Истории питомца кота Граф и Детектива
- -
- 100%
- +
Парадокс Альберта Карловича Рыжкова, известного как фон Рихтер, заключался в том, что его душа была не просто чёрной. Она была пёстрой, как лоскутное одеяло, сшитое из обид, тщеславия, цинизма и… неистребимых, острых воспоминаний о собственной унизительной бедности.
Бездомный пёс и золотые часы
Его путь домой часто пролегал через Сенную площадь – кишащее нищетой брюхо Петербурга. Однажды поздним вечером он увидел, как трактирный грубиян пинал старого, тощего пса. Пёс не рычал, а лишь жалобно скулил, пытаясь укрыться под забором. Что-то дрогнуло в Альберте – не жалость даже, а яростное, мгновенное отождествление. Он сам был этим псом в свои первые петербургские годы: грязным, голодным, отовсюду гонимым.
Не говоря ни слова, он подошёл и, небрежным, но точным ударом трости, отправил грубияна в грязь. Затем достал из кармана серебряный рубль (для него – мелочь) и бросил ему: «На водку. И чтоб я тебя здесь больше не видел». Пса он не погладил. Не стал сюсюкать. Он зашёл в ближайшую лавку, купил краюху хлеба и миску дешёвых мясных обрезков, вывалил это перед животным и ушёл, не оглядываясь. С тех пор этот пёс, получивший среди местных босяков кличку «Барон», узнавал его шаг и, виляя обрубком хвоста, провожал до конца переулка. Альберт никогда не останавливался, но иногда кидал ему кусок колбасы, купленной «для вида».
Обман богатых: дело о вдовьих слезах.
Был у него один излюбленный тип «клиента» – наглый, самодовольный выскочка, обогатившийся на казённых подрядах или спекуляциях. Такому господину фон Рихтер однажды «помог» вернуть украденные любовницей бриллиантовые запонки. Он нашёл запонки (предварительно выкупив их у воровки за малую часть их стоимости), но «случайно» в ходе расследования наткнулся на документы, свидетельствующие о крупной растрате казённых денег. Богачу он эти документы не предъявил. Вместо этого он отыскал вдову одного из мелких чиновников, разорённого махинациями этого самого богача, и анонимно, через цепочку лиц, передал ей крупную сумму – точно равную тому, что заплатил ему за запонки «благодарный» клиент. Вдове он оставил записку, подписанную «Неравнодушный». Он не испытывал к ней особой симпатии. Его радовала идея симметрии: взял у вора – отдал его жертве. Это был изящный, с его точки зрения, акт справедливости, почти математический.
Заступничество для горничной.
В салоне одной важной дамы, где он был частым гостем, горничную-девчонку из деревни публично обвинили в краже жемчужной броши. Хозяйка была готова сдать её в полицию, что означало крах всей жизни. Альберт, наблюдавший за этим, почувствовал знакомое, тошнотворное чувство – запах несправедливости, замешанной на высокомерности. Он не стал искать вора (им оказался прижимистый племянник хозяйки). Он просто подошёл, взял даму под руку и тихо, с обворожительной улыбкой, сказал: «Марья Ивановна, представьте, если это станет известно. Вас же ославят жестокосердной. А эта девочка… она глупа, но невинна, я чувствую. Позвольте мне уладить это по-тихому». И он «уладил»: брошь «нашлась» за диваном (куда он её незаметно подбросил), а девушке «великодушно» разрешили остаться. Он не сделал этого из доброты. Он сделал это потому, что ненавидел саму сцену – напоминание о том, как сильные мира сего топчут слабых. И ещё потому, что это усилило его влияние на даму, которая теперь видела в нём благородного спасителя её репутации.
Его человечность была странной, изворотливой, никогда не бескорыстной. Она всегда была реакцией – на память о собственном унижении, на вызов несправедливости, которая оскорбляла его эстетическое чувство. Он не помогал из любви к людям. Он восстанавливал некий придуманный им самим баланс, мстил миру, который когда-то не признал его, через мелкие, анонимные акты воздаяния. Это было его личное тайное правило, его извращённый кодекс чести вора и актёра: можно обманывать глупых и жадных, можно строить из себя барина, но нельзя быть тем самым грубияном, который пинает бездомного пса. Потому что в тот момент ты переставал быть «благородным разбойником» фон Рихтером и снова становился Альбертом Рыжковым, которого все пинали.
И потому, наблюдая за идеализмом и прямой честностью Тимофея, он испытывал не только зависть и злость. Где-то в самой глубине, в том самом месте, откуда брались его «поступки Робин Гуда», он чувствовал жгучий стыд. Потому что Тимофей Ильич был настоящим. А его, Альберта, благородство – лишь талантливой, иногда искренней, но всегда расчётливой подделкой.
Глава 9.
Контора Альберта фон Рихтера располагалась не в мрачном доходном доме, как у Бережного, а в светлом, изящном особнячке на Английской набережной, вернее, в его бельэтаже. Он снимал его не сам – цена была астрономической, – а через подставное лицо, часть сложной сети его финансовых операций. Интерьер был безупречен: светлые дубовые панели, гравюры с видами Дрездена и Риги, элегантная, но не вычурная мебель. Ничего лишнего, ничего «сыскного». Это был кабинет дипломата или преуспевающего адвоката. На столе – не груда дел, а один-единственный портфель из кожи аллигатора и серебряная чернильница. Здесь принимали «деликатных» клиентов. Вся грязная работа – слежка, подкуп, поиск компромата – велась из другой, неприметной конторы на Гороховой, куда он наведывался редко и всегда с чёрного хода.
Анна: секретарь, сообщница, мать его детей.
Её звали Анна. Не Анфиса Петровна с её строгими косами и пенсне, а просто Анна. Ей было около тридцати, но выглядела она моложе. Никакой официальной должности у неё не было. В конторе на Английской она числилась экономкой, присматривающей за квартирой. На Гороховой – переписчицей. Но на деле она была всем: шифровальщицей, архивариусом, аналитиком, исполнительницей самых тонких поручений и… женщиной его жизни.
Они встретились пять лет назад, когда Альберт ещё был «в подъёме». Анна тогда работала гувернанткой в семье одного из его будущих клиентов. Он заметил её не красотой (она была мила, но не ослепительна), а невероятной, феноменальной памятью и холодной, почти машинной логикой. Она могла, пролистав расчётную книгу, сразу найти нестыковку. Запомнить наизусть услышанный на балу двадцатиминутный диалог с точностью до интонации. Альберт, мастер маскировки, оценил в ней родственную душу – ум, отточенный в школе выживания. Он переманил её, предложив вдвое больше жалованья и «интересную работу».
Их союз никогда не был узаконен. Брак связал бы Альберта по рукам, сделал его уязвимым. Анна, чья собственная семья погибла при пожаре, тоже не жаждала официальности. Их связывало нечто большее – абсолютное взаимопонимание и взаимная выгода, переросшая в глубокую, странную привязанность. Он был фронтом, лицом, актёром. Она – режиссёром, работающим в тени.
У них было двое детей: мальчик Степан, шести лет, и девочка Лиза, трёх. Они жили не в помпезной квартире на Английской, а в уютном, хорошо охраняемом доме в одной из тихих каменных улиц Коломны. Этот дом был их крепостью и единственным местом, где Альберт Карлович позволял себе быть собой – усталым, без маски, просто Альбертом.
Как он любил их? Не так, как в романах. Его любовь была практичной, яростно оберегающей и выражалась в действиях.
Образование. Он нанял для детей лучших, но не самых известных, учителей. Не для показухи, а по-настоящему. Сам сидел с Степаном над картами, объясняя не только географию, но и «географию человеческих слабостей»: «Видишь этот порт? Здесь богатые корабли. А здесь – бедные кварталы, где можно найти того, кто за монету сделает что угодно. Запомни: чтобы управлять, нужно знать и то, и другое». Лиза получала от него не куклы, а изящные головоломки и первые уроки французского.
Безопасность. Никто из их круга не знал о детях. Они носили фамилию матери – Ивановы. Дом был оформлен на неё. Альберт появлялся там как «дальний родственник и благодетель», дядя Альберт. Он выстроил целую систему предосторожностей, чтобы его тёмные дела никогда не нашли дорогу к их порогу.
Честность в пределах лжи. С Анной он был откровенен как ни с кем. Он рассказывал ей о своих аферах, о Тимофее, о поражениях и победах. Она знала его как Рыжкова и как фон Рихтера, и принимала обоих. С детьми он был строг, но справедлив. Не читал морали о чести, но требовал умения думать и держать слово. «Слово, данное семье, – нерушимо. Слово, данное глупцу, – инструмент», – говорил он Степану.
Материальное обеспечение. Он не просто содержал их. Он создал для Анны и детей неприкосновенный фонд, легальный капитал, вложенный в надёжные, но анонимные активы – ценные бумаги, небольшой доходный дом на другом конце города. Это был их «чёрный день», который должен был обеспечить им жизнь, даже если всё его искусственное здание рухнет.
Ритуалы. У него были свои, странные проявления нежности. Раз в неделю, если не был в разъездах, он приходил в дом в Коломне и читал детям на ночь. Не сказки, а «Одиссею» или «Путешествия Гулливера» – истории о хитрости, выживании и странных мирах. А с Анной он иногда, поздно вечером, играл в шахматы. Молча. Их игра была продолжением их диалога – сложным, предсказуемым только для них двоих.
Анна не ревновала его к светским дамам, вроде Елизаветы Нестеровой. Она знала, что это – игра, часть роли. Его истинная жизнь, его уязвимость и его сила были здесь, с ней и детьми. Он был для них не благородным разбойником, а архитектором их безопасности в непростом мире.
Именно поэтому поражение от Тимофея задело его так глубоко. Это был не просто проигрыш в любовном соперничестве. Это был вызов его главному проекту – проекту «Альберт фон Рихтер», успешного человека, который может дать своей неофициальной семье не только достаток, но и статус, уважение, пусть и призрачное. Тимофей, своим простым, честным существованием, напоминал ему, что всё, что он построил, – это искусный фасад. И этот фасад, который должен был защищать его близких, мог в любой момент рассыпаться, потому что под ним нет настоящего фундамента. Это заставляло его одновременно ненавидеть Бережного и втайне восхищаться им – тем фундаментом, которого ему, Альберту, так катастрофически не хватало.
Альберт фон Рихтер не любил животных в общепринятом, сентиментальном смысле. Он не испытывал умиления при виде пушистого комочка. Для него животные были… идеальными партнёрами. Более честными, чем люди. Они не лицемерили, не строили козни из зависти, их мотивы были кристально ясны: еда, безопасность, комфорт. И их можно было понять, если говорить на их языке – языке последовательности, терпения и чётких, недвусмысленных сигналов. В этом он видел высшую форму уважения.
Его личный питомник располагался не в городе, а на скромной, купленной на подставное имя даче под Ораниенбаумом. Это был не зверинец, а скорее исследовательская станция и база отдыха для его необычных сотрудников. Там жили:
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.