«Литейный мост». Книга 2. Чёрный корпус.

Глава 1.

Осень 1913 года в Петербурге выдалась такой, что даже видавшие виды извозчики крестились и плевали через левое плечо. Дожди начались в конце августа и не прекращались сорок дней — не ливни, а мерзкая, моросящая взвесь, которая проникала под воротники, за шиворот, в самые души. Нева вздулась, пожелтела, запахла болотом, и в мутной её воде, говорили, видели утопленников — то ли жертвы несчастных случаев, то ли работы секретной полиции, которая в туманную погоду предпочитала не возиться с бумагами.

Арсений Платонович Ветров сидел в своём кабинете на Знаменской, придвинув кресло к печке, и перечитывал вчерашний выпуск «Петербургского листка». Джек лежал у его ног, положив морду на лапы, и изредка вздыхал с той глубокой, вселенской грустью, на которую способны только старые псы и философы.

Газета была полна обычной для этого времени ложью: министры врали о процветании, депутаты Думы врали о патриотизме, и только в маленькой заметке на третьей странице, под рубрикой «Происшествия», промелькнуло что-то, отчего у Арсения похолодело внутри.

«Сегодня ночью на набережной Фонтанки, у дома № 14, обнаружен труп неизвестного мужчины с признаками насильственной смерти. Прибывшая полиция констатировала: смерть наступила в результате глубокой раны шеи. Личность погибшего устанавливается. В руке убитого найден клочок бумаги с карандашной надписью: «Ветров. Всё кончено». Следствие ведёт прокурор особых поручений П.П. Забелин».

Арсений перечитал заметку трижды. Потом медленно отложил газету, подошёл к окну и долго смотрел на серое, плачущее небо.

Джек, почувствовав настроение хозяина, поднял голову и тихо, почти неслышно заскулил.

— Знаю, дружище, — сказал Арсений. — Это не случайность. Это приглашение.

Он не ошибся. Через час в дверь постучали.

Гость был невысок, коренаст, с лицом, напоминающим старый, потрескавшийся кирпич. На нём был мундир надворного советника — скромный, но с иголочки, и тяжёлый портфель из тиснёной кожи, который он держал обеими руками, будто боялся уронить.

— Арсений Платонович Ветров? — спросил он с лёгким заиканием, будто каждое слово давалось ему с трудом.

— Он самый. Проходите. Джек, место.

Пёс нехотя отодвинулся, давая гостю пройти к креслу. Но глаз не спускал — так смотрят на чужаков старые телохранители, которые знают, что опасность приходит в самой безобидной упаковке.

— Позвольте представиться: коллежский асессор Нестеров, Иван Кузьмич. Я служу в канцелярии генерал-губернатора. На частном положении. — Он помялся, покрутил в пальцах шляпу. — Дело деликатное. Очень деликатное. Можно сказать, щекотливое.

— Все мои дела щекотливые, — усмехнулся Арсений. — Говорите прямо, Иван Кузьмич. Я не кусаюсь.

— Собака ваша — кусается?

— Только если я свистну.

Нестеров бросил быстрый взгляд на Джека, сглотнул и выпалил:

— У меня пропала шкатулка. Не простая, а с письмами. Очень важными письмами. Их содержание, если оно станет достоянием гласности, может вызвать скандал, который... — он замялся, подбирая слова, — который может затронуть особ императорской фамилии.

— Не люблю таких дел, — сказал Арсений, откидываясь на спинку стула. — Те, что пахнут дворцом, обычно кончаются ссылкой или пулей. Зачем вам частный сыщик? Идите в охранку.

— В охранке сидят люди убитого, — тихо сказал Нестеров. — Того самого, о котором вы только что читали в газете. Вы знаете, кто он был?

— Откуда?

— А вот оттуда. — Нестеров вынул из портфеля фотографию. Мужчина лет тридцати пяти, с усами, в мундире с золотыми петлицами. Лицо — обычное, чиновничье, каких тысячи. Но глаза — странные, белые, почти прозрачные, как у слепых.

— Господин Кандидов, — сказал Нестеров. — Сенатский чиновник, столоначальник особой канцелярии. Вчера ему перерезали горло. А в руке нашли записку с вашей фамилией. Кто-то хочет, чтобы вы влезли в это дело. Или, напротив, чтобы вас арестовали до того, как вы что-то узнаете.

Арсений молчал, разглядывая фотографию. Что-то в этом мёртвом лице было знакомое — не лицо, а выражение, или поза, или то, как лежали пальцы на коленях. Он не мог вспомнить, но где-то в глубине памяти заскреблась тревога.

— Кандидов — это псевдоним, — добавил Нестеров. — Настоящая фамилия его — Филиппов. Он был внебрачным сыном того самого унтер-офицера, которого нашли убитым у Лиговского канала в прошлом году.

Арсений резко поднял голову.

— Вы знаете про то дело?

— Я много чего знаю, Арсений Платонович. — Нестеров впервые улыбнулся — криво, грустно. — Я был другом вашего отца. Платона Сергеевича. В саратовской ссылке. Вы меня не помните, я заходил к вам однажды, когда вам было лет пять. Вы играли с деревянной лошадкой.

В кабинете повисла тишина. Джек перестал вздыхать и замер, глядя на хозяина.

— Мой отец не был в ссылке, — медленно сказал Арсений. — Он умер в Саратове от цирроза печени.

— Он умер от цирроза, это верно. Но перед этим он отбывал три года высылки в Вятской губернии — за укрывательство народовольца. Вы об этом не знали? Протокол, который вы сожгли в печке по требованию Огульцова, был копией. Оригинал лежит в архиве министерства юстиции. Ваш отец был героем, Ветров. Просто не умел этим гордиться.

Арсений встал, подошёл к окну, отвернулся. Спина его была прямая, напряжённая, как струна. Когда он заговорил, голос звучал глухо, будто из подземелья:

— Зачем вы мне это говорите?

— Затем, что у нас общий враг. Тот, кто убил Кандидова-Филиппова, убьёт и меня, и вас, и ваших друзей. Шкатулка с письмами — это ключ. В них — имена всех, кто замешан в заговоре прошлого года. Всех, кто остался на свободе.

— Вы знаете, кто убийца?

— Нет. Но знаю, где искать.

Он вынул из портфеля сложенный лист бумаги — старый, в жёлтых пятнах, с восковыми печатями.

— Это план подземных ходов под Зимним дворцом. Тот, кто их знает, может проникнуть куда угодно. А один из ходов ведёт в комнату, где спит наследник. Наследник, Ветров. Вы понимаете?

Арсений повернулся. Лицо его было серым, как петербургское небо.

— Понимаю. — Он сел за стол, открыл ящик, достал браунинг. Проверил обойму. — Когда мы начинаем?

— Завтра. Сейчас я должен идти. — Нестеров встал, но на пороге обернулся. — Берегитесь, Арсений Платонович. Они уже знают, что вы взялись за это дело. И они не остановятся ни перед чем.

Дверь закрылась. Арсений остался один.

Джек подошёл, положил голову ему на колени. Пёс молчал, но в его глазах был вопрос: «Ну что, хозяин? Опять в бой?»

— Опять, — сказал Арсений, поглаживая шерсть. — И, кажется, на этот раз ставка выше, чем когда-либо.

Он посмотрел на фотографию убитого, на план подземных ходов, на газетную заметку. Потом перевёл взгляд на портрет отца, висевший над столом — выцветший, с оборванным углом. Платон Сергеевич смотрел с него усталыми, честными глазами.

— Ты герой, — тихо сказал Арсений. — А я? Посмотрим.

В тот же вечер, когда город укутался в промозглую тьму и только редкие фонари боролись с ней, проигрывая вчистую, в чайной «У Золотого льва» собралась вся команда.

Глеб Есенич — теперь уже лекарь, в новом форменном сюртуке, с папиросой в зубах — сидел на краю стула и нервно постукивал пальцами по столу. Рядом — Лёлька, его жена, с округлившимся животом (шестой месяц, мальчик, решили назвать Иваном в честь деда). Она была бледна, но спокойна — та спокойствием женщины, которая уже прошла через огонь и воду и знает, что медные трубы — самые страшные.

Колька Стеклов, владелец кузницы «Стеклов и сыновья» (сыновей, как и год назад, не было, но надежда умирала последней), занял полстола. Он огладил бороду, засучил рукава и заявил:

— Короче, Ветров, говори, кого бить.

— Погоди, — сказала Фёкла, разливая чай. — Сначала выслушаем.

Хозяйка чайной заметно постарела за последний год — седина в волосах, морщины вокруг глаз — но взгляд оставался прежним: цепким, острым, ничего не пропускающим. Панкратий, который теперь официально числился сторожем и подсобным рабочим, сидел в углу и вертел в руках губную гармошку, но не играл — слушал.

Модест Ильич, старый жандарм, приковылял с палкой — ноги уже не те, но ум по-прежнему острый, как бритва. Он положил на стол папку с бумагами, крякнул и сказал:

— У меня есть кое-что на Кандидова. Вернее, на его отца. Того самого унтер-офицера Филиппова. Он служил в Семёновском полку, в личной охране императора. В 1909 году ездил в Германию с царской семьёй. Что-то там увидел или услышал. И через три дня после возвращения — застрелился. Перед смертью отправил сыну письмо. Вскрыть не успел — письмо перехватила полиция. Но его дочь, Аглая Серебрякова, та самая, которую убили в прошлом году, что-то знала. Возможно, она получила копию. Возможно, эта копия и есть содержимое пропавшей шкатулки.

— А кто украл шкатулку? — спросил Глеб.

— Тот, кто убил Кандидова, — ответил Модест Ильич. — Или тот, кто нанял убийцу.

— Логика, — кивнул Арсений. — Но нам нужны не логика — имена. Кто заказывал убийство чиновника? Кто охотится за письмами? Кто угрожает наследнику?

— Шульц, — вдруг сказала Лёлька. Все обернулись. Она покраснела — от смущения или от напряжения. — Простите, я влезла. Но я перехватила сегодня телеграмму. Случайно. Она была адресована некоему «Э.П.Ш.» и подписана «К.» — тот же шифр, что и в прошлом году. В телеграмме было: «Шкатулка у нас. Следующая цель — Ветров. Ждите приказа».

— Э.П.Ш., — повторил Арсений. — Эраст Петрович Шульц?

— Начальник канцелярии Министерства двора? — удивился Модест Ильич. — Это же ближайшее окружение императора! Если он замешан — у нас проблемы.

— У нас проблемы были всегда, — сказал Арсений. — Теперь они просто обрели имя.

Ночь они провели в чайной — пили чай, строили планы, спорили до хрипоты. Лёлька требовала, чтобы Арсений ушёл в подполье «пока не родится ребёнок». Глеб кричал, что не бросит друга. Колька молчал, но кулаки его сжимались и разжимались с ритмичностью паровой машины. Фёкла утирала слёзы передником — от страха, от жалости, от усталости.

Джек спал у ног Арсения и видел десятый сон о гончих зайцах.

В третьем часу ночи в дверь постучали.

Стук был особый — три коротких, два длинных, пауза, один короткий. Так стучали только свои. Арсений открыл.

На пороге стоял человек в мокром плаще, с лицом, скрытым поднятым воротником. Он откинул капюшон — и Арсений увидел штабс-капитана Челищева. Того самого, который год назад был его врагом. Который подставил его с ножом. Который потом перешёл на его сторону и помог взять барона.

— Ветров, — сказал Челищев хрипло, с одышкой — видно, долго бежал. — Они знают. Шульц знает, что Нестеров был у вас. Через час здесь будет полиция. С ордером на обыск и арест.

— Откуда ты узнал? — спросил Арсений, впуская его.

— Я у них в штабе. Двойной агент, как и прежде. Только теперь — на вашей стороне по-настоящему. — Он сбросил плащ, и все увидели кровь на его рубашке — свежую, ещё не застывшую.

— Тебя ранили?

— Не меня. Нестерова. По дороге сюда его перехватили. Я подоспел, но поздно. Они увели его. Куда — не знаю. Но ищут шкатулку. Думают, что он передал её вам.

— Не передал, — сказал Арсений. — Только план подземных ходов.

— Это хуже, — покачал головой Челищев. — Шкатулка — это политика. А план — это цареубийство. За такие вещи расстреливают без суда. И не только вас — всех, кто связан с вами.

Фёкла перекрестилась. Лёлька побледнела и прижала руки к животу. Глеб вскочил, заслоняя жену.

— Что делать? — спросил Колька.

— Уходить, — сказал Арсений. — Всем. Сейчас. Джек, место.

Пёс вскочил, готовый к бою. Но никто не сдвинулся с места. Все смотрели на Ветрова, ожидая приказа.

— Фёкла, Панкратий, вы остаётесь. Вас не тронут — вы не в списках. Модест Ильич, идите к Гучкову, он должен знать. Глеб, Колька, Лёлька — за мной. Челищев, вы — с нами.

— А если полиция придёт раньше? — спросила Фёкла.

— Тогда скажете, что я уехал в Москву по делам. — Арсений накинул пальто, сунул браунинг в карман. — И запритесь изнутри. Никого не впускайте.

Он вышел на крыльцо. Дождь хлестал в лицо, ветер рвал шляпу. Джек прыгнул в экипаж, за ним — остальные.

— Куда? — спросил Колька.

— К мосту, — ответил Арсений. — К Литейному. Там, где всё началось. Там, где, может быть, всё и кончится.

Лошади рванули. В темноте засвистели полицейские свистки — но поезд ушёл. Погоня только начиналась.

Они мчались по мокрым мостовым, и в голове у Арсения стучали слова Нестерова: «Ваш отец был героем». Теперь он знал правду. Теперь он должен был её доказать. Или умереть, пытаясь.

Джек смотрел на огни, убегающие назад. Пёс не боялся — псы вообще не умеют бояться за себя. Они боятся только за тех, кого любят. А он любил хозяина.

— Держись, — сказал Арсений, хотя никто к нему не обращался.

Впереди, в тумане, уже проступали очертания Литейного моста — чёрные, зловещие, как в ту самую ночь, два года назад. Тогда он был один. Теперь — с семьёй.

Семья — это слабость. И это же — сила.

Арсений Ветров знал это лучше, чем кто-либо.

Глава 2

Утро 24 октября 1913 года Петербург встретил заголовками, от которых у сдержанных обывателей округлялись глаза, а у нервных — сдавали сердца. Газеты, словно сговорившись, вышли с шапками, которые даже месяц назад показались бы нелепой выдумкой:

«ПЕТЕРБУРГСКИЙ ЛИСТОК»: «ГЕРОЙ ИЛИ УБИЙЦА? Частный детектив Ветров подозревается в убийстве сенатского чиновника».

«НОВОЕ ВРЕМЯ»: «ТАЙНЫ СЫСКНОГО БЮРО: Как бывший присяжный поверенный стал главным подозреваемым».

«ГАЗЕТА-КОПЕЙКА»: «БЫВШИЙ ГЕРОЙ — НАСТОЯЩИЙ ПРЕДАТЕЛЬ? Сенсационные подробности дела Кандидова».

«БИРЖЕВЫЕ ВЕДОМОСТИ»: «ВЕТРОВ — НОВЫЙ ЗАГОВОРЩИК? Полиция нашла улики».

Арсений читал эти строки в маленькой комнате, которую снял на ночлег у знакомой Фёклы — бывшей актрисы, снимавшей угол в доходном доме на Песках. Он ушёл из чайной «У Золотого льва» за час до обыска, и правильно сделал: Панкратий потом рассказывал, что полицейские вломились с криками, перевернули всё вверх дном, выломали дверь в подвал, перерыли картошку и ушли, унося с собой старые счета и несколько писем, которые Фёкла хранила от покойного мужа.

— Шаром покатили, — шептал Панкратий в телефонную трубку, когда Арсений позвонил из будки на углу. — Обыскали всё, даже вашу собачью подстилку. Джек чуть не вцепился одному в штанину, но Фёкла его удержала. Пса не тронули — побоялись, что вы заявитесь.

— Где сейчас Джек? — спросил Арсений.

— У нас, в чайной. Фёкла кормит его пирогами и плачет. Глеб заходил, сказал, чтобы вы не появлялись. Он сам придёт, когда стемнеет.

— Передайте ему: встречаемся на старом месте. В час ночи. У Литейного.

— Понял, — вздохнул Панкратий и повесил трубку.

Арсений вернулся в комнату, запер дверь на задвижку и сел к окну. За мутным стеклом текла серая, однообразная жизнь: женщины шли за керосином, дети гоняли тряпичный мяч, дворник скрёб мостовую. Никто из них не знал, что в двух шагах отсюда, в промозглой клетушке, прячется человек, которого вся столица называет убийцей.

Он вынул из кармана план подземных ходов, разложил на столе. Старая, пожелтевшая бумага с восковыми печатями — последнее, что осталось от Нестерова. Где сейчас этот странный чиновник, друг его покойного отца? Жив ли? Челищев сказал: «Его увели». Это могло означать всё что угодно — от тайного ареста до бессудной расправы.

«Нестеров говорил, что у нас общий враг, — подумал Арсений. — И что враг этот остался на свободе после дела барона. Шульц. Эраст Петрович Шульц. Начальник канцелярии Министерства двора. Тот, кто должен был охранять покой императора, сам готовит заговор».

Он закрыл глаза. Перед внутренним взором поплыли лица — барон фон Берг в клетке для подсудимых, Огульцов с простреленным виском, Веселовский под конвоем, Круглов со сломанной рукой. Все они были пешками. Шульц — одна из главных фигур. Но кто за ним?

«Челищев обещал узнать, — подумал Арсений. — Вопрос только — узнает ли до того, как нас всех перебьют».

В час ночи Литейный мост был пуст. Дождь наконец прекратился, но ветер с залива гнал по небу рваные, низкие облака, и луна то появлялась, то исчезала, выхватывая из темноты то клочок пены на воде, то бледный лик гранитного сфинкса у спуска.

Арсений пришёл первым. Он стоял у того самого парапета, где два года назад городовой пытался его предупредить перед выстрелом. Тогда его спас Глеб, сбив снайпера тростью. Теперь Глеб шёл сюда как друг, как сообщник и как человек, который рисковал не только своей свободой, но и будущим своей семьи.

Ветров услышал шаги за минуту до появления. Кто-то шёл со стороны Выборгской — не один, а двое. Он положил руку на браунинг, но тут же убрал: из темноты выступили Глеб и Колька. Кузнец нёс на плече какой-то свёрток, поблескивающий сталью.

— Здравствуй, Арсений, — сказал Глеб, подходя. Он был бледен, под глазами залегли тени — бессонница или ссора с женой. — Читал газеты?

— А ты как думаешь?

— Плохо, — признал Глеб. — Очень плохо. Лёлька в истерике. Она требует, чтобы ты сдался полиции и всё объяснил.

— Чтобы я сдался? Она что, не понимает, что меня убьют по дороге в участок? Или «случайно» застрелят при попытке к бегству?

— Понимает. Но она боится за ребёнка, Арсений. Ей сейчас не до логики. Она хочет, чтобы всё кончилось.

— Всё кончится, — сказал Арсений. — Когда мы возьмём Шульца. А до тех пор — нет.

Колька бросил свёрток на парапет, развернул. Внутри оказались стальные пластины — три пары, каждая толщиной в палец, с хитрыми замками.

— Вот, — сказал кузнец. — Наручники. По вашему заказу. Секретные. Открываются только этим ключом. — Он показал маленький, изогнутый кусок железа, похожий на вязальную спицу. — Три дня ковал. Материал — хромоникелевая сталь. Не сломать, не перепилить, не отмычкой. Для особо опасных.

— Для Шульца? — спросил Глеб.

— Для Шульца, — кивнул Колька. — И для его людей. Если доживём.

Они замолчали. Ветер завывал в опорах моста, и вода в Неве тяжело вздыхала, будто уставшая от всего этого мира.

— Где будешь ночевать сегодня? — спросил Глеб.

— У Фёклы. Там надёжно. — Арсений посмотрел на друга. — Как Лёлька?

— Плачет. Ругается. Требует, чтобы я прекратил с тобой якшаться. Я сказал, что не могу. Она назвала меня предателем. Я ушёл.

— Ты правильно сделал, — сказал Арсений. — Но и её пойми. Она ждёт ребёнка. Для женщины это важнее всех заговоров мира.

— Я знаю. — Глеб отвернулся, закурил. Огонёк папиросы дрожал на ветру, как живой. — Знаешь, что она мне сказала перед уходом? «Ты ставишь Ветрова выше собственного сына». Сына, Арсений! Мы ещё не знаем, кто родится — мальчик или девочка, а она уже назвала его сыном и требует, чтобы я выбирал между тобой и им.

— И что ты выберешь?

Глеб повернулся. Глаза его блестели — от ветра, от бессонницы, от слёз, которых он не показывал.

— Ни то, ни другое, — сказал он твёрдо. — Я выберу правду. Потому что если мы сейчас отступим, то наши дети вырастут в стране, где правят такие, как Шульц. А я не хочу, чтобы мой сын жил в такой России.

Колька молча хлопнул Глеба по плечу. Кузнец не умел говорить красиво, но умел быть рядом — это было важнее любых слов.

— Ладно, — сказал Арсений. — Пора. Завтра у нас будет тяжёлый день.

На следующий день, 25 октября, события закрутились с новой силой.

Утром газеты вышли с продолжением. Кто-то — видимо, из полиции — слил информацию о том, что в квартире Ветрова найден нож со следами крови, совпадающей с группой крови убитого Кандидова.

«РУССКОЕ СЛОВО»: «НОВЫЕ УЛИКИ ПРОТИВ ВЕТРОВА. Прокуратура заявляет: дело раскрыто».

«КОПЕЙКА»: «СЫЩИК СТАЛ ПАЛАЧОМ? Психиатры обсудят вменяемость Ветрова на заседании суда».

Но была и другая новость — та, что заставила Арсения насторожиться. «Правительственный вестник», официальная газета министерства внутренних дел, поместила маленькую заметку:

«Начальник канцелярии Министерства двора Э.П. Шульц убыл в недельную командировку в Царское Село для инспекции охраны императорской резиденции. Временно исполняющим его обязанности назначен статский советник В.А. Лопухин».

— Убыл в командировку, — усмехнулся Арсений, прочитав это. — Сбежал, спрятался, ждёт, пока нас всех переловят.

— А может, он действительно в Царском? — спросил Глеб.

— Может. Но тогда почему Челищев не вышел на связь? Он говорил, что будет докладывать каждый день. Прошло уже двое суток, а от него ни слуху ни духу.

— Его раскрыли, — мрачно предположил Колька. — Или убили.

— Или он снова перешёл на другую сторону, — сказал Арсений. — Нельзя верить двойным агентам. Даже тем, кто кровью клянётся в верности.

Он отложил газету. На столе лежал план подземных ходов, фотография убитого Кандидова, копия телеграммы, перехваченная Лёлькой, и список фамилий, который составил Модест Ильич из архивов.

Список был коротким — шесть человек. Те, кто входил в ближайшее окружение Шульца. Те, кто мог знать о заговоре. Те, кого нужно было допросить, прежде чем они исчезнут или погибнут.

— Мы не можем допрашивать их сами, — сказал Глеб. — Это официальные лица. Нас арестуют при первой же попытке.

— А мы и не будем допрашивать, — ответил Арсений. — Мы будем наблюдать. Следить. Ждать, когда они сделают ошибку.

— Сколько времени у нас есть?

— Не знаю. Может, неделя. Может, день. — Ветров посмотрел на план подземных ходов. — Главное — понять, куда они прячут шкатулку. Если мы найдём её — найдём и доказательства против Шульца.

— А если шкатулка уже уничтожена?

— Тогда мы найдём то, что в ней было. Копии. Черновики. Любые следы.

Колька хмыкнул, почесал затылок.

— Слушайте, — сказал он, — а может, не надо искать иголку в стоге сена? Может, надо поджечь стог — и посмотреть, куда иголка выскочит?

— Это как? — спросил Глеб.

— А так. Пустим слух, что шкатулка у нас. Что Ветров её нашёл и спрятал в надёжном месте. Заговорщики занервничают, начнут действовать — а мы их и возьмём.

— Хорошая идея, — сказал Арсений после паузы. — Рискованная, но хорошая. Если они поверят — они придут к нам сами. Если нет — мы ничего не теряем.

— А как пустить слух? — спросил Глеб.

— Через Фёклу. У неё половые по всему городу. Один шепнёт другому, другой — третьему, и через день об этом будет знать весь преступный Петербург.

— А если слух дойдёт до полиции?

— Тем лучше. Полиция начнёт искать шкатулку у нас, а мы тем временем найдём её у Шульца.

План был дерзким, почти безумным. Но в положении, когда отступать некуда, безумие становится единственной разумной стратегией.

В тот же вечер Арсений позвонил Фёкле из телефонной будки.

— Фёкла Кузьминична, простите за беспокойство. Мне нужна ваша помощь.

— Говори, голубчик, — ответила она, и в голосе её слышалась усталость, но не было страха. — Я и так вся извелась, гадая, жив ли ты.

— Жив. И вам того желаю. Скажите своим половым... пусть шепнут, где надо, что я нашёл ту самую шкатулку. С письмами. И что прячу её у себя в бюро, под половицей.

— Поняла. А что, правда нашёл?

— Нет. Но заговорщики этого не знают.

— Хитро, — одобрительно сказала Фёкла. — А опасно?

— Очень. Поэтому вы будьте осторожны. Если кто начнёт допытываться — делайте вид, что ничего не знаете.

— Я и так ничего не знаю, — усмехнулась она. — Мне мужики редко секреты доверяют. Особенно живые.

Она повесила трубку. Арсений постоял ещё минуту, глядя на запотевшее стекло будки, потом набрал другой номер — Глеба.