийся в бессрочном отпуску) и прислуга – кухарка и дворник. Все они, по всей видимости, погибли в огне. Тела пока не опознаны ввиду сильного обугливания. Особую тревогу вызывает судьба их малолетнего сына Алексея, коему всего 10 лет от роду. При разборе завалов детских останков не обнаружено, что породило надежду: возможно, ребёнок спасся? Однако соседи утверждают, что никто из жильцов из огня не выходил.

Дознаватель Московской полиции господин Найдёнов, прибывший на место происшествия к утру, возбудил дело по факту пожара. Основная версия на данный момент – неисправность печного отопления. По словам околоточного надзирателя, в доме давно требовался ремонт, и печи топились неисправно. Однако среди соседей и местных обывателей ходят иные толки.

Купцы с ближайших рядов судачат, что в последнее время господа Ивановы находились в крайне стеснённых обстоятельствах. "Долгов – как у Христа за пазухой, только не за пазухой, а на шее, – сообщил нашему корреспонденту лавочник с Поворовки, Еремей Фомичёв. – Кредиторы заездили совсем. Иной раз и хлеба купить было не на что. А барыня всё хорохорилась, шляпки из моды не выходила. Вот и допрыгалась". Из этих слов некоторые делают вывод о возможности поджога с целью получения страховки, однако, по имеющимся сведениям, особняк застрахован не был.

Среди мещан ходит упорный слух, что незадолго до пожара у дома видели подозрительных личностей "цыганского вида", но городовые этих сведений не подтверждают.

Весь вчерашний день на Поворовке и прилегающих улицах только и разговоров что о пожаре. Зрелище было столь ужасно, что, по словам очевидцев, "зарево стояло над Москвой-рекой кровавое, и колокола сами собой гудели". Местные старухи-богомолки уже окрестили пожар "божьей карой" за грехи. "Род-то ихний старинный, да запятнанный, – шептались они у часовни. – Прадед-то у барина при царе-батюшке в опале был, сослали его. Вот и пошло по роду: кто спился, кто с ума сошёл, кто в карты проигрался. А нынче и вовсе огнём принял кончину".

Странные вещи рассказывают и об обстоятельствах возгорания. Дворник соседнего дома, некто Спиридон, божится, что видел перед самым пожаром, как из трубы особняка вылетел огненный змей и рассыпался искрами над крышей. "Не к добру это, – качает он головой, – нечисто дело. Дом старый, грехов много накопилось". Конечно, подобные речи можно отнести на счёт суеверности простого народа, но они добавляют мрачную окраску и без того трагическому событию.

Особый интерес вызвал слух, который передают из уст в уста на Хитровке и в ночлежных домах. Будто бы накануне пожара к воротам сгоревшего особняка приходила юродивая, известная в Замоскворечье под именем Аграфена-Босоножка. Она долго глядела на дом, крестилась, наоборот, и бормотала: "Быть беде, быть беде. Золото в огне переплавится, кровь на золоте останется. Сгинет род, да не весь. Один уцелеет, да не наверху, а внизу. И будет тот ни сыт, ни голоден, ни жив, ни мёртв, а всем ворам вор". Старуху прогнали дворники, а наутро – пожар.

Сейчас Аграфену ищут все кому не лень: и газетчики, и полиция, и просто любопытные. Но она как сквозь землю провалилась. Говорят, ушла в подземелье, под Москву-реку, и там её видели беспризорники. Но верить ли этим рассказам – бог весть.

В тот же день на Трубной площади городовыми задержан карманник по кличке Сучок, пытавшийся обокрасть купчиху Щапову. При обыске у него найдены краденые часы и портсигар. Отправлен в участок.

В Сокольниках неизвестными злоумышленниками разобран забор и похищены дрова. Ведётся розыск.

Наш специальный корреспондент.

Глава 2. Дно.

Москва встретила его равнодушно. Первые дни прошли в лихорадочном блуждании. Он пытался найти тех, кого знал прежде, но дальние родственники, у которых он пару раз бывал с матушкой, захлопывали двери перед замызганным оборвышем, чьи глаза горели недетским отчаянием. Скоро Алёша понял простую истину: наверху, в городе шумных экипажей и важных господ, для него больше нет места.

Мир сжался до размеров Поворовки – кривой улочки, сбегающей к Москве-реке, где ютились мастеровые, пропойцы и самый отчаянный сброд. Голод – учитель суровый. Он прижал мальчика к земле, заставив искать объедки на задворках трактиров, где пахло кислыми щами и перегаром.

Именно там, в куче прелой картофельной шелухи, его и нашли.

– Ты чей будешь, обгорелый? – раздался звонкий, но нагловатый голос.

Алёша поднял голову. Перед ним стоял мальчишка чуть старше его, в рваном армяке нараспашку и огромных, явно с чужой ноги, опорках. Рожа у него была конопатая, но глаза – цепкие, быстрые, как у хорька. Рядом маяли еще двое: один маленький, с вечно текущим носом, другой – долговязый и сутулый.

– Ничей, – хрипло ответил Алёша, вставая. От голода у него кружилась голова.

Конопатый оглядел его с ног до головы. Взгляд его задержался на амулете, тускло блеснувшем в вырезе грязной сорочки.

– Ишь ты, цацка. Сымай, давай. По рублю дадим. Или животом подавишься, – усмехнулся он, но без особой злобы, скорее, проверяя новичка на прочность.

Алёша инстинктивно сжал амулет в кулаке. Впервые за эти дни в нем вскипела не растерянность, а злость.

– Не тронь. Это отцовское.

Конопатый удивлённо вскинул бровь. Такой ответ среди босяков был редкостью. Обычно новенькие или плакали, или сразу лезли в драку, которую тут же проигрывали. А этот стоял тихо, но в глазах горел тот самый огонь, который конопатый, по кличке Чума, видел только у битых жизнью взрослых уголовников.

– Ну, смотри, – Чума сплюнул сквозь зубы. – Жрать хошь?

Это был первый вопрос за много дней, на который Алёша мог ответить утвердительно, не боясь подвоха.

В тот же вечер Чума привел его в «низы». Оказалось, что под мостовыми шумной первопрестольной существует целый мир. Старые штольни, кирпичные своды забытых складов, естественные пещеры и прорытые ходы соединяли подвалы домов в единую сеть. Здесь было сыро, пахло мышами, сыростью и дымом дешёвой махорки, но здесь не дул холодный ветер, и здесь были свои законы.

Их логово находилось в старом дренажном туннеле под набережной. В нишах стен горели плошки с ворованным маслом, на кучах тряпья сидели и лежали десятки беспризорников разного возраста – от таких же мелких, как тот, с текущим носом, до угрюмых подростков с наколками на пальцах.

В центре, на перевернутой кадке, восседал хозяин этого мира – щербатый мужик с лицом, перекошенным шрамом, по кличке Лом. Говорили, что он был знаменитым медвежатником, но после неудачного дела ушел на дно и теперь «воспитывал смену».

– Это кто? – Лом ткнул кривым пальцем в Алёшу, даже не взглянув на него, разглядывая засаленную карту.

– Новичок, Лом Тимофеич. Погорелец с Поворовки. Из благородных, видать, – Чума подтолкнул Алёшу вперёд. – Медальон при нём серебряный.

Тут Лом поднял глаза. Взгляд у него был тяжелый, буравящий.

– Покажь.

Алёша, понимая, что спорить здесь бесполезно, вытянул амулет из-за пазухи. Лом взял его в мозолистые ладони, повертел перед огнём, разглядывая вензеля.

– Ивановы… Слыхал я такую фамилию. Давно сплыла, – хмыкнул он и, к удивлению мальчика, вернул амулет обратно. – Носи. В память о родителях. Только тут, внизу, это – тьфу. Дворянство здесь не котируется. Здесь ценятся пальцы, чутьё и верность артели. Запомни.

Алёша кивнул. Лом продолжил:

– Жить будешь пока с мелюзгой. Чума, определи его в третий закуток. Кормить и учить. За науку, – он усмехнулся, – денег не берем. Сами с вас потом возьмём.

Так Алексей Иванов, потомственный дворянин, переступил порог подземной школы воровского мира Москвы. В тот вечер он впервые ел украденные с толкучки пирожки с ливером, жадно запивая их кипятком из жестяной кружки, и слушал, как Чума на пальцах объясняет ему «науку».

– Смотри, обгорелый. Воровать – не мешки ворочать. Тут семь заповедей. Первая: не шуми там, где спишь. Вторая: на чужой кусок рот не разевай без спросу. Третья: мусорам – ни-ни…

Слова падали в сырой воздух катакомб. Где-то наверху, под толщей земли и булыжной мостовой, гуляла ветреная, равнодушная Москва. А здесь, внизу, рождалась новая жизнь и новая судьба мальчика, у которого не осталось ничего, кроме амулета с вензелями и голодного блеска в глазах.

Глава 3. Чума.

До того, как стать Чумой, у него было имя. Мать звала его Митяем. Отца, вечно пьяного и битого жизнью мастерового с Тверской-Ямской, он помнил плохо – только тяжелые кулаки и запах перегара, когда тот возвращался с работы в ночное. А потом отец не вернулся вовсе – замерз где-то под забором, не дойдя до дома двух кварталов.

Мать надорвалась на стирке белья для господ. Чахотка съела её быстро, за одну зиму. Митяю тогда сравнялось семь. Он сидел на лавке рядом с её остывающим телом в холодной каморке и смотрел, как замерзает вода в рукомойнике. Соседи стащили всё, что плохо лежало, пока он таскал из церкви святую воду, чтобы мать отпели по-человечески. Её закопали на Хитровке, в безымянной могиле для нищих, и Митяй остался один.

Первое время он пытался выжить честно. Нанялся в трактир «Разгуляй» мыть посуду. Хозяин, толстый купчина с сальными глазами, кормил объедками, но платить забывал. А когда Митяй осмелился напомнить о деньгах, схватил за ухо и вышвырнул в сугроб, крикнув вдогонку:

– Тварь ты подзаборная! Дорогу сюда забудь, щенок!

Митяй не забыл. Через неделю он пробрался в трактир через чёрный ход, когда хозяин храпел в подсобке после обеда, и унес из его конторки три рубля и новую шапку. Сердце колотилось так, что грозило выскочить из груди, но руки не дрожали. Он впервые понял: мир не даст тебе кусок хлеба просто так. Его надо брать.

Так он попал в Хитровку – самое дно Москвы, где воняло гнилой капустой, дешевым самогоном и человеческим отчаянием. Там он прибился к шайке беспризорников, промышлявших мелким воровством на рынках. Научился таскать кошельки, срезать с лотков колбасу, врать, кланяться и мгновенно бежать. Там же его впервые поймали.

Был полдень, солнечный, обманчиво тёплый. Митяй стащил у сонной торговки связку баранок и уже собирался нырнуть в толпу, когда чья-то тяжёлая рука сгребла его за шиворот. Это был городовой, красномордый, с усами, как у таракана.

– Ах ты паскудник! – рявкнул он, встряхнув мальчишку так, что у того клацнули зубы. – В участок пойдёшь, а оттуда прямиком в приют! Будешь там корки глодать до совершеннолетия!

В участке его выпороли – для острастки, как велел околоточный. Митяй не плакал, только кусал губы до крови, сжимаясь под ударами. Он знал: слёзы здесь – роскошь, которую он не может себе позволить. В приют его не отправили – торговка пожалела и не стала писать заявление, но мордастый городовой запомнил его на всю Хитровку. Теперь Митяю нельзя было показываться на той стороне.

Зима того года выдалась лютая. Воры постарше отобрали у него угол в ночлежке, и Митяй остался на улице. Три дня он прятался в пустой бочке из-под кваса, согреваясь дыханием и вспоминая материнские руки – тёплые, шершавые от стирки, пахнущие золой. На третий день он понял, что если не найдёт место, где можно жить постоянно, то замёрзнет насмерть, как отец.

Он брёл по Москве, плохо соображая от голода и холода, и вышел к Москве-реке. Лёд уже встал, снег искрился под тусклым солнцем. Митяй забрёл на набережную, где ютились грузчики и босяки, и вдруг провалился.

Нет, не в воду. Нога его угодила в пустоту, в провал между досками, прикрытыми снегом. Он упал, больно ударившись спиной, и покатился куда-то вниз, в темноту. Когда падение прекратилось, он долго лежал, боясь пошевелиться. Потом открыл глаза.

Надо ним были кирпичные своды. Где-то капала вода. Пахло сыростью, плесенью и.. дымом. Живым, человеческим дымом.

Митяй поднялся, ощупывая стены. Пальцы нащупали шершавый кирпич, а потом – пустоту. Он пошёл на запах дыма, спотыкаясь о камни, и вдруг увидел свет. Тусклый, дрожащий, но такой родной.

Так он вышел к обитателям подземной Москвы.

Их было четверо. Сидели у костерка, разведённого прямо на земляном полу, грели руки над жестяной банкой с кипятком. При виде замерзшего, перепачканного снегом мальчишки никто не удивился.

– Ещё один, – лениво сказал старший, щербатый мужик со шрамом через всё лицо. Будущий Лом. – Откуда, мелочь?

– Сверху, – простуженно ответил Митяй. – Жить негде. Замерзаю.

– А что дать можешь?

Митяй лихорадочно ощупал себя. У него ничего не было. Ни денег, ни еды, ни даже нормальной одежды – в рваном зипунишке да дырявые валенки на босу ногу. И тут он вспомнил.

Он развязал тесемку на шее и вытащил медный крестик на гайтане – единственное, что осталось от матери. Простой, дешёвый, но тёплый от его тела.

– Вот, – протянул он, разжимая кулак.

Лом взял крестик, повертел в пальцах, усмехнулся.

– Богу, значит, молишься? Ну молись, чтобы выжить. Это здесь главная молитва. – И кивнул пареньку рядом: – Прими новенького. Пусть греется.

Митяй сел к огню, протянул окоченевшие руки к банке. Кто-то сунул ему кусок хлеба, чёрствого, с соломой, но такого вкусного, что у мальчишки защипало в носу от подступивших слёз. Он сдержался, не заплакал. Слёзы здесь были лишними.

– Как звать-то? – спросил конопатый паренёк постарше, тот самый, что сидел рядом. Тогда его звали просто Копа, но со временем это имя забылось.

– Митяй.

– А по-уличному?

Митяй пожал плечами. Уличного у него не было.

Конопатый оглядел его цепким взглядом. Худой, злой, голодный, но не сломленный. Глаза горят, как у волчонка. И в этих глазах – та самая напасть, от которой люди дохнут, если вовремя не прибиться к стае. Чума, а не ребёнок.

– Будешь Чумой, – решил конопатый. И засмеялся.

Так Митяй стал Чумой. И остался внизу, под Москвой, где не было морозных улиц и злых городовых, где свои законы и своя правда. Где через несколько лет он встретит обгорелого мальчишку с дворянским амулетом на шее и скажет ему те же слова, что когда-то сказали ему самому:

– Жрать хошь?

Глава 4. Лом.

До того, как стать Ломом, он был Григорием Захаровичем Кругловым, потомственным мещанином и одним из самых дерзких медвежатников Москвы. В те годы, когда он ещё ходил по верху и дышал свежим воздухом, его звали Гришка-Золотой Зуб – за коронку из червонного золота, которая сверкала в улыбке, когда он вскрывал очередной несгораемый ящик.

Гришка родился в Зарядье, в семье иконописца, который спился и умер, когда мальчишке исполнилось шесть. Мать, измождённая баба с вечно красными руками, таскала воду в трактиры, пока не слегла с горячкой. Гришка остался на улице в десять лет – возраст для Зарядья уже взрослый, возраст, когда либо ты становишься чьей-то добычей, либо начинаешь охотиться сам.

Он выбрал второе.

Первые годы он крутился возле пристаней, таскал тюки с барж, лудил медяки у зазевавшихся купцов. Но душа его лежала к другому. Ещё мальчишкой он завороженно смотрел, как слесарь в подвале их дома возится с замками: щелчок – и механизм поддаётся, открывая тайну. Гришка запоминал каждое движение, каждый поворот ключа. К двенадцати годам он мог открыть любой амбарный замок ржавым гвоздём.

К двадцати пяти он собрал собственную артель. Работали чисто, без шума и крови. Гришка не любил мокрых дел – считал, что лишняя кровь притягивает лишнее внимание. Он брал только сейфы, только в богатых домах, только когда хозяева уезжали на балы или в имения. Про него говорили: «Золотой Зуб ножичком работает, как хирург. Вскроет – и не заметишь».

Жил он на широкую ногу. Снимал комнаты в приличном районе, одевался у портного, даже завёл роман с мещанской вдовушкой, которая думала, что он коммерсант средней руки. По вечерам Гришка сидел в трактире «Крым» на Неглинной, пил чай с лимоном и обсуждал с такими же чисто одетыми господами биржевые новости. Никто из сидевших рядом не знал, что эти господа – лучшие взломщики Москвы, а биржевые новости – шифровки о будущих налётах.

Конец пришёл внезапно.

Осенью 1888 года артель Гришки взяла заказ на сейф купца Елисеева – того самого, с гастрономом на Тверской. Заказчик, тощий господин в пенсне, пообещал золотые горы и даже показал чертежи расположения комнат. Гришка что-то заподозрил – слишком гладко всё шло, слишком легко достались чертежи. Но жадность пересилила.

В ту ночь они зашли в особняк ровно в два часа, когда город засыпал. Гришка возился с замком сейфа всего пятнадцать минут – редкая по тем временам немецкая работа, но для него – плёвое дело. Механизм щёлкнул, тяжёлая дверца отворилась, и в лицо пахнуло банковской бумагой и золотом.

А потом зажегся свет.

Особняк был полон полиции. Их брали тёпленькими, прямо у сейфа. Гришка успел заметить в толпе тощего господина в пенсне, который улыбался и показывал на него пальцем начальнику сыскной полиции.

Подстава. Чистая, красивая подстава.

Гришка рванул в окно – единственный путь, который не был перекрыт. Стекло брызнуло осколками, он пролетел сквозь кусты и побежал через сад, слыша за спиной топот сапог и матерные крики. Пуля догнала его у забора. Ударила в лицо, раздробила скулу, выбила тот самый золотой зуб.

Он упал, но поднялся. Дополз до забора, перевалился через него и побежал дальше, зажимая рукой развороченную щёку. Кровь заливала грудь, капала на булыжники, оставляла за ним чёрный след.

Три дня он прятался в подвалах на Хитровке, зализывая рану. Знакомые воры приносили воду, тряпки, мази. Лицо зашивали на живую нитку – без доктора, без обезболивающего, под самогон и матерщину. Шрам остался на всю жизнь, перекосил рот, сделал Гришку страшным, как чёрт.

Золотой Зуб умер в том подвале. Родился Лом.

Когда он вышел из подполья через месяц, Москва была уже другой. Артель его переловили, кто-то сел, кто-то пошёл по этапу. Тощий господин в пенсне, как выяснилось, был переодетым филёром, и теперь Гришку – нет, уже Лома – искали по всей Москве с особым тщанием. Выхода наверх для него больше не было.

И тогда он ушёл вниз.

Катакомбы под Москвой он знал с детства. Когда-то, беспризорником, он прятался в старых штольнях под Зарядьем. Теперь они стали его единственным домом. Он уходил всё глубже, исследуя забытые ходы, соединяя подвалы домов в единую сеть. Там, внизу, под толщей земли и людского равнодушия, он начал собирать свой новый мир.

Первыми прибились такие же битые жизнью уголовники – те, кому нельзя было наверх, кто прятался от «мусоров» и кровников. Потом потянулись беспризорники – дети, которым некуда было идти, которых никто не ждал наверху. Лом не гнал никого. Он давал кров, еду и защиту. Взамен требовал одного: подчинения законам, которые сам и установил.

Законы были просты: не воровать у своих, не выдавать чужим, слушаться старших. За нарушение – смерть. Лом сам вершил суд, собственноручно сворачивал шеи предателям и закапывал их где-то в дальних туннелях, о которых знал только он.

Годы шли. Подземный мир разрастался. Появились целые кварталы – с ночлежками, тайниками, складами краденого. Лом знал каждый ход, каждую щель под Москвой. Через его людей шла связь между ворами, сбытчиками и даже некоторыми купцами, которые не брезговали тёмным товаром.

Он не пил, не курил, не брал в рот скверного слова. Только сидел в своём логове на старой кадке, разглядывал засаленные карты и учил мальчишек уму-разуму. Говорил мало, но каждое слово его весило пуд.

– Вор – не тот, кто украл, – учил он молодых. – Вор – тот, кто сможет украсть и не попасться. А если попался – умей молчать. Молчание – золото, братва. Золото, которое у тебя никто не отнимет.

О прошлом своём не рассказывал никогда. Только когда совсем уж настырные спрашивали про шрам, криво усмехался и отвечал:

– Любовь у меня была. Злая баба. Поцеловала на прощание.

И никто не знал, что в тайнике, глубоко под землёй, в ржавой жестянке из-под чая, хранится у него та самая коронка – золотой зуб, выбитый полицейской пулей. Единственное напоминание о том, кем он был когда-то. Гришкой-Золотой Зуб, королём медвежатников, который мог открыть любой замок в Москве.

Лом верил, что его время прошло. Что он доживает свой век в сырости и темноте, воспитывая смену. Но иногда, глядя на новеньких мальчишек, что спускались в его владения с верхнего мира – обожжённых, битых, потерянных, – он чувствовал странное тепло в груди. Может, думал он, глядя, как конопатый Чума учит тощего дворянчика уму-разуму, может, из этих щенков и вырастет что-то путное. Может, они продолжат его дело. Может, имя Лома ещё прогремит по Москве – но уже из их уст.

Он сидел на своей кадке, перебирал старые карты и ждал. Внизу было тихо, только капала вода где-то в глубине туннелей. Москва спала наверху, не ведая, что под её ногами живёт своя, особая жизнь – жизнь, которую создал он, Лом, из обломков собственной судьбы.

Глава 5. Филёр.

В сыскной полиции его звали Иваном Ильичом Птицыным, и он был лучшим. Не тем лучшим, о ком пишут в газетах и кого носят на руках начальники, – а тем, кого не замечают вовсе. Среднего роста, неприметной наружности, с лицом, которое забывалось через секунду после того, как на него взглянули. Такой человек мог стоять у вас за спиной полдня, и вы бы ни разу не обернулись.

Птицын происходил из обедневших дворян, каких много болталось по Москве без дела и без средств. Отец его проиграл в карты последнее имение под Тулой и пустил себе пулю в лоб, оставив семнадцатилетнего сына с матерью-истеричкой и долгами, которые съели даже столовое серебро. Иван Ильич пошёл по полицейской части не от любви к порядку, а от холодного расчёта: работа давала жалованье, форму и, главное, возможность смотреть на людей сверху вниз, даже будучи самому на дне.

В сыскном он пришёлся ко двору. Наружность имел самую заурядную, память – фотографическую, а терпение – лошадиное. Мог сутками сидеть в трактире, попивая чай и читая газету, пока объект наблюдения не ошибался. Мог переодеться кем угодно – купцом, мастеровым, приказчиком, даже бабой-торговкой, – и войти в доверие к кому угодно. Говорил мало, слушал много, запоминал всё.